- 59 -

«ФОРМА́ЛЬНЫЙ МЕ́ТОД» в литературоведении — метод, утверждающий взгляд на худож. форму как на категорию, определяющую специфику лит-ры и способную к имманентному саморазвитию или подчиненную отвлеченным логико-математич. законам. Отдаленные истоки его восходят к разл. течениям эстетики 17—18 вв., в т. ч. к нек-рым кантианским идеям, но как особое направление он сложился на рубеже 19—20 вв. прежде всего как реакция на методы предшествующего, позитивистски окрашенного лит-ведения (искусствознания), а также на импрессионистич. лит. критику. Начиная с эпохи Просвещения решительно преобладало внимание к духовному содержанию иск-ва; влиятельнейшие направления науки и критики 19 в. рассматривали форму преим. как средство объективации этого содержания. Поворот произошел сначала в русле музыковедения (Э. Ганслик) и особенно в искусствоведении (Г. Вёльфлин), откуда шло наибольшее влияние на становление «Ф. м.» в зап.-европ. лит-ведении. В дальнейшем его развитию содействовало перенесение в лит. теорию (без достаточного учета ее специфики) идей новой, структурной лингвистики (начиная с трудов И. А. Бодуэна де Куртенэ и Ф. де Соссюра), а также широкое распространение разл. видов формализма в лит-ре и иск-ве. Эти стимулы развития «Ф. м.» в неодинаковых его ответвлениях (присущих различным направлениям и школам в литературоведении 20 в.) сказались в разной степени.

В нем. искусствознании, не порывавшем связи с классич. эстетикой, гл. роль сыграл исторически необходимый поворот к пристальному анализу худож. формы. В основе формально-типологич. метода Вёльфлина (позднее назв. «историей искусства без имен») лежало представление о развитии живописи как эволюции «зримых форм». Т. о., «героями» исследований Вёльфлина стали изобразительно-пластич. закономерности организации худож. формы, как-то: линейная и живописная, плоская и глубинная манера, закрытая форма — форма открытая, многообразие — единообразие, абсолютная ясность — относит. ясность, где члены полярных пар являются выражением двух стилей — раннего Возрождения и барокко.

Формально-типологич. метод был применен в теории лит-ры О. Вальцелем при сравнит. изучении произв. живописи, музыки и лит-ры. Взамен выяснения биографич. и общественно-лит. обусловленности творчества, столь характерного для культурно-историч. и психологич. школ, Вальцель обосновывает принцип имманентного изучения внутр. закономерностей худож. произв. При этом методика традиц. «описательного

- 60 -

формализма» уступает место «высшей математике формы», констатирующей законы оформления словесного иск-ва (в духе Вёльфлииа).

Труды Вальцеля и его последователей содействовали разработке формальной типологии лит. стилей и одновременно становлению продуктивного в 20 в. понятия «содержательность формы», согласно к-рому форма несет в самой себе внутреннее содержание, адекватное мироощущению творца. Однако, миросозерцательный, «содержательный» аспект формы трактовался сторонниками формально-типологич. изучения обычно вне-исторически.

«Ф. м.» в лит-ведении был представлен в 20-е гг. изучением «морфологии романа» (В. Дибелиус), описанием формальных приемов лит. школ (О. Флешенберг и нем. «реторики»), а также исследованием языковой стилистики (Л. Шпитцер), где стилистич. вкусы и предпочтение понимаются только как выражение личности писателя.

Методич. принципы ряда разновидностей «Ф. м.» на Западе сводились к «пристальному чтению» худож. произведения при игнорировании всех «внелитературных» компонентов. Итоги его развития — утверждение статистич. описат. методики в науке о лит-ре, отказ от генетич. и эволюц. подхода к ее предмету, от сравнит. и историч. метода.

В 20—30-х гг. «Ф. м.» пытается обновиться, сближаясь с «семантическим анализом» А. А. Ричардса, объединявшего «глубинную психологию» в духе З. Фрейда и принципы отвлеченно-формального анализа. Обновленная методика, получившая в Англии и США название «новой критики» (сер. 30-х — 50-е гг.), стремится изолировать художника и его творчество от историч. и обществ. среды, провозглашая абсолютную автономность творч. процесса. «Новая критика» устраняется от историко-лит. и биографич. контекста произв., стремясь к «закрытому прочтению» текста (Ф. Р. Ливис, К. Брукс, а также родственные англо-саксонской «новой критике» идеи Г. Башлара — см. т. 9), к вытекающему отсюда «искусству интерпретации», вследствие к-рого критик обретает право на расширенное — «многозначное толкование произведения». Научное обоснование методика «интерпретации» текста получает в 40—50-е гг. в трудах ряда нем. и швейц. ученых, в частности В. Кайзера (см. т. 9) и Э. Штайгера. «Интерпретация», содействуя выявлению внутренней структуры произв., особенно композиционно-стилистической, игнорирует историко-литературный процесс и его объективные закономерности.

Существенно иное по генезису и методологии представляет собой т. н. формальная школа в России (сер. 1910-х — сер. 1920-х гг.). Не будучи организационно единым направлением, она слагалась прежде всего из сторонников ОПОЯЗ’а (первоначально находившегося в непосредственном контакте с практикой рус. футуризма и ЛЕФ’а), а также из ряда ученых, сотрудничавших с ними в нач. 20-х гг. в Гос. ин-те истории иск-в (В. М. Жирмунский, В. В. Виноградов, Б. В. Томашевский, С. И. Бернштейн, Б. М. Энгельгардт и др.), но не разделявших мн. установок ОПОЯЗ’а. Близки «формальной школе» были члены Моск. лингвистич. кружка, особенно Р. О. Якобсон и Г. О. Винокур. (Подробно о рус. «формальной школе» см. в ст. ОПОЯЗ.) Общим для рус. сторонников «Ф. м.» было стремление преодолеть характерный для лит-ведения того времени в разл. его направлениях дуализм формы и содержания, что выразилось в представлении о «форме» как единств. реальном носителе специфики иск-ва и отнесении содержания к «внехудожественной» категории и в сведении формы преим. к «поэтическому языку», обладающему «имманентными» законами развития и независимому от др. внелитературных «рядов». Возникнув как реакция

- 61 -

на импрессионизм символист. критики и академич. эклектизм предшествующих теоретико-лит. направлений, оспаривая методологию культурно-историч., психологич. и социологич. школ, «формальная школа» отвергла их подход к лит-ре как «умозрительный», «ненаучный». Ее же собств. науч. принципы страдали узостью, механицизмом и нередко статичностью [напр.: произв. — сумма приемов; прием — единств. «герой» изучения лит-ры; предмет лит-ведения — не лит-ра, а литературность; произв. не имеет непосредств. связи с судьбой и личностью творца, а тем более с жизнью и идеологич. направлениями; развитие лит-ры совершается путем «автоматизации» приемов и «остранения» (психологич. обновления), путем отвлеченного «новаторства»]. Тем не менее сосредоточение внимания на вопросах худож. формы (особенно «поэтической речи» в ее противопоставлении практич. речи) и поворот к «точным» — статистич., лингвистич. и стиховедческим — приемам ее изучения дали продуктивные результаты в исследовании ряда ранее не изученных вопросов в трудах, посв. стилистич. формам речи и языка (Виноградов), рифме, метрике и композиции стиха (Жирмунский), соотношению семантики и стиховой конструкции (Ю. Н. Тынянов), синтаксиса и интонации (Б. М. Эйхенбаум), ритма и метра (Томашевский), языковому новаторству футуристов (Винокур), сюжетосложению (В. Б. Шкловский), произносительно-слуховой интерпретации худож. речи (Бернштейн), системному описанию волшебной сказки (В. Я. Пропп), принципам фонологич. изучения стиха и стилистич. семантике (Якобсон) и др. На протяжении 20-х гг. были выдвинуты идеи, ставшие актуальными в развитии теории информации, семиотики, машинного перевода.

В 20-е гг. усилилось размежевание разл. групп и отд. представителей внутри рус. «формальной школы». Результатом явились отказ от узости первонач. доктрины сторонников ОПОЯЗ’а и их переход на новые позиции. Поворотным пунктом стали работы Тынянова и Проппа, к-рые ввели в теорию понятие лит. «функции» — разнозначности одних и тех же элементов в разные лит. эпохи. Тем самым был сделан существ. шаг — отказ от сведения произведения к «сумме приемов»; элементы лит. произв. не суммируются, а соотносятся; приемы постигаются не изолированно, а в меняющемся динамич. соотношении между собой и со всей лит. системой. (К сходным выводам пришел в Чехии Я. Мукаржовский и др. представители Пражского лингвистического кружка, содействовавшего углублению функциональности и системности стилистич. анализа.) Следующим этапом явилось рассмотрение внутрилит. систем в контексте лит. быта, профессионализации лит-ры, определ. социальной среды, к-рые в свою очередь системны. Методология сторонников «формальной школы» этих лет может быть названа «функциональной поэтикой». Дальнейшая эволюция видных сов. ученых, разделявших в первые послереволюц. годы принципы «Ф. м.», характеризуется расширением и углублением их науч. мировоззрения; они приходят к более широкому и универсальному науч. методу постижения формы и содержания в их единстве. Существ. воздействие на эту эволюцию оказало научное «противодействие» таких ученых, как М. М. Бахтин, Б. А. Ларин (см. т. 9), О. М. Фрейденберг, Л. В. Щерба, сотрудники ГАХН. На судьбу рус. «формализма» оказали влияние также дискуссии сер. 20-х гг. (см. в ст. ОПОЯЗ).

В 50—60-е гг. «Ф. м.» на Западе, стараясь избежать кризиса, характерного для амер. «новой критики» или ОПОЯЗ’а, обычно дополняется разл. философско-эстетич. концепциями [напр., экзистенциализмом у Штайгера, Р. Уэллека, социологизмом у Л. Голдмана (см. 9 т.) и др.]. Ряд принципов рус. «формальной школы»

- 62 -

в преобразованном виде с учетом системно-функциональных аспектов получил развитие в той разновидности структурализма, к-рая представлена новейшими работами Р. Якобсона и его учеников и характеризуется сосредоточенной разработкой теории поэтич. речи на основе лингвистич. методов (подчас преувеличивая в поэтич. анализе роль законов грамматики в их отвлеченно-математич. интерпретации). Литературоведы «тартуской школы» во главе с Ю. М. Лотманом стремятся преодолеть односторонности предшественников расширением функциональной поэтики, подключением связей худож. текста с историей лит-ры, культурой класса и нации, но, как правило, схематизируют текст и связи, создавая слишком жесткую структуру.

Очевидно «Ф. м.» объединяет существенно разные явления; поэтому нередко разграничивают «Ф. м.» как таковой (обостренное внимание к литературной форме, напр., у Вальцеля, Шпитцера, Штайгера, переходящее подчас в попытки изолированного постижения ее), и последоват., а иногда и воинствующую формалистическую методологию (напр., ранний ОПОЯЗ, отд. структуралисты из журн. «Тель Кель» и др.), к-рая по сути дела полностью сводит художественность лит-ры к форме, а в качестве решающей основы лит-ры выдвигает принцип отвлеченно-психологич. обновления формы как самоцель. Формализм в лит-ведении обычно возникает и оживляется в связи с активизацией авангардистских и неоавангардистских течений, к-рые поставляют ему адекватный объект исследования; авангардистские произв. созданы по методу, теоретич. слепком к-рого является формалистич. методология.

Претензии сторонников «Ф. м.» на исчерпывающее раскрытие худож. сущности лит-ры беспочвенны, т. к. сущность и ценность лит-ры непостижимы вне органич. единства содержания и формы (см. Форма и содержание). «Ф. м.» без его крайностей, т. е. как изучение лит-ры на уровне формы, важен и необходим как момент науч. исследования (напр., в изучении сюжетно-композиц., словесного и ритмического строения лит-ры), но при условии ясного осознания границ этого «момента» по отношению к задаче всестороннего, целостного и комплексного постижения лит-ры.

Лит.: Ганслик Э., О музыкально-прекрасном, М., 1895; Зиммель Г., Кант и совр. эстетика, пер. с нем., [СПБ, 1904]; Медведев П. Н., Формализм в зап.-европ. искусствоведении, в его кн.: В лаборатории писателя, Л., 1971; К спорам о формальном методе, «Печать и революция», 1924, № 5 (есть ст. А. В. Луначарского); Шор Р., «Формальный метод» на Западе, в сб.: Ars poetica, в. 1, М., 1927; Жирмунский В. М., Новейшие течения историко-лит. мысли в Германии, в сб.: Поэтика, в. 2, Л., 1927; его же, Предисловие, в кн.: Проблемы литературной формы. Сб. статей, Л., 1928; Волошинов В. Н., Марксизм и философия языка, М., 1930; Вейман Р., «Новая критика» и развитие бурж. лит-ведения, пер. с нем., М., 1965; Фридлендер Г. М., К критике методологич. концепций совр. бурж. лит-ведения, в кн.: Вопросы методологии лит-ведения, М. — Л., 1966; Ивлев Д., Формальная школа и проблема единоцелостного анализа худож. произв., в кн.: Актуальные проблемы теории и истории лит-ры 20 в., Уч. зап. аспирантов Латв. гос. ун-та им. П. Стучки, т. 5, Рига, 1966; Машинский С., Борьба с формализмом и вульгарной социологией в сов. критике и лит-ведении, в кн.: Из истории сов. эстетич. мысли, М., 1967; Жолковский А. К., Щеглов Ю. К., Из предыстории сов. работ по структурной поэтике, «Уч. зап. Тартуского гос. ун-та», в. 198, 1967; Леонтьев А. А., Исследования поэтич. речи, в кн.: Теоретич. проблемы сов. языкознания, М., 1968; Сухих С. И., О судьбах рус. формализма (рус. формализм в оценке заруб. критики), «Уч. зап. Горьковского гос. ун-та», т. 79, 1968; Шкловский В., Тетива. О несходстве сходного, М., 1970; Б. Л. Пастернак — критик «формального метода», «Уч. зап. Тартус. гос. ун-та», в. 284, 1971; Кожинов В., История лит-ры в работах ОПОЯЗ’а, «ВЛ», 1972, № 7; Типсин Н. Н., Критика формалистич. тенденций в сов. эстетике 20-х гг. Эстетика ОПОЯЗ’а, Л., 1973; Jakobson R., Vers une science del’art poetique, «Les lettres françaises», 1966, 10—16 fevr.; Pomorska K., Russian formalist theory and its poetic ambiance. Mouton. The Hague-Paris, 1968; Wellek R. and Warren A., Information on Russian formalism, в их кн.: Theory of literature, 3 ed., N. Y., 1962; Jameson F., The Prison-House

- 63 -

of language. A critical account of structuralism and Russian formalism, Princeton — N. Y., 1972. См. также лит. к ст. «Новая критика», ОПОЯЗ, Пражский лингвистический кружок.

Д. Лидов, П. К. Соскребышев.