439

РУ́ССКАЯ ЛИТЕРАТУ́РА. Народнопоэтическое творчество. Русский фольклор не только исторически предшествовал Р. л., но и на протяжении многих веков продолжал существовать и развиваться параллельно с ней, питая ее и вместе с тем заимствуя из нее. В 19 в. Россия была одной из немногих стран Европы, в к-рой фольклор жил еще полнокровной жизнью. Мастера фольклора рус. Севера, Поволжья, центр. областей Европ. части СССР, Сибири донесли замечательные традиции нар. устного поэтич. творчества до сов. времени.

Рус. фольклор формировался в процессе сложения древнерус. народности, а затем рус. нации на основе традиций древних слав. племен и их историч. предшественников. До возникновения письменности и лит-ры на Руси фольклор был единственным видом словесно-худож. творчества, формой нар. памяти и нар. знаний, публицистикой народа, выражением нар. мировоззрения. В фольклоре проявлялось политич. и социальное мышление народа, он сопровождал любые праздники и обряды. Письменность и лит-ра с момента своего возникновения стали достоянием верхних социальных слоев общества. Эстетич. потребности общества в целом еще долгое время были связаны не только с литературной, но и с устной традицией. В поздне-феод. период устное поэтич. творчество делается в основном достоянием трудовых нар. масс. Трудовой народ был не только осн. создателем фольклора, но и средой, хранившей нац. фольклорные традиции. Лит. формы творчества были недоступны народу и не могли приобрести массовый характер. Осознание лит-ры как особого рода духовной деятельности и признание авторского права на текст содействовало расширению круга литераторов-профессионалов. Творцы и исполнители фольклора, как правило,

440

не профессионализировались; они оставались крестьянами, рабочими, ремесленниками, солдатами и т. п.

Осн. жанры рус. фольклора составляли две большие группы — устная нар. проза (сказки и несказочные жанры — предания, легенды, побывальщины и др. устные рассказы) и нар. песенные жанры (эпич. песни — былины, историч. песни; сюжетные песни неэпич. склада — баллады и романсы; обрядовые песни — колядки, подблюдные, веснянки, троицко-семицкие и др.; лирич. песни и частушки), нар. драма. Рус. фольклор, как и фольклор нек-рых др. народов, почти не знал стихотв. жанров непесенного характера. Исключение составляет только нек-рая часть ритмизованных, иногда рифмованных пословиц и поговорок, прибаутки (напр., т. н. детские «потешки»), присловия (напр., приговоры свадебных дружек) и связанный с ними «раек». Несколько особняком стоят заговоры (иногда ритмизованные), причитания, стихотворные по форме, но отличающиеся особой манерой исполнения — протяжным речитативом. Духовные стихи выделяются специфич. тематикой (нравственные и социальные проблемы на религ. материале) и поэтич. особенностями.

Героич. и патриотич. тема нашла высокое худож. воплощение в эпич. песнях — былинах, формировавшихся в период борьбы рус. народа с татаро-монг. нашествием и возникновения нац. гос-ва. Архаич. формы эпики (предания о великанах, древнейшая богатырская сказка, историч. баллады, известные в фольклоре др. народов) играют при этом меньшую роль. Для рус. историко-песенного фольклора характерна особая популярность сюжетов, связанных с крест. антифеод. восстаниями 17—18 вв. Рус. фольклору свойственны развитые формы обрядовой поэзии (календарно-обрядовые песни аграрного цикла и причитания), богатая традиция волшебной и социально острой бытовой сказки при несколько меньшем развитии сказок о животных, сюжетное и поэтич. богатство т. н. «долгой» песни, на позднем этапе — частушки, развитые формы драматизированной календарной и свадебной обрядности и сравнительно меньшая популярность нар. драмы.

Сложен и менее изучен жанровый состав рус. рабочего фольклора, органически связанного в своих истоках с крест. фольклором и фольклором гор. низов. Только в последние десятилетия 19 в. стали развиваться жанры, отличные от традиционных: песня (пролет. гимны, марши, своеобразные лирич. и сатирич. песни), рабочая частушка, политич. куплет, сливавшиеся с революц. песней лит. происхождения. Для рус. фольклора характерна четкая жанровая дифференциация и выработанность специфич. поэтич. особенностей каждого жанра. Вместе с тем в нар. традиции нек-рые группы жанров, близкие по своей социально-бытовой функции, сливались в более обширные группы (напр., предания, легенды, побывальщины и устные рассказы). Жанры рус. народно-поэтич. творчества в разные историч. периоды получали большее или меньшее развитие. Исторические песни стали особенно активно развиваться с 16 в., рекрутские песни и причитания — с возникновением регулярной рекрутчины (нач. 18 в.), частушки становятся особенно важным явлением нар. поэзии со 2-й пол. 19 в. Уже в 1-й пол. 19 в. в губерниях Центр. России начинает оскудевать былинная традиция, еще очень богатая на рус. Севере, на Дону, в ряде районов Сибири; со 2-й пол. 19 в. и особенно в сов. время постепенно исчезают из нар. репертуара мн. виды обрядовой поэзии (песни, причитания, заговоры), духовные стихи, религ. легенды, полные суеверия побывальщины и др.

Рус. фольклору свойственно не только жанровое многообразие, но и историч. многослойность народно-поэтич. репертуара каждой конкретной эпохи. Так, в сер. 19 в. в одних и тех же рус. деревнях можно было услышать и древние заговоры, и аграрные заклинательные

441

песни, восходящие к эпохе перехода восточнослав. племен к земледелию, и духовные стихи, занесенные на Русь вместе с христианством (т. е. не ранее 10—11 вв.), и былины, в к-рых отразилась древнекиевская Русь (11—12 вв.), а также борьба русских с татарами (13—16 вв.), и более поздние песни о Степане Разине (17 в.) и Емельяне Пугачеве (18 в.), о Крымской войне 1853—56 и т. д. Они продолжали бытовать не в силу историч. инерции, а потому что воспринимались обобщенно и актуализировались в сознании исполнителей и их слушателей. Важнейшей особенностью рус. фольклора 17—19 вв. была выработанность общенационального, особенно песенного репертуара (значительно бо́льшая, чем, напр., в Германии или Италии) и его специфич. черт при сохранении локальных (областных) различий и вариантов, восходящих к периоду феод. раздробленности. Эти различия определялись своеобразием развития отд. областей на обширной территории расселения русских, бытовыми контактами с соседними народами, близостью рус. фольклора к фольклору других восточнослав. народов — украинцев и белорусов.

Самые ранние записи отрывков из фольклорных текстов (заговоры, загадки, песни) найдены на т. н. берестяных грамотах; более или менее полное и регулярное записывание фольклора началось со 2-й пол. 17 в. Приемы научной записи вырабатывались в 18 в. и в 1-й пол. 19 в. Особую ценность представляют сб-ки былин «Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым» (1804, 2-е изд. 1818), «Песни, собранные П. Н. Рыбниковым» (1861—67), «Онежские былины» (1873) А. Ф. Гильфердинга, сб. «Народные русские сказки» (в. 1—8, 1855—64) А. Н. Афанасьева, сб. «Песни, собранные П. В. Киреевским» (в. 1—10, 1860—1874), «Великорусс в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках, легендах и т. п.» (в. 1—2, 1898—1900, изд. не завершено) П. В. Шейна, «Великорусские народные песни» (т. 1—7, 1895—1902) А. И. Соболевского, сб. «Причитания Северного края» (ч. 1—4, 1872—85), сост. Е. В. Барсовым, и др. Фольклористика располагает сведениями об именах и судьбах создателей и исполнителей рус. фольклора гл. обр. с сер. 19 в. Особенно одаренными сказочниками были: А. К. Новопольцев, Ф. И. Аксаментов, Н. О. Винокурова, М. М. Коргуев, Ф. П. Господарев, А. К. Барышникова, Е. И. Сороковиков (Магай); сказителями былин — Т. Г. и И. Т. Рябинины, В. П. Щеголенок, М. Д. Кривополенова, Г. А. Якушев, Ф. А. Конашков, А. М. и М. С. Крюковы; исполнительницами причитаний — И. А. Федосова, Н. С. Богданова, А. М. Пашкова, М. Р. Голубкова.

Рус. писатели, начиная от авторов древнейших рус. летописей, автора «Слова о полку Игореве», опирались на рус. фольклор, активно использовали его в своем творчестве. К фольклору обращались писатели разных политич. и эстетич. устремлений. В 18—19 вв. особенно обострился интерес к нему как к важнейшему элементу нац. культуры. Объективно это было проявлением борьбы за нац. традиции и их понимание. Обращение к фольклору сыграло значит. роль в сложении нац. системы стихосложения, в осознании и выработке нац. особенностей новой Р. л., в худож. обогащении ее и освоении ею приемов изображения нар. быта, в борьбе за традиции вольнолюбия и патриотизма.

В свою очередь, в репертуар нар. масс, особенно с конца 18 в., все больше проникают лит. произведения (напр., «Стонет сизый голубочек» И. И. Дмитриева, «Выйду я на реченьку...» Ю. А. Нелединского-Мелецкого, «Среди долины ровныя» А. Ф. Мерзлякова, «Смерть Ермака» К. Ф. Рылеева, «Узник» и «Смотрю как безумный на черную шаль» А. С. Пушкина, стихи М. Ю. Лермонтова, песни А. В. Кольцова, Н. А. Некрасова). Этот процесс становится особенно интенсивным

442

в конце 19 — нач. 20 вв., в пору бурного развития рус. революц. песни, и широко развертывается в сов. время (песни Д. Бедного, М. В. Исаковского, А. А. Суркова, А. И. Безыменского, М. Голодного, В. И. Лебедева-Кумача, М. А. Светлова, Е. А. Долматовского и др.). В связи с демократизацией культуры, осуществлением подлинной культурной революции фольклор в СССР становится одной из форм массовой поэтич. деятельности наряду с другими совр. формами (самодеятельное лит. творчество, клубная самодеятельность). Он испытывает все возрастающее воздействие лит-ры. Характерен также процесс развития индивидуального творчества фольклорного и лит. типа на почве фольклорной традиции (поэтич. деятельность сказителей М. С. Крюковой, М. Р. Голубковой, А. М. Пашковой и др.).

Рус. фольклористика сложилась как наука в 19 в. и является одним из наиболее значит. отрядов междунар. науки о фольклоре. Большую роль в ее развитии сыграли Ф. И. Буслаев, А. Н. Веселовский, А. Н. Пыпин, А. А. Потебня. Заметное влияние на нее оказала передовая революционно-демократич. мысль 19 в. Большое значение для развития марксистской фольклористики в России имели статьи и речи М. Горького. В сов. время работы В. М. Жирмунского, М. К. Азадовского, Б. М. и Ю. М. Соколовых, Н. П. Андреева, В. Я. Проппа и др. приобрели всесоюзный и междунар. авторитет. См. Фольклористика, Народное поэтическое творчество.

К. В. Чистов.

Древнерусская литература. Охватывает период с 11 по 17 вв. и отражает идеологию восточнослав. ср.-век. феодального общества. Она возникла в Киевской Руси в условиях образования раннефеод. христианского гос-ва как общее достояние развившихся впоследствии рус., укр. и белорус. народов. Усвоение новой религии и церковнослав. письменности сопровождалось перенесением на Русь при болг. посредстве осн. памятников раннехристианской и визант. лит-ры: библейские книги, сочинения отцов церкви, жития святых. В этот поток книжности входили и апокрифы («Хождение Богородицы по мукам» и др.), визант. историография («Хроника» Иоанна Малалы с повестью о Троянской войне), естественнонауч. сочинения, произв. болг. духовной лит-ры («Шестоднев» Иоанна и др.), чехо-моравской (княжеские жития Вячеслава и Людмилы), переводы лат. церк. памятников. Одновременно на Руси переводятся с греч. яз. визант. хроники (Георгия Амартола, Синкелла), эпос («Девгениево деяние»), «Александрия», «История Иудейской войны» Иосифа Флавия, с древнеевр. переводится книга «Есфирь», хронология «Иосиппон», с сирийского — повесть об Акире Премудром. Зарождающаяся др.-рус. лит-ра занимала срединное положение между лит-рами Востока и Запада, к-рые вводили ее в круг междунар. культурных интересов. Освоение памятников иностр. лит-р сопровождалось у др.-рус. книжников творч. отношением к переводу. Со 2-й четв. 11 в. начала развиваться оригинальная лит-ра (летописание, агиография, проповедь). В «Слове о законе и благодати» митрополит Иларион с риторич. искусством, не уступавшим визант. красноречию, трактовал проблемы превосходства христианства над язычеством, крещения Руси и ее величия среди др. народов. Киевское и новгородское летописание было проникнуто идеями гос. строительства. Монахи-летописцы обращались к преданиям языческого фольклора, придававшим летописанию поэтич. характер. Нестор пришел к осознанию нац. единства восточнослав. племен, их родства со всеми славянами. Летописание совмещало задачи историч., публицистич. и худож. повествования. «Повесть временных лет» (ок. 1113) Нестора приобрела значение самой выдающейся хроники европ. средневековья. Житийная лит-ра формировалась на основе визант. и чеш. традиций, но насыщалась актуальной политич. и

443

религ. проблематикой. Первыми ее героями стали князья-святые («Жития Бориса и Глеба»), а затем уже подвижники церкви («Житие Феодосия Печерского»). В агиографии впервые в условно-схематич. форме изображаются внутр. переживания человека, намечается различие характеров.

В период феод. раздробленности и усиления половецкой экспансии (12 в.) в каждом из др.-рус. княжеств образуются свои лит. центры. Новгородские летописи отличаются документально-деловым характером и посвящаются преим. политич. и хозяйств. жизни торгового города. Галицко-Волынское летописание превращается в тенденциозное жизнеописание местных князей (Романа, Даниила) как врагов боярства. Владимирская летопись проникается идеями нового объединения Руси вокруг северных центров, прославляет идеалы самодержавной княжеской власти (князей Андрея Боголюбского, Всеволода), сближается с церк. лит-рой, что создает идеологич. основы развития лит-ры Моск. княжества. Эти тенденции встречают сильное сопротивление представителей старых идеалов уже утраченного гос. могущества во главе с Киевом. Киевское летописание продолжает держаться общерус. традиций, протестует против княжеских войн, создает воинские повести о борьбе с внешними врагами. В автобиографич. «Поучении» к детям по традиции визант. и зап.-европ. монархов князь Владимир Мономах стремится воссоздать для потомства образ справедливого правителя, опытного хозяина, примерного семьянина. Патриотич. идеи выражаются и в новом для др.-рус. лит-ры, но общераспространенном в средневековье жанре паломничества; игумен Даниил пишет в своем «Хождении», как он молился за Русь у гроба господня и был почетно принят иерусалимским королем Балдуином. Общерусскую религ. и политич. направленность сохраняла торжеств. проповедь (поучения Кирилла Туровского, Климента Смолятича), достигшая виртуозного стилистич. совершенства. Патриотич. идеалы и поэтич. культура Киевской Руси нашли наилучшее воплощение в «Слове о полку Игореве» (1185—87), к-рое вошло в круг великих эпич. памятников христианского средневековья («Песнь о Роланде», «Песнь о Нибелунгах», «Песнь о Сиде», «Витязь в барсовой шкуре» Руставели и др.). Христианские представления эпохи объединились в «Слове» с опоэтизированными пережитками язычества, что послужило основой для слияния в его стиле худож. традиций лит-ры и фольклора.

С конца 12 в. возникает новое оживление рус.-слав. сношений. Др.-рус. лит-ра возвращает болг. лит-ре греко-слав. памятники, утраченные ею вследствие визант. завоевания («Кормчая», «Синодик», «Пчела», «Историческая Палея» и др.). Болг. и серб. лит-рам передаются переводные (повесть об Акире Премудром) и оригинальные произв. («Служба Борису и Глебу», «Слово о законе и благодати», «Житие Феодосия Печерского», два поучения Кирилла Туровского).

Монголо-тат. завоевание надолго задержало развитие др.-рус. лит-ры, ослабило ее междунар. лит. связи. Однако творчество поддерживается лит. наследием Киевской Руси с его высокими гос. идеями и развитыми поэтич. традициями. В повестях о тат. нашествии писатели пытаются осознать трагедию Руси как «гнев божий» за «грехи», в числе к-рых, в особенности в блестящих проповедях Серапиона Владимирского, значились и феод. распри. Лит-ра пробуждает нац. чувства порабощенного народа в «Слове о погибели Рускыя земли», патриотич. идеи в «Житии Александра Невского», отразившего агрессию нем. рыцарей, и в «Житии Довмонта Псковского», победителя ливонских рыцарей. Севернорус. писатели опирались на киевское наследие и в религ.-бытовой тематике. На основе лит. переписки между владимирским епископом Симоном, киево-печерским

444

монахом Поликарпом и игуменом Акиндиным возникает Киево-Печерский патерик. А. С. Пушкин писал об этом первом др.-рус. сборнике нравоучит. новелл, отметив в них прелесть простоты и вымысла. В произв. севернорус. писателей впервые обнаруживается интерес к незнатному человеку как личности и к реальному быту. Эти тенденции по-новому отражаются в «Молении Даниила Заточника», обращающегося к князю за заступничеством, пересыпающего свою речь книжными афоризмами и нар. пословицами. «Моление» превращается в памфлет, направленный против боярства, отстаивающий идеалы небогатого, но образованного дворянина, сторонника сильной княжеской власти.

В 14—15 вв. в моск. летописях («Троицкая летопись», «Свод Фотия» и др.) и в агиографии («Житие митрополита Петра») выдвигается проблема возвышения Моск. княжества как нового объединителя рус. земель. Летописи отражают процесс новой циклизации нар. эпоса (былины об Александре Поповиче и др.). Рус. «Хронограф» впервые целостно излагает всемирную и рус. историю. Повести о Куликовской битве (1380) восхваляют моск. князя Дмитрия Донского как объединителя Руси в борьбе с татарами. В этих повестях продолжается развитие традиций «воинской» поэтики, намечается сближение нар.-эпич. стилистики с церк. патетикой. «Задонщина» насыщается обновленными образами «Слова о полку Игореве».

Постепенно в областных лит-рах начинают отражаться события нац. значения. Общерус. патриотизмом и интернациональным дружелюбием проникнуто «Хождение за три моря» тверского купца Афанасия Никитина, первого рус. путешественника в Индию (1466—72), привнесшего в лит-ру стиль путевых заметок, написанных простым рус. языком. В новгородской лит-ре создается цикл повестей, отличающихся сочетанием фантастики с документально-бытовой обстоятельностью (повести о посаднике Щиле, о путешествии Иоанна на бесе в Иерусалим, о конце Новгорода и др.), в к-рых защищались идеи новгородской независимости. И после присоединения Новгородской республики к Моск. княжеству продолжались еще традиции местного приоритета («Повесть о новгородском белом клобуке»). Лирически скорбной повестью — «Плачем» откликнулись псковичи на завоевание города моск. князем.

С 15 в. вновь укрепляются междунар. лит. связи Руси, проявляется интерес к популярным зап.-европ. фольклорно-лит. сюжетам. Интерес к личности с ее внутр. жизнью выходит за пределы памфлетной формы и вызывает появление сюжетных повестей, основанных на соединении традиционно житийных и фольклорных мотивов с новыми легендарно-историч. сюжетами. В «Житии о Петре и Февронии», рассказывающем о трогательной любви муромского князя и его жены — дочери крестьянина, используются распространенные у мн. народов мотивы борьбы героя со змеем-соблазнителем, волшебного исцеления и др. Повесть свидетельствует об усилившемся процессе отделения худож. лит-ры от церковной книжности.

В атмосфере возвеличения моск. централизаторской политики житийная лит-ра насыщается торжеств. риторикой («извитием словес») под воздействием второго южнослав. влияния, принесенного болг. и серб. писателями (Киприан, Пахомий Логофет). Крупнейшим рус. представителем этого нового стиля был Епифаний Премудрый, автор житий Стефана Пермского и Сергия Радонежского. Ему впервые удалось отобразить контрасты психологич. переживаний как неодолимых сил, охватывающих людей по божественному произволению. Возобновившаяся переводч. деятельность ввела в др.-рус. лит-ру сербскую «Александрию», хронику Манасии, повесть о Дракуле, восходящую к древнеинд.

445

«Панчатантре», повесть о Стефаните и Ихнилате. В 16 — нач. 17 вв. были переведены ср.-век. книги «Аристотелевы врата», «Луцидариус» и «Троянская история» итал. писателя Гвидо делле Колонне. Большое культурное значение приобретает начало книгопечатания. В Москве Иваном Федоровым издается «Апостол» (1564) и «Часовник», послуживший учебной книгой.

С укреплением моск. самодержавной государственности и падением Византии (1453) к нач. 16 в. вновь возрастают официозно-публицистич. тенденции, а зародившееся ранее внимание к личности ослабевает. В повести Нестора Искандера о взятии Царьграда турками, в сказаниях о Вавилонском царстве, о князьях Владимирских, в послании старца Филофея к великому князю Василию, в новой редакции «Хронографа» (1512) о Руси и о русских говорится как о преемниках Византии и оплоте православного христианства. Создается концепция Москвы — третьего Рима, к-рая должна была знаменовать появление новой мировой империи. Подобной провиденциальной идеологией проникается и обширная «Никоновская летопись», а «Летописец начала царства» уже прямо восхваляет деяния царя Ивана Грозного. «Казанская история», повествующая о покорении казанского ханства (1552), обновляет традиции красочной «воинской» беллетристики, соединяя лит. приемы изобразительности с фольклорными мотивами. По мере укрепления деспотизма Ивана Грозного лит-ра все более сосредоточивается на разработке изощренных риторич. приемов идеализации его личности, как и всей династии Рюриковичей («Книга степенная царского родословия»). Пр-во и церковь поощряют обширные коллективные лит. начинания, направленные к регламентации религ., обществ., домашней жизни подданных («Великие Четьи Минеи» митрополита Макария, «Стоглав», «Домострой»). Острая лит.-публицистич. борьба вокруг вопросов о пределах царской власти и гос. политике, социальных интересов вотчинного боярства и служилого дворянства приводит к расширению лит. жанров и видоизменению стилей. Документальные «послания» и «челобитные» превращаются в злободневные памфлеты и аллегорич. сказания на политич. темы. В сказаниях о царе Константине и о Магмет-салтане Иван Пересветов прославляет политику царской «грозы» и осуждает бояр. Царь Иван и князь Курбский обмениваются взаимнообличит. посланиями, в к-рых сталкиваются традиц. книжные стили с меткой разговорной речью.

К нач. 17 в. в обстановке «смутного времени» польско-шведской интервенции и крест. восстаний лит. развитие вновь замедляется. Но уже в 20-х гг. 17 в. по мере нормализации обществ. жизни появляются значит. историографич. соч. Авраамия Палицына, Катырева-Ростовского и Ивана Тимофеева, в к-рых предпринимается попытка истолковать смысл и причины эпохи нац. бедствий. Писатели подвергают переоценке правление Ивана Грозного, рассматривают его как тирана, ослепленного «яростью», пытаются объяснить противоречивую политику Бориса Годунова, авантюризм Лжедмитрия, ограниченность Василия Шуйского свойствами личности каждого из них, а это влечет за собой изображение историч. характеров, не провиденциально-однолинейных, как ранее, а раскрывающихся в противоборстве «злых» и «добрых» страстей. Вновь возрождается интерес к изображению личности, но уже без окружавшей ее ранее сказочной обстановки. Возникает жанр бытовой повести, ранним образцом к-рой явилось «Житие Юлиании Лазаревской» — благочестивой и хозяйственной дворянки, написанное ее сыном Дружиной Осорьиным. Появившиеся представления о том, что идеал благочестия достижим не только в монастыре, но и в миру, влияют на преобразование житийного жанра как биографий святых в жанр светской биографич. повести,

446

содержащей изображение обыденного быта. Однако в лит. оценках человеческих судеб консервативная христ. мораль еще торжествовала. Герой стихотворной повести о Горе-Злочастии, близкой к фольклору, «добрый молодец», захотевший жить не по советам родительским, а «как ему любо», попадает под власть символич. Горя, от к-рого ему удалось спастись только в монастыре. Процесс обмирщения культуры и распространения грамотности способствовал социальному расслоению лит-ры, возникновению новых жанров и стилей. В посадских кругах создается сатирич. лит-ра, осмеивающая продажность суда, пороки духовенства, проникнутая сочувствием к беднякам. В ней зарождаются приемы гротеска и пародийной стилизации, дерзко пародируются церк. служба («Служба кабаку») и тексты Священного писания («Повесть о крестьянском сыне»), аллегорически обличается судопроизводство («Повесть о Ерше Ершовиче»), комически используются офиц. формы канцелярских документов («Калязинская челобитная») или образцы нравоучит. письменности («Азбука о голом и небогатом человеке»). В этой лит. среде начинается нац. обработка животного эпоса, басен и легенд, распространенных у мн. вост. и зап. народов («Повесть о куре и лисице», «Шемякин суд», «Повесть о Карпе Сутулове», «Повесть о бражнике» и др.). В демократич. среде казачества, оборонявшего окраины гос-ва, создаются патриотич. сказания фольклорного типа («Повесть об Азове»). Через эту среду переходит в лит-ру сказочная переработка распространенного сюжета о Рустаме («Повесть о Еруслане Лазаревиче»). Тема защиты родины от «бусурман» находит поэтич. воплощение и в обработках нар. эпоса («Сказание о киевских богатырях», повести об Илье Муромце, о Сухане). «Написание» о завоевании Сибири Ермаком и его казаками кладется в основу «Сибирской летописи».

Острейшая борьба разгорается вокруг церк. реформ патриарха Никона в сер. 17 в. Демократич. движение раскола выдвигает группу писателей-публицистов (Аввакум, Епифаний, Федор, Авраамий), защищавших «старую веру», выступавших с открытой критикой царского абсолютизма и гос. церкви. Защиту интересов светских и церк. феодалов взяли на себя приглашенные в Москву укр. и белорус. писатели (Епифаний Славинецкий, Симеон Полоцкий). Этот крупнейший идеологич. конфликт эпохи обусловил зарождение двух лит. направлений: феодально-охранительного во главе с Симеоном Полоцким и народно-обличительного во главе с протопопом Аввакумом. «Житие» Аввакума, написанное им самим в тюрьме, получило впоследствии мировую известность лит. шедевра. Эта полемич. автобиография повествовала о многострадальной жизни бесстрашного борца за свои идеи, утверждала достоинство человека, реально раскрывала его внутр. мир, представляла собой страстную «исповедь-проповедь» писателя как «пророка» и «грешника» одновременно. Житийные языковые каноны были преобразованы в этом сочинении на основе нар. просторечия.

Новый род иск-ва появился с открытием придворного театра (1672), в к-ром ставились нем. и рус. пьесы на библейские и историч. сюжеты («Артаксерксово действо», «Комедия о Тамерлане и Баязете» и др.). Нравоучит. стихотворные драмы Симеона Полоцкого трактовали актуальные для переломной эпохи проблемы отношений «отцов» и «детей» («Комедия притчи о блудном сыне») и о царе-тиране, побежденном божественной силой («О Навходоносоре царе»). В 17 в. появляется стихотворство по польско-укр. силлабич. образцам в творчестве Симеона Полоцкого и его учеников (Сильвестр Медведев, Карион Истомин). Нравоучительно-просветит. деятельность этих писателей, имевшая своими истоками зап. «школьное барокко», приобретает на рус. почве характер предклассицизма.

447

Необычайно возрастает интерес к переводным произв., вливающимся через польское, укр. и белорус. посредство. В России завершают свою длительную лит. жизнь западные рыцарские романы и любовно-авантюрные повести (повести о Бове Королевиче, о Петре Златых Ключей, о Василии Златовласом и др.), нар. книги с легендарными сюжетами (обошедшая Восток и Запад и восходящая к др.-инд. сказанию «Повесть о семи мудрецах», рыцарское предание о Мелюзине), старинные сб-ки нравоучит. новелл («Римские деяния», «Великое Зерцало», «Звезда пресветлая»), фацеции, собрания изречений древних мудрецов и историч. анекдотов («Апофегматы»), переработки басен Эзопа.

Постепенно др.-рус. лит-ра утрачивает феодально-средневековый облик, в ней берут верх светские начала над церковными, прогрессирует борьба живой речи с церковнослав. архаикой. Но индивидуальное творчество писателей только еще развивается. Уже предчувствуется эпоха петровских реформ, к-рая откроет перед лит-рой принципиально новые возможности. Древнерус. лит-ра обладает двумя шедеврами мирового достоинства — «Словом о полку Игореве» и «Житием» Аввакума. В лит. процессе средневековья эта лит-ра возникает в своих осн. чертах как поучительно-публицистич. феномен, выделяющийся на фоне повествоват. и лирич. многообразия зап.-европ. и вост. лит-р.

А. Н. Робинсон.

Русская литература 18 в. Лит. развитие в петровскую эпоху явилось продолжением предшествующих традиций. Самые значит. явления последней четв. 17 в. — авантюрно-плутовская повесть и поэзия школы Симеона Полоцкого (1629—80) — продолжают существовать и в 1730-е гг.; в духе стилистики барокко создаются проповеди Стефана Яворского (1658—1722) и школьные драмы, хотя и в них отражается новая обществ. тематика, связанная с деятельностью Петра I. Представление о правовом гос-ве и просвещенном абсолютизме было разработано в публицистич. произв. и официальных программных документах, написанных Петром I и его сподвижниками П. П. Шафировым (1669—1739), Феофаном Прокоповичем (1681—1736). Впервые в истории рус. обществ. жизни оформилась внерелигиозная политич. идеология, ставшая содержанием официальной политич. пропаганды. В теоретич. высказываниях создателей новой поэзии А. Д. Кантемира (1708—44), В. К. Тредиаковского (1703—69), М. В. Ломоносова (1711—65) разрыв с допетровским культурным прошлым формулируется как идея создания лит-ры общенациональной, а необходимость лит. реформ представляется распространением «дела Петра» и на область культуры. Осн. направление рус. обществ. мысли 18 в. — рус. просветительство — возникает на идеологич. почве, уже подготовленной в петровскую эпоху, но как совершенно самостоят. система социально-политич. и этич. идей. Унаследовав положит. элементы культурно-политич. программы эпохи реформ (идею научно-пром. прогресса, идею просвещения в собственном смысле, идею независимости науки и мысли от церкви), рус. просветительство выступило и против идеи «страха» как осн. средства обуздания и приневоливания к прогрессу, противопоставив ему понятия гражд. долга и общего блага нации. Осн. темой лит-ры на всем протяжении 18 в. стал конфликт между человеком социальным и человеком этическим, между сознательным выполнением обществ. этич. долга и эгоистич. потворством страстям. Существование и борьба лит. направлений в Р. л. 18 в. (барокко, классицизм, сентиментализм) не являлись простым воспроизведением философско-идеологич. борьбы. Лит. направления в сознании писателей 18 в. заслонялись представлениями о школах и кружках; собственно лит. конфликты и эстетич.

448

споры происходили в 50-е гг. между школами Ломоносова и А. П. Сумарокова; в 60-е гг. — между кружками И. П. Елагина — В. И. Лукина и Н. И. Новикова — Д. И. Фонвизина; в 70—80-е гг. враждовали кружки Н. П. Николева — Д. П. Горчакова и Н. А. Львова — Г. Р. Державина; в 90-е гг. кружок И. А. Крылова — А. И. Клушина вел последоват. борьбу с Н. М. Карамзиным и его сторонниками. При определении характера лит. направлений 18 в. в совр. науке существуют разногласия; наиболее существенное из них касается соотношения классицизма и реализма. Одни исследователи находят лишь элементы реализма у Фонвизина, Державина, А. Н. Радищева, другие считают, что в Р. л. 18 в. существовало особое направление «просветительского реализма». Споры о природе лит. направлений связаны еще с тем, что с 1730-х гг. Р. л. проделала путь, к-рый франц. лит-ра прошла за два века. Поэтому лит. направления в Р. л. 18 в., отличаясь особыми идейно-эстетич. свойствами, не повторяли зап. аналогов, решая свои исторически обусловленные нац.-культурные задачи.

Возникновение единой нац. лит-ры в конкретно-историч. условиях 1730-х гг. означало усвоение эстетич. принципов и худож. норм европ. классицизма в той его стадии, к-рую определяют как просветительский классицизм. Две осн. задачи были разрешены на первом этапе развития рус. классицизма (с конца 20-х до сер. 50-х гг.): создание строгой жанровой системы и соответствующей ей языково-стилистич. иерархии. Наибольшее значение теория классицизма придавала «высоким» жанрам: эпич. поэме, трагедии и торжеств. пли похвальной оде. Трагедии А. П. Сумарокова (1718—77) и оды Ломоносова воспринимались современниками как истинное начало новой рус. лит-ры. Трагедия, в основе к-рой был этич. конфликт, выразила и гл. проблемы политич. самосознания эпохи. В трагедиях наиболее видных последователей Сумарокова — Я. Б. Княжнина (1742—91) и Н. П. Николева (1758—1815) — произошло еще большее перемещение интереса от этич. проблем к разработке социально-политич. вопросов, а в стиле трагедии получила преобладание «рупорность» речей персонажей.

Торжеств. ода Ломоносова и его последователей стала одним из осн. лит. жанров эпохи. Как правило, в одах разрабатывались актуальные обществ.-политич. проблемы, а комплиментарность стиля и восхваления царствующих особ были условной формой программного характера этого жанра. Одическая военно-политич. тематика послужила материалом для больших поэм М. М. Хераскова (1733—1807) «Чесменский бой» (1771) и «Россияда (1779). «Россияда» была первой законченной рус. эпопеей и рассматривалась современниками как вершина поэтич. достижений рус. классицизма вообще. Наряду с одой похвальной оды духовные, или стихотв. переложения псалмов у Ломоносова, Тредиаковского, Сумарокова, Державина, превратились в особый жанр преим. граждански-обличительного или этико-филос. содержания. В 50—60-е гг. возник особый жанр философско-дидактич. поэмы: «Письмо о пользе Стекла» Ломоносова (1752), «Феоптия» Тредиаковского (1755), «Плоды наук» Хераскова (1761), «Сугубое блаженство» И. Ф. Богдановича (1765) и др. Позднее Херасков посвятил изложению масонских представлений о пути к духовному самоусовершенствованию поэму «Владимир Возрожденный» (1785).

Нац.-историч. своеобразие рус. классицизма выразилось в интенсивности развития в нем сатирич. жанров. Стихотворные сатиры Кантемира, распространявшиеся в 30—50-х гг. только в списках, подготовили появление в 50-е гг. стихотворной басни, в конце 50-х гг. — комедии, в конце 60-х гг. — прозаич. журнальной нравоописат. сатиры. Сумароков и его последователи пишут

449

басни с установкой на подчеркнутый комизм рассказа и создание образа басенного рассказчика; у Ломоносова и его учеников — иной тип басни: в ней сюжет и нравоучение преобладают над комизмом и острословием. На основе разработанных в баснях приемов комич. диалога и речевой характеристики оформляется стилистика комедии, в к-рой прослеживаются два направления. Одно, связанное с воздействием т. н. серьезной комедии и слезной драмы, обращается преим. к нравоучит. проблематике — В. И. Лукин (1737—94); другое избрало своим оружием сатирич. разоблачение, не пренебрегая и народно-фарсовыми традициями, — Сумароков в комедиях 60-х гг., Д. И. Фонвизин (ок. 1744—92), Княжнин, А. И. Клушин (1763—1804). Завершается эта традиция уже в 1800—1810-е гг. А. А. Шаховским (1777—1846). Опыт басенной сатиры 50—60-х гг. воспринимают сатирич. журналы 1769—1772, в к-рых происходит, особенно в журналах Н. И. Новикова (1744—1818) и Ф. А. Эмина (1735—70), все более интенсивное вовлечение бытового социально-весомого материала действительности в систему комич. условных типов, социальных масок, а осн. приемом сатиры остается комич. саморазоблачение отрицат. персонажей. Вынужденное прекращение сатирич. журналов в 1772 не прерывает этой традиции; она воскресает, как только для этого появляются возможности, в журналах П. А. Плавильщикова (1760—1812) и И. А. Крылова (1768—1844). Опыт малых стихотворных сатирич. жанров 60-х гг. и нравоописат. прозы сатирич. журналов синтезировал В. И. Майков (1728—1778) в ирои-комической шуточной поэме «Елисей, или Раздраженный Вакх» (1771), а поэтика стихотворной сказки получила развитие в поэме И. Ф. Богдановича (1743—1803) «Душенька» (1778, полн. изд. 1783).

Классицизм уже к сер. 70-х гг. испытывает воздействие преромантич. и сентименталистских худож. идей, воспринимаемых преим. из англ. лит-ры и нем. критич. мысли, занятой осмыслением драматургии У. Шекспира, поэзии Э. Юнга, Д. Томсона, Оссиана, прозы С. Ричардсона и особенно Л. Стерна. Не менее значительным было влияние Ж. Ж. Руссо, идеи к-рого были в переработанном виде усвоены сентименталистами. Новые эстетич. принципы на сцене осуществлялись т. н. слезной драмой — переводами из Л. С. Мерсье, М. Ж. Седена, позднее А. Коцебу. Слезные драмы Хераскова и М. И. Веревкина (1732—1795) усваивали только внешние черты этого жанра, оставаясь по существу в пределах обычного представления о нравоучит. комедии. В творчестве М. Н. Муравьева (1757—1807) создаются предпосылки для размывания границ между тремя ломоносовскими «штилями» и появления единого «среднего» поэтич. языка, одинакового для всех жанров — стихотворных и прозаических. Подобной стилистич. нивелировке подвергается и такой устойчивый жанр, как басня. Прозаич. повествоват. жанры оказались еще более удобным полем для худож.-стилистич. новаторства сентименталистов, чем стихотворные жанры. Новыми для Р. л. жанрами стали путешествия и чувствительная повесть. Первым рус. оригинальным лит. путешествием была книга А. Н. Радищева (1749—1802) «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790), в к-ром чувствительность, т. е. способность мыслящего человека воспринимать жизненные впечатления и обществ. противоречия как внутр. душевное дело, была представлена как источник непримиримой вражды к крепостнич. строю в целом. Книга Радищева не оказала непосредств. влияния на лит-ру 1790—1800-х гг., ее воздействие сказалось позже, в эпоху декабристского движения. Для кон. 18 в. пути развития сентименталистской прозы определили повести и «Письма русского путешественника» (опубл. 1791—92) Н. М. Карамзина (1766—1826).

450

В его прозе была создана новая эмоционально-психологич. структура повествования и анализа душевной жизни. Особое место в Р. л. 18 в. занимает поэтич. творчество Г. Р. Державина (1743—1816). Г. А. Гуковский определил новаторство Державина как полный разрыв с классицизмом и переход на предромантич. и предреалистич. худож. позиции. Д. Д. Благой видит в перестроенной Державиным оде последнюю стадию развития этого жанра поэзии рус. классицизма. Державин действительно соединил в своих одах сатиру нравов и гражд. пафос, допустил смешение высокого и низкого «штилей» и сделал оду еще на два десятилетия (с конца 70-х гг.) живым поэтич. жанром.

 П. Н. Берков, И. З. Серман.

Русская литература 1-й пол. 19 в. В общем движении рус. лит. процесса 1-й пол. 19 в. различимы 3 осн. периода. Первый начинается в сущности еще в 90-е гг. 18 в. и завершается к сер. 20-х гг. 19 в.; второй длится с сер. 20-х гг. до нач. 40-х гг.; третий завершается в сер. 50-х гг.

Характер и содержание лит. жизни 1-го периода определяются обострением кризиса крепостнич. системы, нац. подъемом 1812, созреванием идей дворянской революционности, предвещавших начало первого этапа освободительного движения в России. В этих условиях совершается сложный процесс перехода от идейно-эстетич. концепций классицизма, «просветительского реализма», сентиментализма к иным типам худож. творчества. Нек-рые поэты эпигонски следуют традициям 18 в. Эпигонами классицизма являются С. А. Ширинский-Шихматов (1783—1837), А. А. Шаховской (1777—1846) и др. Эклектически сочетаются черты классицизма и сентиментализма в стихотв. трагедиях В. А. Озерова (1769—1816). Развивается полемика классицистов и сентименталистов, принимающая наиболее острые формы в борьбе лит. обществ «Арзамас» и «Беседа любителей русского слова». Однако полемика эта быстро перерастает свои исходные мотивы, по существу расчищая почву для новых лит. явлений. Центр. место в этот период занимает поэзия: именно она раскрывает внутр. мир личности, вступившей в стадию культурного и нравств. самоопределения, и выражает новое гражд. сознание, формирующееся под воздействием освободит. идей. Выделяются два главных поэтич. течения, часто называемых гражданским и элегическим.

С конца 18 в. развивалась поэзия элегическая. До сер. 10-х гг. она находилась на первом плане лит. развития, затем уступила первенство и сама испытала влияние декабристского пафоса, но сохранила при этом свою специфику и самостоятельность. Родоначальниками элегич. поэзии являются В. А. Жуковский (1783—1852) и К. Н. Батюшков (1787—1855). В 20-е гг. их традиции сильны в творчестве А. А. Дельвига (1798—1831), Н. М. Языкова (1803—46), Е. А. Баратынского (1800—44).

Поэзия элегиков содержит глубокую неудовлетворенность существующим. Это не протест, возбуждаемый обществ. несправедливостью, а психологич. разлад с миром, в к-ром невозможно быть счастливым. Элегики выдвигают идею внутр. свободы личности, достигаемой духовным отъединением от обществ. среды, но сама эта свобода привлекает их как условие личного счастья. Не веруя в переустройство общества, они настаивают на возможности рационально упорядочить внутр. мир человека, водворив здесь полную гармонию вопреки всем противоречиям мира внешнего. Элегики обращаются к наследию сентиментализма и анакреонтики 18 в., находя здесь близкие им ценности. Для Жуковского — это мир духовных переживаний идеального порядка, для Батюшкова и его последователей — мир «земных» радостей, дружбы, любви, чувственного наслаждения. Эти ценности и утверждаются поэтами-элегиками как прекрасные и значительные, а в свободном

451

обладании ими видится основание душевной гармонии. Добиваясь адэкватного выражения чувств, элегики обновляют поэтич. лексику, синтаксис, семантику, разрабатывают утонченные формы поэтич. экспрессии, создают богатейшее многообразие метрических, строфических и ритмико-интонационных структур. Однако все это подчинено логич. дисциплине и заданным нормам «хорошего вкуса».

Наследуя традициям Карамзина и его школы, элегическая поэзия заключает в себе существенно новое качество: она затронута напряженной субъективной рефлексией. К системе традиц. ценностей предъявляются повыш. требования и прежде всего — требование абсолютности. Но такой «нагрузки» ни сентиментальные, ни анакреонтич. ценности выдержать не могут. Гармония, призванная сделать человека счастливым, оказывается невозможной, традиц. пути не сулят удовлетворения. По мере того как это осознается, в поэзии элегиков все отчетливее проступают романтич. тенденции. У Жуковского такие тенденции выражаются в своеобразном мистико-поэтич. тяготении к чуду: он строит фантастич. образ идеального мира, где законы реальности отменяются во имя торжества справедливости и ничем не омраченного возвышенного счастья. У Батюшкова, Языкова, Баратынского стихия романтич. настроений тяготеет к экстатич. переживаниям, сулящим абсолютное блаженство. Намечается характерная для романтич. эстетики тяга к фольклорным экзотич. формам (баллады Жуковского, новаторская трактовка антологич. жанра у Батюшкова, идиллии и рус. песни Дельвига). Однако в сознании элегиков романтич. идеалы не обретают достаточно прочной опоры: субъективизм элегич. мышления исключает возможность объективного их обоснования. Поэтому противопоставление действительности и романтич. мечты не может стать у элегиков устойчивой позицией. Каждый из них, разуверившись в романтич. ценностях, время от времени возвращается к сентименталистскому идеалу покоя и «тихого счастья», обеспеченного разумным самоограничением. Но возвращениям сопутствует сознание неполноты этой рассудочной гармонии, нередко вновь перерастающее в романтич. мечтательность. В таких колебаниях между двумя идейно-эстетич. системами отчетливо проявляются двойственность и переходный характер элегич. поэзии.

Другое течение образует поэзия гражданская. Нек-рые существенные для нее принципы наметились в самом начале века — в творчестве поэтов, группировавшихся вокруг Вольного общества любителей словесности, наук и художеств (И. П. Пнин, 1773—1805, В. В. Попугаев, 1778—1816, И. М. Борн, г. рожд. неизв. — 1851, и др.) Наиболее ярко она представлена творчеством поэтов-декабристов, среди к-рых выделяются В. Ф. Раевский (1795—1872), В. К. Кюхельбекер (1797—1846), К. Ф. Рылеев (1795—1826) и А. А. Бестужев (Марлинский, 1797—1837). Декабристы видели в лит-ре прежде всего средство пропаганды и борьбы, в их программах явственно стремление придать поэзии политич. характер. Направленность революц. пафоса поэтов-декабристов своеобразна: главные их усилия сосредоточены на утверждении идеальной нормы гражд. морали и поведения человека; отрицанию принадлежит в их творчестве второстепенная роль. Сама специфика дворянской революционности имела в этом смысле решающее значение. Самодержавно-крепостнич. порядок отвергался декабристами как несогласуемый с законами разума и «естественными правами человека», их нравственные и социальные идеалы обоснованы рационалистич. нормами, исходящими из абсолютного противопоставления разума — страсти, долга — склонности, гражд. служения — личным интересам. Поэтому естественно тяготение декабристов к традициям классицизма

452

с его логизированной эстетикой, дидактичностью, культом обществ. и худож. нормы.

Другим основополагающим началом эстетич. системы декабристов является предромантич. идея нац. самобытности лит-ры. Она принесла в декабристскую поэзию чуждые классицизму тенденции, намечая возможность преодоления метафизичности худож. мышления, открывая перспективы его конкретизации и движения к историзму. Но обе противоположности сплавляются в своеобразном синтезе, возможность к-рого создается декабристской концепцией рус. нац. характера. В представлении декабристов он составляется из неистребимого свободолюбия, героич. самоотверженности, верности долгу, а сами черты эти мыслятся как вечные, потенциально присущие всем рус. людям. Так понятый нац. характер совпадает с декабристским идеалом человека-гражданина и в то же время отвечает норме человеческого совершенства, заложенной в традициях классицистской эстетики. В силу этого рационалистич. традиции ассимилируют стилевые формы, порожденные поисками поэзии истинно русской. Однако неоспоримо и обратное воздействие, к-рое исключает возможность отождествления декабристской поэзии с классицизмом. Не меньшую роль играет и личностное начало. В результате складывается система, сохраняющая в основе рационалистич. принципы, но более свободная, гибкая, динамичная, чем жанрово-стилистич. система 18 в.

С нач. 20-х гг. в поэзии декабристов появились новые тенденции, отражающие усложнение идейно-психологич. природы дворянской революционности. Новым потребностям отвечал своеобразно переосмысленный эстетич. комплекс байронизма. Возникает романтически трактуемый образ совр. героя, в к-ром черты гражданина-тираноборца соединяются с ореолом трагич. избранничества, катастрофичностью судьбы и напряженностью индивидуального самосознания. Но романтич. мотивы творчества поэтов-декабристов вплоть до 1825 совмещаются с просветит. рационализмом; различные худож. системы «уживаются», поскольку каждой из них отводится своя обособленная сфера.

Наряду с последовательно революц. линией в рамках гражд. поэзии развиваются и др. тенденции. Они определяют особое положение творчества Н. И. Гнедича (1784—1833), П. А. Катенина (1792—1853), Д. В. Давыдова (1784—1839), П. А. Вяземского (1792—1878), выступивших в поэзии в 1800-е гг. Их творчество предвосхищает мн. мотивы декабристской лит-ры, а в 10-е гг. развивается в прямой связи с худож. исканиями будущих декабристов. Однако оппозиционность и свободолюбие этих поэтов не тождественны идеологии декабризма. В 20-е гг. в особом положении оказывается и поэзия Д. В. Веневитинова (1805—27), сочетающая мотивы, родственные декабристскому вольнолюбию, с шеллингианским пониманием иск-ва. Самобытная направленность творч. исканий позволила каждому из этих поэтов обогатить рус. поэзию идейными, стилистич. и жанровыми открытиями.

Особую линию литературного развития образует в 1-й четверти века творчество И. А. Крылова, В. Т. Нарежного (1780—1825), А. С. Грибоедова (1795—1829). Гл. достижения этих писателей связаны с разработкой эпич. и драматич. жанров. В их творчестве складывается одна из начальных форм того подхода к действительности, к-рый составит в дальнейшем основу критич. реализма. Своеобразие этой тенденции определяется ее происхождением: она исходит из традиции рационалистич. сатиры 18 в. Именно сатирич. направленность творчества Крылова, Нарежного, Грибоедова побуждает их искать связей с реальностью, чтобы выявить и обличить те уклонения от норм разума, к-рыми она изобилует. Принимая различные формы, этот процесс так или иначе приближает их к объективному пониманию

453

жизни. Однако в самих генетич. предпосылках этого процесса заложено ограничение, не позволяющее ему достигнуть завершенности.

В нравоописат. романах Нарежного освоение бытовой конкретности подчиняется дидактич. заданию. Творч. искания Крылова-баснописца направляются по другому пути. Отталкиваясь от системы этич. и эстетич. норм просветит. рационализма, он ищет опоры за ее пределами. Основой басенного стиля Крылова становится стилистика разговорного нар. просторечия: в восприятии писателя живая нар. речь непосредственно воплощает своеобразие нар. мышления. Ориентация на здравый практический смысл народа приводит к конкретизации всей поэтич. системы басенного жанра. Персонажи окружаются повседневной житейской обстановкой, мотивирующей их поведение и психологию. Благодаря этому басенный рассказ выходит за рамки чистой аллегории, обрастает точными деталями, обретает форму драматич. сценки. В значит. части крыловских басен аллегоризм и дидактизм подчиняют себе элементы нового качества. Совсем иной склад получает образная структура тех басен, где связь рассказа и «морали» становится свободной. В баснях этого типа худож. конкретность перерастает в такую сложность восприятия и оценки изображаемого, к-рая уже принципиально не «вмещается» в границы метафизич. схем. Впрочем, зачаткам новой эстетики и здесь еще не дано развернуться в универсальную форму реалистич. мышления. Вместе с тем именно худож. завоевания Крылова подготавливают почву для более широкого преодоления рационалистич. схематизма.

В комедии Грибоедова «Горе от ума» (1823) психологич. и бытовая конкретность, характеристичность языка, житейская колоритность сюжетных эпизодов приобретают решающее значение. Исходную «посылку» комедии составляет типичный для просветит. сатиры обличит. прием — столкновение нормы разумного миропонимания с реальностью обществ. нравов, основанных на предрассудках и потому насквозь абсурдных. Этот принцип сближает «Горе от ума» с идеологией декабризма. Однако «предрассудки» выступают в комедии не системой ложных понятий, возникших вследствие неразумия или неведения, а живой и объективной силой повседневного быта. На противоположном полюсе быту противостоит уже не отвлеченная схема истины, а по-иному объективная сила передовых идей, понятых конкретно-исторически — как особая разновидность нравов эпохи. Подобное переосмысление традиц. категорий захватывает у Грибоедова и драматургич. конфликт, предстающий объективным противоречием истории, и систему характеров, и структуру действия. Открываются многозначность и взаимопереходность человеческих качеств, противоречивая сложность жизненных ситуаций. Со всем этим связано усложнение жанровой природы пьесы, сочетание в ней черт комедии, сатиры и драмы, многоплановое построение сюжета, появление в нек-рых сценах психологич. динамики. Однако и здесь присутствует элемент рационалистич. «заданности». Объективный предел ранней стадии реалистич. исканий выявляется и в «Горе от ума»: непременная связь этих исканий с сатирич. худож. целью делает невозможным окончат. отказ от установок нормативной эстетики. Очевидно, что в 1-й четв. 19 в. все «ответвления» лит. процесса обнаруживают черты переходности и характеризуются скрещением разнородных элементов. Тенденции романтич. и реалистич. мышления сосуществуют с традициями рационалистич. культуры 18 в.

Не укладывается в рамки к.-л. узкого периода творчество А. С. Пушкина (1799—1837). Его лицейская, послелицейская и «южная» лирика вбирает в себя гл. эстетич. завоевания всех совр. поэтич. школ. Но Пушкин преображает усвоенные традиции, сплавляя их

454

в целостном единстве неповторимо индивидуального миропонимания. Молодой поэт продвигается по пути к романтизму дальше своих современников. Однако эволюция Пушкина от «Руслана и Людмилы» (1820) к «Цыганам» (1824) свидетельствует, что романтизм не становится основой его худож. системы: Пушкин идет самостоят. путем, быстро преодолевая односторонность всех имеющихся решений. Логика пушкинского миропонимания позволяет в каждом из аспектов человеческой жизни (не минуя и самых трагических) обнаружить источник радости или утешения. Отсюда — неповторимая пушкинская способность совмещать все жизненные ценности, ни одну из них не абсолютизируя. У Пушкина все они дополняют и уравновешивают друг друга, создавая в душе ту самую гармонию, о к-рой тщетно мечтают поэты-элегики. Преображаются в творчестве поэта и современные ему концепции гражд. радикализма. В ранних стихах вольнолюбивые мотивы, близкие к декабрист. поэзии, проникнуты ярко выраженным личностным пафосом. В нач. 20-х гг. вольнолюбивый пафос Пушкина сближается с байронич. бунтарством, но вскоре намечается своеобразная «деромантизация» морально-философ. кодекса байронизма. Пушкин приходит к пониманию всемогущества объективных законов истории и начинает поиски предпосылок обществ. справедливости в самом неизбежном ходе историч. процесса. В «Борисе Годунове» (1825) эти поиски принимают форму драматургич. исследования «судьбы человеческой» и «судьбы народной», обнаруживая и в той и в другой власть высшей и в основе своей разумной целесообразности. Пути пушкинской мысли приводят к соединению идеала и действительности, что означает выход к новым горизонтам иск-ва за грань переходных форм.

Специфическое для пушкинского реализма отношение иск-ва к действительности приобретает всеобъемлющий характер в романе «Евгений Онегин» (1823—31). В течение 30-х гг. оно утверждается в пушкинской лирике, драматургии и прозе. Оформляется худож. мышление, способное находить в обыкновенных вещах источники красоты и потому открытое всем сторонам действительности. Совершается обновление лит. языка: пушкинское слово преодолевает самодовлеющую условность и замкнутость традиц. «устойчивых стилей», вбирает существенные элементы нар. речи, обретает прямую связь с жизненной реальностью. Устанавливается принципиальная «разность» между авторским сознанием и предметом изображения. Утверждается новый принцип повествования, отграничивающий автора от героев и тем самым их объективирующий. Вместе с тем реалистич. позиция Пушкина включает сознание внутр. свободы творчества и его духовной власти над жизнью. Именно это сознание определяет устремленность пушкинского творчества навстречу всему живущему, его непринужденный, почти интимный контакт с природой, историей, нар. стихией. Органич. народность, ощущение конгениальности собственного и общенац. самосознания позволяют Пушкину включать в свою худож. систему целые культуры, так что весь духовный опыт человечества становится внутр. достоянием этой системы. Такое накопление ценностей, в свою очередь, предельно укрупняет масштаб и проблематику пушкинского мышления: Пушкин стремится уяснить специфику и всемирно-историч. смысл рус. нац. развития, ищет «русские» ответы на общечеловеческие вопросы. Этой цели служит худож. осмысление осн. обществ. систем, типов цивилизаций, принципов, на к-рых зиждется жизнь народов. Характерно, что для зап. материала осн. формой оказывается драма («маленькие трагедии», сцены, драматич. поэма), а для русского — эпич. поэма («Полтава», 1828; «Медный всадник», 1833) или прозаич. повесть, отмеченная чертами «дороманного» эпоса («Повести Белкина», 1830; «Капитанская дочка», 1836, и др.).

455

Осн. принципом худож. мышления Пушкина становится соотнесение различных элементов нац. или мировой культуры. Его кульминац. выражение — структура пушкинской повести, где совершается тончайшая и часто иронич. взаимопроверка сказочных и новеллистических, новеллистических и легендарных, хроникальных и романных концепций, мотивов, сюжетных схем. Необъятно расширяется диапазон лирич. поэзии Пушкина. Его лирич. мышление обретает новое качество: возникает уникальное по своей органичности соединение историзма и автобиографичности, эпич. тона и откровенно личного характера авторского образа.

Совр. состояние мира представляется Пушкину дисгармоническим. Он видит раздробленность человека, односторонность его развития, его душевной жизни и сознания. Пушкину открываются разобщенность людей и народов, трагич. противоречия истории, сталкивающие в неразрешимых конфликтах гос-во и личность, нар. стихию и деспотизм власти. Но сознание всего этого неотделимо в пушкинском мышлении от утверждения идеала иной жизни — единой, целостной, для всех справедливой, человечной и гармонически слаженной. Причем в самой же объективной действительности находится для такого идеала целая система обоснований: он обоснован сознанием единства истории и культуры человечества, сознанием неисчерпаемости нац. истории, таящей в себе возможность разрешения любых мучит. проблем. Идеал опирается на открытие в нар. сознании нравств. ценностей, способных явиться основой социальной гармонии. Наконец, идеал поддерживается уверенностью в том, что духовная жизнь независимой личности уже сейчас может быть гармоничной.

Эстетич. слаженность, «соразмерность и сообразность» пушкинского стиля вырастает из объективного воссоздания жизненной правды, как бы выявляя предпосылки гармонии, заложенные в самой действительности. Однако гармония оказывается возможной лишь на основе определенных ограничений. Пушкинская худож. система объединяет ценности самые разнородные, но объединяет их иерархически — указывая каждой ее «настоящее место».

В период 1826—41 развитие Р. л. протекает в исключительно трудных условиях. Одним из принципов правительств. политики становится подавление передовой культуры. Лит-ра лишена широкой обществ. поддержки. Приобретает известное влияние охранит. лит-ра, поддерживаемая властями. Она представлена нравоописат. романами Ф. В. Булгарина (1789—1859), вульгарно-романтич. драматургией и прозой Н. В. Кукольника (1809—68), авантюрным романом Н. И. Греча (1787—1867). Влияние консервативных идей сказывается в историч. романах М. Н. Загоскина (1789—1852.) Получает распространение поэзия В. Г. Бенедиктова (1807—73), к-рую В. Г. Белинский назвал «поэзией средних кружков бюрократического народонаселения Петербурга» (Полн. собр. соч., т. 6, 1955, с. 494). Но именно в эти годы Р. л. приобретает особое социальное значение, в такой степени не свойственное ни одной из зап.-европ. литератур. В условиях николаевского «безвременья» лит-ра оказывается осн. формой обществ. сознания, средоточием здоровых сил нации. Утрата ближайшей перспективы прогресса, сознание бессилия передового меньшинства оборачивается не пессимизмом, а изживанием иллюзий и напряженными поисками путей преобразования жизни. Этой объективной необходимостью определяются гл. направления лит. процесса.

Все это происходит в атмосфере напряженных философ. исканий. Разработка идеалистич. диалектики, начатая еще Обществом любомудрия (1823—25), получает развитие в деятельности кружка Н. В. Станкевича (1813—40). Новое поколение передовой интеллигенции рассматривает проблемы личности и общества в масштабе

456

мироздания и в прямой связи с онтологическими вопросами. Основу составляют системы немецкого классич. идеализма, но их изучение оборачивается самобытным критич. осмыслением совр. рус. действительности и мирового историч. процесса. Умственные искания увенчиваются построением новых нравств. и социальных идеалов. Новые формы политич. оппозиционности получают философ. направленность (характерен в этом отношении юношеский кружок А. И. Герцена и Н. П. Огарева). Складывается общий для эпохи тип миропонимания, основанный на сознании объективности прогресса, соединивший идею детерминизма с принципом свободы воли, открывший диалектику «добра» и «зла». Тем самым создается опора для новой эстетики. В это время и оформляются как целостные худож. системы рус. романтизм и рус. реализм.

Влиятельной силой является романтич. поэзия, развитие к-рой идет по неск. путям. В новых условиях сознание крупнейших рус. лириков уже неспособно мириться с компромиссными решениями, на к-рых основаны концепции элегиков. В поздней лирике Баратынского обнаруживается понимание ложности самого идеала благоразумного устроения душевной жизни. Свобода и счастье, обретаемые ценой умеренности, отвергаются как иллюзорные. Так оформляется предпосылка романтич. концепции личности: индивидуальное сознание дерзает осмыслить всю глубину противоречий бытия и духа, не ища примирения с ними и не пытаясь от них уйти. Универсальный охват этих противоречий осуществляется в лирике Ф. И. Тютчева (1803—73). В 30—40-е гг. поэзия Тютчева проникнута сознанием обособленности и внутр. раздвоенности человеческого «я». Однако поэт находит всеобщие связи, позволяющие преодолеть индивидуализм «изнутри» и тем разомкнуть трагич. ситуацию. Грандиозные пантеистич. концепции «мировой души», «космоса» и «хаоса», «дневного» и «ночного» бытия стягиваются у Тютчева к проблеме личности и служат чисто романтич. ее решению. Драма раздвоения личности получает вселенский смысл, и вся внутр. жизнь человека предстает ареной борьбы мировых сил. Тем самым личность возвышается до уровня «божеско-всемирного». Тютчевская концепция человека несет в себе важное философско-поэтич. завоевание: находя опору в сопричастности абсолютным началам, романтич. личность обретает объективное обоснование собственной ценности. Это новое качество дает поэтич. мысли Тютчева право на поиски независимых путей. При этом индивидуальное видение мира не получает у поэта программного выражения: он отправляется от традиц. одической стилистики, индивидуализируя ее неожиданными сдвигами. В то же время в его лирике складывается единый индивидуальный смысловой строй, к-рый создается внутр. единством авторской мысли и опирается на постоянные ключевые образы, строящие самобытный лирич. мир.

Другим направлением развития романтизма оказывается философское и эстетич. переосмысление традиций гражд. поэзии. Контуры этого направления обозначаются уже в лирике А. И. Полежаева (1804—38), соединившей в целостном комплексе пафос бунтарского протеста и безысходно трагич. мироощущение. К этому направлению примыкает творчество уцелевших поэтов-декабристов и прежде всего поэзия А. И. Одоевского (1802—39), чье дарование раскрылось именно в последекабрьское десятилетие.

Наиболее принципиальное выражение получает это направление в лирике М. Ю. Лермонтова (1814—41), эстетически преломившей в себе всю сложность обществ. жизни и всю противоречивую проблематику рус. культуры своего времени. В ранней лирике Лермонтова (1828—35) личность мыслится суверенной и самоценной, а система общезначимых ценностей объективного

457

порядка находится в метафизич. глубине ее собственного бытия и духа. Это все те же традиц. ценности элегич. и гражд. поэзии — любовь, дружба, «естественность», душевная цельность, обществ. и нравств. свобода, но только по-иному понятые, «очищенные» и возведенные в ранг абсолютных категорий. Такое решение проблемы несет в себе апофеоз личности, означающий одновременное утверждение ее автономии и ее божественного достоинства. Являясь единств. средоточием ценностей и субстанциональных начал, лирическое «я» не может совмещаться с к.-л. формами заданной стилистики. Формируется внежанровая структура лирич. стихотворения и единый поэтич. язык, экспрессивный и метафоричный. Поэтич. система организуется образом лирич. героя.

Новая концепция личности порождает новые требования к ней и к миру. Рождается безграничный максимализм, к-рый не раз приводит поэта к «мировой скорби», одновременно оборачиваясь жаждой абсолютной гармонии и полного преображения существующего миропорядка. Здесь источник новой, романтической, революционности и гражданственности, вобравший мн. мотивы мятежного байронизма, но претворивший их в иное качество. Сознание фатальной неосуществимости идеала и вместе с тем принципиальная невозможность отступиться от него — вот основы этой разновидности романтич. протеста. Романтич. героизм юного Лермонтова таит возможность самоудовлетворения: противоборство року представляется своеобразной формой обретения полноты бытия. Но столь же закономерен и другой поворот: романтич. героизм может принимать форму демонизма, выражаясь в мизантропии и всеразлагающем скепсисе. Исходные коллизии романтич. системы Лермонтова не снимаются ее развитием, а, напротив, максимально углубляются. Неустранимая разорванность сознания проявляет себя в небывалой интенсивности лирич. эмоций и напряженном самоанализе. Именно у Лермонтова лирика проникается пристальным вниманием к самому процессу внутр. жизни и становится поэтич. выражением «диалектики души».

Отличный от пушкинского вариант реализма заключает в себе зрелое творчество Лермонтова. Здесь, начиная с 1836—37, наряду с устойчивой романтич. традицией усиливаются тенденции реалистич. порядка. Но их развитие не побуждает поэта к отказу от романтич. идеала, оно даже укрепляет приверженность к нему, т. к. реалистич. освоение мира в конце концов дает Лермонтову возможность по-новому обосновать выдвигаемую им норму совершенства. Поэт начинает «отделять» от себя трагич. коллизии своей лирики, превращая их в предмет объективного изображения. Выражением этой тенденции становится процесс возрастающей объективации лирического «я», выходящий за пределы романтич. эстетики. Эта тенденция получает высшее выражение в прозе — в романе «Герой нашего времени» (1840). Именно здесь наиболее полно объективируется образ «лермонтовского человека», внутренне родственный лирич. герою стихотворений. Получив объективный смысл, противоречия субъективного сознания оказываются реальной опорой для идеала абсолютного совершенства личности и абсолютного соответствия мира ее высшим нравств. критериям. Драма Печорина обнаруживает, что для него невозможно удовлетворение любым ограниченным нравственным решением. Ни традиц. сословная мораль, ни жертвенный альтруизм, ни «демонический» эгоцентризм, принципы к-рого Печорин исповедует, не могут стать для него основой счастья и веры в достоинство человека. Вместе с тем общий контекст романа открывает объективно-историч. предопределенность и плодотворность этой драмы. В таком освещении она приобретает смысл необходимого духовного

458

кризиса, в к-ром рождается новая — нерационалистическая — нравственность и новый — неметафизический — гуманизм.

Н. В. Гоголь (1809—52) начинает утверждением романтич. мечты о прекрасном и справедливом мире, дерзко противопоставляя ее реальной действительности, где человек — «раб» («Вечера на хуторе близ Диканьки», 1831—32). В прозе и драматургии 1832—41 Гоголь сталкивает провозглашенную им мечту с реальностью совр. обществ. жизни. Намечаются неск. различных подходов к этой реальности. Главный из них — сатирический, основа к-рого — принцип разоблачит. остранения, варьируемый в различных жанрах и стилевых формах (сатирич. повести сб-ков «Миргород» и «Арабески», 1835, «Нос» и «Ревизор», 1836). Все формы сатирич. исследования, дополняя друг друга, обнаруживают противоестественность состояния общества. Выявляется полнейшая бездуховность его офиц. и бытовой жизни.

Реалистич. понимание ненормальности совр. жизни в корне изменяет характер гоголевского идеала. Идеал противопоставляется реальности уже не как мечта, а как обязательная жизненная норма, подлежащая осуществлению («Тарас Бульба», 1835—42). Не ограничиваясь этим, Гоголь обнаруживает живую силу высокого и прекрасного в глубинах души искаженного современностью пошлого «существователя» («Старосветские помещики», 1835). Все эти худож. открытия определяют тяготение к эпопейной поэтике и прежде всего к собирательным образам, поглотившим и заместившим у Гоголя образы индивидуализированные. Существенна и последоват. разработка сферич. построения произведения, выдвигающая в качестве его основы не сюжетную дедукцию, а концентрич. группировку образов, единая суть к-рых выявляется в некоем «фокусе» — событии или фигуре гл. действующего лица. Наконец, в творчестве Гоголя намечается стремление утвердить эпич. решение проблемы автора — построить образ повествователя, выступающего от имени целостного единства нации.

Эти тенденции сливаются в стройную систему в романе-поэме «Мертвые души» (т. 1, 1842). Гоголь строит ее как эпос, аналогичный эпосу классическому. В поэме проступают черты эпич. миропонимания, новаторски углубленного и помноженного на целый комплекс достижений совр. лит-ры. Очевидна и эпич. худож. цель — утверждение всеобъемлющего идеала жизнеустройства, выдвигаемого как идеал общенародный. Но идеал этот утверждается в форме, далекой от гармонии классич. эпоса: он входит в поэму лишь как определ. ракурс восприятия изображаемого. Идеальные критерии найденной нормы дают Гоголю возможность обнажить противоестественность господствующих в России обществ. форм. В то же время с высоты всенародного социально-нравств. идеала становится видимой перспектива духовного обновления «оскотинившихся» людей. Эта перспектива, прозреваемая Гоголем в самой природе рус. нац. характера, открывается на пределе сатирического анатомирования действительности: «...бывает время, когда нельзя иначе устремить общество... к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости» (Гоголь Н. В., Полн. собр. соч., т. 8, М., 1952, с. 298). Гоголю ясна пагубность неограниченных сословных привилегий, отделения гос-ва от народа, власти денег. Но для него не существует социальных сил, противопоставленных людям как некая чуждая им внешняя данность. В глазах Гоголя общество без остатка сводится к людям, и от их человеческих качеств и нравств. принципов всецело зависит обществ. устроение. Поэтому вера в нравств. преображение «существователей» оборачивается идеей немедленного «исправления» общества. Идея «исправления» определяет проповедническую тенденциозность гоголевской поэмы, эта же идея — в соединении

459

с концепцией надклассового братства всех сословий рус. нации — оказывается в дальнейшем источником реакц. утопии. Возможность такой эволюции отметил Белинский в полемике со славянофилами в связи с их толкованием эпич. характера гоголевской поэмы.

В лит. процессе 1826—41 реализм и романтизм нередко противостоят друг другу как идейно-эстетич. полярности, однако специфика эпохи такова, что в ее пределах оба «антипода» связаны общей задачей. Речь идет о преодолении концепций, опирающихся на методологию просветит. рационализма. Этим объясняется сосуществование обоих методов в творчестве одних и тех же писателей, относительность граней между романтич. и реалистич. линиями развития, обилие промежуточных форм.

Одной из таких промежуточных форм является поэзия А. В. Кольцова (1809—42), ответившая потребности обоих направлений в лирич. воплощении нар. жизни и нар. мировосприятия. Продолжая линию, восходящую к «русским идиллиям» Гнедича и Дельвига, Кольцов поэтизирует крестьянина в обстановке его труда и будничного быта, впервые воссозданных вполне конкретно. При этом поэт открывает рус. лирике новую для нее сторону действительности — мир внутр. переживаний, реальных забот и поэзию крестьянского труда. Но претворение житейского явления в эстетич. факт возможно для Кольцова лишь в опоре на стилистику, освященную авторитетом традиционности. Такой опорой оказываются традиции фольклора.

Многообразны взаимоотношения двух направлений в развитии прозы. Явным преобладанием романтич. черт характеризуется проза Н. А. Полевого (1796—1846) и А. А. Бестужева-Марлинского. Повести Бестужева намечают особый вариант романтич. героя — идеальный образ рыцарски благородной личности, наделенной «титаническими» страстями, непоколебимой в своем одиноком противостоянии злу. «Взрывное» сюжетное построение бестужевской повести, ее приподнято-аффектированный слог, концентрация условно-историч. и этнографич. экзотики — все это служит апологии героя и выражает этич. пафос романтизма, в этой разновидности созвучный принципам декабрист. лит-ры. А. Ф. Вельтман (1800—70) строит повествование как непрестанную стилевую игру, захватывающую все уровни структуры произведения. Сущность этой игры заключается в столкновении или «оборотническом» взаимозамещении реальности и фантастики, архаики и современности, авантюрности и бытовизма. Такая игра может получать самый различный смысл, в одних ситуациях реализуя какой-то из вариантов романтич. двоемирия, в других — формируя предпосылки реалистич. социального романа. Сплетение романтич. и реалистич. тенденций отличает повести М. П. Погодина (1800—75), прозу А. Погорельского (А. А. Перовского, 1787—1836) и историч. романы И. И. Лажечникова (1792—1869), укрепившие позиции историч. жанра мастерским воссозданием бытового колорита минувших эпох. В повестях Н. Ф. Павлова (1803—64) и В. А. Соллогуба (1813—1882) реалистич. тенденции доминируют, поглощая, как правило, романтич. мотивы.

В 1842—55 Р. л. развивалась в атмосфере обострившейся обществ. борьбы, напряженных идеологич. споров между славянофилами и западниками (см. Славянофильство, Западничество), быстрого созревания революц. демократич. мысли, питаемой идеями антропологич. материализма и утопич. социализма. Эти идеи находят выражение в публицистике А. И. Герцена (1812—70), в эстетике и философии петрашевцев (см. Петрашевцы и русская литература), наконец, в письме Белинского к Гоголю (1847), излагающем программу-минимум рус. революц. демократии. Особенно значительна роль прогрессивных

460

журналов: в 1839—46 — «Отечественных записок», позднее — «Современника», вокруг к-рых сосредоточены лучшие лит. силы. В 40-е гг. происходит усиление социального пафоса лит-ры, резко изменяющее сложившееся в 30-е гг. соотношение лит. направлений. В эти годы романтизм остается еще живым и влият. направлением, способным активно откликаться на потребности эпохи и совершать выдающиеся худож. открытия. Примером подобных сдвигов является книга В. Ф. Одоевского (1803—69) «Русские ночи» (1844). Романтич. разочарование оказывается здесь предпосылкой самобытной формы философ. универсализма, сочетающего качества научного и худож. мышления. Содержанием произв. становится испытание важнейших направлений мировой философ. мысли, новеллистич. цикл. превращается в драму идей. Явственно выступают черты новаторства и в лирике А. А. Фета (1820—92), представляющей наиболее значит. явление в романтич. поэзии 40-х гг. И все же прогресс романтич. лит-ры уже не является вполне самостоятельным; ее эстетич. система перестраивается под воздействием реалистич. сознания. Магистральную линию худож. прогресса составляет развитие реализма.

В эти годы проявляется небывалое влияние критико-эстетич. мысли, вступающей с 40-х гг. в принципиально новые взаимоотношения с лит. практикой. Эстетич. полемика и критич. выступления играют заметную роль в лит-ре 1-й четв. 19 в. В конце 20-х и в 30-е гг. существенно значение критич. деятельности романтика Н. А. Полевого, выступавшего в журн. «Московский телеграф», и теоретич. построений философ. критики: В. Ф. Одоевский, И. В. Киреевский (1806—56), Н. И. Надеждин (1804—56); в 40-е гг. — статей К. С. Аксакова (1817—60) и близкого к петрашевцам В. Н. Майкова (1823—47). Но своего расцвета рус. критич. мысль достигает в творчестве В. Г. Белинского (1811—48), именно в 40-е гг. переживающего пору высшего подъема. Белинский выдвигает новые принципы критич. оценки лит. деятельности писателя; он требует проникновения в худож. мир автора, понимания внутр. единства его идей и образов, рассмотрения его творчества в отношении к обществ. жизни и развитию культуры. Опираясь на эти принципы, Белинский открыл рус. читателям масштабы и худож. смысл творчества Пушкина, Гоголя, Лермонтова, выявил значение позднейших лит. явлений. В процессе практич. работы критика складывается цельная система эстетич. идей, к-рая содержит теоретич. обоснование путей Р. л. Белинский развивает реалистич. понимание сущности иск-ва, усматривая ее в особом восприятии действительности, отличном от логич. познания. Отличие это заключается в специфич. форме образного мышления, к-рую Белинский стремится осветить учением о типизации. Эстетика Белинского проникнута историзмом, стремлением к определению общих закономерностей лит. процесса, связанных с условиями обществ. развития. В статьях и обзорах критика развертывается стройная концепция реализма и народности лит-ры, поставленных в связь с ее демократизацией. Эта концепция предполагает активное отношение лит-ры к социальным противоречиям и проблемам. Белинский создает новый тип критики, не только стремящейся к объективной оценке фактов, но и властно руководящей обществ. мнением и самим лит. процессом.

Воздействие эстетики Белинского сказывается в творч. практике писателей натуральной школы. Этот полемический по своему происхождению термин охватывает целый этап развития рус. реализма. Понятие «натуральная школа» объединяет писателей разных мировоззрений и несходных творч. манер. Сближает их именно влияние Белинского, придавшего худож. открытиям Пушкина, Лермонтова и Гоголя заостренный социально-критич. смысл.

461

Написанные в 1842—55 прозаич. произведения В. И. Даля (1801—72), Д. В. Григоровича (1822—99), И. А. Гончарова (1812—91), И. С. Тургенева (1818—83), Ф. М. Достоевского (1821—81), А. Ф. Писемского (1821—1881), Герцена объединяет интерес к окружающей человека обществ. среде, впервые понятой как всецело объективная и отчужденная от человека сила. В первичном для натуральной школы жанре физиологич. очерка среда ограничена сословными, бытовыми, профессиональными рамками. В новеллистич. циклах, повестях и романах — «Бедные люди» Достоевского (1846), «Кто виноват?» Герцена (1846—47), «Обыкновенная история» Гончарова (1847), «Записки охотника» Тургенева (1847—52) и др. — среда мыслится как строй обществ. жизни в целом. Ключевой идеей натуральной школы становится мысль о неизбежном подчинении личности объективным условиям среды, об определяющем воздействии этих условий на характер и судьбу человека. Мысль эта позволяет возложить на объективные условия обществ. жизни всю полноту ответственности за существующее в мире зло. Добрые начала, напротив, воздействию среды не подлежат. Среде противопоставляется человеческая природа персонажей, в исконной сущности своей здоровая и непорочная. Так оформляется эстетич. вариант характерного для эпохи антропологизма. Этот акцент наиболее силен в романе Герцена «Кто виноват?», где анализ личных драм приводит к философски обоснованной и политически заостренной форме социальной критики.

В процессе эволюции натуральной школы представление о взаимодействии человека и среды претерпевает существенные изменения. Антропологич. подход требует углубленного психологич. исследования сущности человека. Но результаты такого исследования (в ранних романах и повестях Достоевского, прежде всего) ведут к опровержению исходного тезиса, обнаруживая в самой человеческой природе глубинные противоречия, несводимые к «искажающему» влиянию внешних обстоятельств. Расширяется эстетич. кругозор натуральной школы, усложняется ее поэтика. Появляется возможность перемещать исходную точку критики от личности к миру и наоборот, что позволяет подвергнуть диалектич. осмыслению различные стороны обществ. жизни и личного самосознания.

Новый этап критич. реализма ощутим не только в прозе. Его особенности проявляются и в новом типе бытовой комедии. Эта жанровая форма складывается в раннем творчестве А. Н. Островского (1823—86). Принципиально новая стадия развития реалистич. лирики намечена ранней поэзией Н. А. Некрасова (1821—1877). Она вовлекает в сферу эстетически значительного новый круг фольклорных мотивов и стихию гор. просторечия, открывает трагич. потенциал в жизни совр. города, смело использует драматич. и фабульные элементы. Многообразие реалистич. исканий подготавливает грандиозные синтетич. построения рус. реализма 2-й пол. 19 в.

В. М. Маркович.

Русская литература 2-й пол. 19 в. Со смертью Николая I (1855) кончилась 30-летняя эпоха в истории России, начавшаяся казнью декабристов и завершившаяся Крымской войной. Поражение в Крымской войне (1853—56) показало историч. обреченность феодально-крепостнич. системы самодержавной России. Но даже отмена крепостного права (1861) не разрешила обнажившихся противоречий. В стране возникла революц. ситуация (1859—61). «Колокол» Герцена (1857—67) «...развернул революционную агитацию. Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями „Народной воли“» (Ленин В. И., Полн. собр. соч., 5 изд., т. 21, с. 261). С началом второго этапа революц.-освободит. движения качественно новый характер приобрела

462

и Р. л. Она принесла с собой не только новые темы и идеи, вызванные к жизни пореформенной эпохой, но и значительно раздвинула границы реализма, создав его новые худож. формы в прозе, драматургии и поэзии. Особенный характер новой лит. эпохи сказался уже в 60-е гг.: Р. л. теснейшим образом оказалась связана прежде всего с конкретными общественно-политич. проблемами, борьбой партий и попытками создания разнообразных социально-политич., философ. и социально-этич. концепций, возникавших на основе беспристрастного анализа действительности, нередко органически входящих в худож. ткань произведений и служащих как бы своеобразным инструментом этого анализа. Революц. демократы во главе с Н. Г. Чернышевским (1828—89) стали политически решающей силой. С именем Чернышевского связано последоват. обоснование новой эстетич. системы. Рассматривая лит-ру как важнейший фактор обществ. воздействия и последовательно выступая за ее демократизацию, Чернышевский сформулировал осн. принципы революц. материалистич. эстетики. В дисс. «Эстетические отношения искусства к действительности» (1855) он выступил против гл. тезисов эстетич. идеализма, к-рый на рус. почве явился философ. обоснованием т. н. теории «чистого искусства». В «Очерках гоголевского периода русской литературы» (1855—56) и серии статей о совр. лит-ре конкретно выразились эстетич. взгляды Чернышевского. Появляются статьи Н. А. Добролюбова (1836—61), давшего образцы «реальной критики», к-рая имела целью истолкование изображенных лит-рой явлений жизни с т. з. идей революц. демократии. Критич. деятельность Чернышевского и Добролюбова, фактически руководивших редакцией журн. «Современник», была направлена против реакции и либерализма в лит-ре и политике. В редакции становится неизбежным размежевание, раскол. Из журнала ушли В. П. Боткин (1811—69), А. В. Дружинин (1824—64), Григорович, Тургенев, Л. Н. Толстой (1828—1910). Их место на страницах журн. заняли молодые писатели «шестидесятники»: Н. В. Успенский (1837—89), Ф. М. Решетников (1841—71), В. А. Слепцов (1836—78), Н. Г. Помяловский (1835—63), А. И. Левитов (1835—77), М. А. Воронов (1840—73) и др. Выходцы преим. из среды разночинцев, эти писатели внесли в Р. л. новые темы и идеи. Их осн. жанром стал очерк — социальное исследование нар. жизни и быта, призванное рассказать трезвую правду о народе. Невежество, темнота, «политическая невоспитанность» крестьянства могли быть существ. тормозом в развитии рус. революции. Первое слово об этих чертах нар. жизни было сказано молодыми «шестидесятниками». Особое значение приобрел цикл М. Е. Салтыкова-Щедрина (1826—89) «Губернские очерки» (1856—57), в к-рых отд. эпизоды сложились в широкую социальную картину рус. жизни, свидетельствовавшую о неизбежности скорых перемен. Все очерки пронизаны единой идеей: виноват не отдельный человек, а совокупность общественно-историч. обстоятельств. Очерк с его пристальным вниманием к факту позволял быстро откликаться на насущные потребности дня; объединенные в цикл с единой идеей, очерки Щедрина становились произведением качественно иным. Между очерками, фактами, в них изображенными, устанавливалась внутр. связь, что придавало циклу масштабность и глубину обобщения. «Губернские очерки» противостояли т. н. «обличительной» лит-ре, возникшей сразу после 1856, представленной произведениями А. А. Потехина (1829—1908), В. А. Соллогуба, В. Г. Бенедиктова (1807—73), М. П. Розенгейма (1820—87), П. И. Мельникова-Печерского (1818—83), позднее ставшего талантливым бытописателем рус. раскола. Все они были направлены не против самого строя жизни, а против отд. нарушений закона, недобросовестной администрации и т. п.

463

2-я пол. 19 в. — эпоха расцвета рус. критич. реализма, особенно ярко отразившаяся в развитии жанра романа. Конфликт личности и общества, а отсюда — норма нравств. и социального поведения человека, противоречия действительности, определяющие этот конфликт и эту норму, — все это становится главным в романе и влечет за собой скрупулезный анализ жизни во всей совокупности ее связей и противоречий, а следовательно, и расширение сферы изображаемого и увеличение его масштабности. Рус. роман как будто теряет жанровую определенность, становясь романом психологическим, философским, социальным, семейным, историческим одновременно. Преобладание одного из таких компонентов и разработка многообразных форм психологич. анализа создают удивительное разнообразие форм рус. романа 2-й пол. 19 в. Общий революц. подъем середины века определял характер рус. романа в первое десятилетие после Крымской войны. В ряде произведений, среди к-рых выделялись «Записки из Мертвого дома» (1861—62) Достоевского и роман Писемского «Тысяча душ» (1858), была представлена широкая картина крепостнич. России, ее нищеты, бесправия и угнетения, дошедших до крайнего предела. Эти романы можно еще назвать романами среды. Но развивается и традиция пушкинского «персонального романа», к-рый ставит перед собой цель психологич. и социально-политич. анализа поведения героя в связи с открывшимися историч. возможностями. Пристально вглядываясь в быстро менявшуюся действительность, писатели пытались уловить черты нового социально-психологич. типа и объективно оценить значение передового дворянства в истории рус. самосознания. Люди этого круга не могли уже найти себе дела в новых историч. условиях и, несмотря на свою самоотверженность и честность, оставались лишь проповедниками, не умевшими связать слово с делом. В их типе отразился трагич. разлад мысли и действия, объяснимый условиями историч. жизни «лишних людей»: они не могли примирить в себе личных стремлений со служением обществ. долгу. Тургеневский культурно-исторический роман («Рудин», 1856; «Дворянское гнездо», 1859), в к-ром делалась попытка объективного исследования причин бездеятельности героя, был развитием пушкинской и лермонтовской романич. традиций в эпоху, когда сама история дала возможность историч. суда над «лишними людьми». Интерес к новым, едва нарождающимся явлениям действительности позволил Тургеневу раньше других писателей сказать свое слово об этих героях. Гончарову, в отличие от Тургенева, присуще было внимание к уже устоявшимся, определившимся формам и явлениям жизни. В романе «Обломов» (1859) со свойственной ему худож. детализацией Гончаров объяснил социально-экономич. и психологич. причины обреченности старого помещичьего уклада. Добролюбов связал «обломовщину» с историч. условиями жизни крепостной России и поставил героя романа в один ряд с Онегиным, Печориным и Бельтовым. Т. о., к началу 60-х гг. Р. л. и критика показали историч. бесперспективность «людей 40-х гг.», тем самым поставили вопрос о новом типе деятеля. Раньше всех дал ответ на этот вопрос Тургенев. Герой его романа «Накануне» (1860) Инсаров, болгарин по национальности, воспринимался как предшественник русских деятелей, к-рые вскоре должны появиться на арене истории. В образе главного героя Тургенев уловил черты нового социально-психологич. типа, лишенного трагич. раздвоенности и ставшего деятелем, для к-рого личное и общественное едины. Вскоре в романе «Отцы и дети» (1862) Тургенев показал «русского Инсарова» — демократа-нигилиста, ставшего единственной реальной силой рус. жизни.

Свой ответ на поставленный жизнью вопрос дали и писатели революционно-демократич. лагеря. В дилогии

464

Помяловского «Мещанское счастье» и «Молотов» (1861) впервые показана среда, воспитывающая разночинцев, определяющая их взгляды на жизнь. И хотя в этих повестях еще не говорится о «деле» новых героев, типические черты их уловлены верно. Поэтому с именем Помяловского связано появление новой внутрижанровой формы романа и повести о «новых людях». Образец такого романа — «Что делать?» (1863) Чернышевского, объяснившего, как возникают «новые люди», гл. нравств. принципом к-рых является «разумный эгоизм»; он приоткрыл перед читателем завесу будущего социалистич. обновления общества. Характеры новых героев и их жизненные принципы не были для Чернышевского утопией, он взял их из жизни, такие люди уже народились в рус. действительности.

Почти одновременно с романами о «новых людях» появились и т. н. антинигилистич. романы: «Некуда» (1864) и «На ножах» (1870—71) Н. С. Лескова (1831—95), «Взбаламученное море» (1863) А. Ф. Писемского, «Марево» (1861) В. П. Клюшникова (1841—92), «Кровавый пуф» (1869—74) В. В. Крестовского (1840—95) и др. Цель такого рода произв. была в прямой дискредитации революционеров, чьи идеи якобы враждебны народу и чужды рус. сознанию. По определению В. И. Ленина, это были «...романы с описанием благородных предводителей дворянства, благодушных и довольных мужичков, недовольных извергов, негодяев и чудовищ-революционеров» (Полн. собр. соч., 5 изд., т. 22, с. 87).

Борьба двух направлений развернулась и в поэзии. С одной стороны, ее вели поэты-демократы — Н. А. Некрасов, Д. Д. Минаев (1835—89), В. С. Курочкин (1831—75), И. С. Никитин (1824—61), М. Л. Михайлов (1829—65) и др., с другой — сторонники «чистого искусства»: А. А. Фет, Я. П. Полонский (1819—98), А. Н. Майков (1821—97) и др. Поэты-демократы создавали социальную поэзию, говорившую о совр. человеке с его нуждами, горестями и радостями, поэзию обличительную, выступавшую от лица народа. Особое значение приобрел сатирич. журнал «Искра» (1859—73) и сатирич. отдел в журн. «Современник» — «Свисток». Решит. реформу в рус. поэзии осуществил Некрасов. В его творчестве слились традиции Пушкина, Лермонтова и Кольцова. Он поднял до высот поэзии то, что считалось прозой жизни, услышал поэтич. звучание непоэтич. тем и слов, расширил жанровые и тематич. границы лирики. «Прозаические» сюжеты Некрасова оказались преломленными сквозь призму гуманистич. восприятия мира. Однако и поэты «чистого искусства» оказались важным звеном в истории рус. поэзии. В разные историч. эпохи смысл их творчества не был однозначен. Эстетика и философия этого течения, пессимизм, обращение к вечным темам и нежелание говорить о «злобе дня» — все это сформировалось в 40-х гг. и было тогда своеобразной формой неприятия окружающего мира. В 60-х гг., когда на первый план выдвинулись социальные вопросы, такая поэзия воспринималась как консервативная и даже реакционная. За остротой полемики 60-х гг. в сознании демократич. критики на второй план отступало то, что поэзия Фета дала высокие образцы пейзажной и любовной лирики, открыла новые муз. возможности стиха. За рамки «чистого искусства» выходит нек-рыми своими мотивами поэзия Полонского, как и творчество А. К. Толстого (1817—75). Тонкий лирик, сатирик и юморист, один из создателей пародийного образа Козьмы Пруткова, автор историч. романа «Князь Серебряный» (1862) и драматич. трилогии «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Федор Иоаннович», «Царь Борис» (1866—70), прочно вошедшей в репертуар рус. театра, А. К. Толстой в истории рус. поэзии занимает выдающееся место как один из поздних рус. романтиков. Особое место в истории

465

рус. поэзии принадлежит и Тютчеву. Философ. раздумья о смысле человеческого бытия, высокий гуманизм, тонкая психологичность, трагедийная эмоциональная напряженность — все это по-новому освещало «вечные вопросы», культивировавшиеся поэзией «чистого искусства», и ставило Тютчева в ряд крупнейших русских поэтов.

Подъем обществ. сознания и предвестие революц. перемен коснулись и драматургии. В эти годы выходит остро злободневная драматургич. трилогия А. В. Сухово-Кобылина (1817—1903), объединяющая социально-бытовую комедию «Свадьба Кречинского» (1855), сатирич. драму «Дело» (1861) и трагич. фарс «Смерть Тарелкина» (1868). Разнообразие жанровой природы придавало всей трилогии характер многостороннего обозрения, а гротескные формы, широко использованные в ней и близкие к манере Щедрина, усиливали сатирич. пафос. В те же годы появляется первая антикрепостнич. трагедия «Горькая судьбина» (1859) Писемского, ряд «нравственно-обличительных» пьес Островского о «темном царстве» («В чужом пиру похмелье», 1856; «Доходное место», 1857; «Воспитанница», 1859; трилогия о Бальзаминове, 1857—61) и его драма «Гроза» (1859), расцененная Добролюбовым как предзнаменование близкого крушения феод. устоев старой России. Добролюбов определил и специфику пьес Островского, назвав их «пьесами жизни»: «Мы хотим сказать, что у него на первом плане является всегда общая, не зависящая ни от кого из действующих лиц обстановка жизни» (Собр. соч., т. 6, 1963, с. 321). Эта обстановка жизни, слагающаяся в правдивую социальную картину противоречивой действительности, неизбежно рождает образ протестующей личности.

Годы, следующие за революц. ситуацией, поставили перед рус. революц. демократией вопрос о новой тактике борьбы. Поиски такой тактики отразились в острой и длит. полемике (1863—66) между двумя ведущими демократич. журналами — «Современником» и «Русским словом», получившей название «раскол в нигилистах». Внешне это была полемика преим. литературная, центр. место в ней занимал спор М. А. Антоновича (1835—1918) и Д. И. Писарева (1840—68) о смысле романа Тургенева «Отцы и дети». По существу же речь шла о новой революц. тактике. Выдвинутая и развитая Писаревым, в противовес революц.-демократич. теориям предшествующего этапа с их установкой на близкую революцию, концепция «реализма», сохранения умственных и физич. сил исходила из представления о том, что революция в России — дело более или менее далекого будущего, и, следовательно, ее должна постепенно готовить демократич. интеллигенция, «реалисты», «мыслящие пролетарии», вооруженные практич. знаниями и воспитывающие себя в утилитарном духе. Памятником идейным исканиям рус. обществ. мысли 30—60-х гг. явились «Былое и думы» (1852—68). В художественных мемуарах Герцен сумел сконцентрировать существенные философские, социальные, нравственные проблемы эпохи.

Переходный характер 2-й пол. 60-х гг. сказался и на лит-ре. Тургенев выступил с романом «Дым» (1867), в к-ром переживаемый Россией историч. момент характеризовал как эпоху безвременья. Гончаров в романе «Обрыв» (1869) стремился отыскать положит. начало в рус. жизни; однако не видя его ни в «лишних людях», ни в «нигилистах», он возлагал надежды на благонамеренных и трезвых дельцов, «заволжских Робертов Оуэнов». Меняется и роман о «новых людях». В «зашифрованном» романе Слепцова «Трудное время» (1865) показан герой, не сломленный поражением и не идущий на компромиссы; он не имеет возможности прямо говорить и действовать, но стоически переживает трудный период. В романах А. К. Шеллер-Михайлова

466

(1838—1900) положение «новых людей» изображено в гораздо более благодушных тонах, с несравненно менее глубоким пониманием сложности историч. обстановки. В повестях Н. Ф. Бажина (1843—1908) «Степан Рулев» (1864) и Н. А. Благовещенского (1837—89) «Перед рассветом» (1865—66), в романе И. В. Омулевского (Федорова) (1836—83) «Шаг за шагом» (1870) ощущается прямая связь с романом «Что делать?». Образ революционера-разночинца нарисован ими в несколько романтич. свете. Но для новых явлений рус. обществ. истории 60-х гг. нужен был иной роман о «новых людях». Чернышевский ответил на эту потребность романом «Пролог» (1870). Вскрывая причины временного поражения революц. демократии, он подверг беспощадному анализу основы политич. жизни предреформенной России и по-прежнему утверждал неизбежность крест. революции, хотя она и представлялась ему теперь делом будущего. «Пролог», по выражению В. И. Ленина, пронизан чувством «...настоящей любви к родине, любви, тоскующей вследствие отсутствия революционности в массах великорусского населения» (Полн. собр. соч., 5 изд., т. 26, с. 107).

Во 2-й пол. 60-х гг. выдвинулись новые лит. имена. Среди них особое место занимает Г. И. Успенский (1843—1902). В его цикле очерков «Нравы Растеряевой улицы» (1866) отразились первые пореформенные годы. Обнищание мастерового люда, хаос, растерянность — вот суть современной «растеряевщины». В следующем цикле Успенского «Разорение» (1869—71) появляется один из первых в Р. л. образов героя-обличителя и правдоискателя из рабочей среды, «...Чацкий из фабричных рабочих», как назвал его Г. В. Плеханов (см. «Литература и искусство», 1948, с. 509). Щедрин в 60-х гг. сначала обратился к публицистике («Наша общественная жизнь», 1863—64), затем им были созданы новые циклы («Признаки времени», 1863—71, «Помпадуры и помпадурши», 1863—74), в к-рых отразились итоги наблюдений писателя над рус. жизнью и к-рые вылились в обобщение огромной силы — «Историю одного города» (1869—70). Это не сатира на рус. историю, хотя мн. персонажи цикла и напоминают гос. деятелей прошлого. Для Щедрина важно, что те же самые основы жизни, которые существовали в XVIII веке, существуют и теперь (см. Полн. собр. соч., т. 9, 1934, с. 440). Город Глупов стал символом государственности, основанной на угнетении, произволе и деспотизме. Щедрин видел, что политич. система самодержавия уродует народ. Сатира Щедрина имела в виду народ «исторический», с его гражд. пассивностью, готовностью рабски подчиняться Бородавкиным и Угрюм-Бурчеевым. «История одного города» написана во имя торжества «идей демократизма», и в этом ее революц. значение. Сатира Щедрина теперь приобретает гротескные и фантастич. формы, к-рые будут характерны для многих его последующих циклов. Реалистич. фантастика как система худож. мышления обоснована автором «Истории одного города» в его ст. «Современные призраки» (1863), где утверждается идея «призрачности» реальной жизни совр. общества.

В конце 60-х гг. появилось одно из величайших произведений рус. и мировой лит-ры — роман «Война и мир» (1866—69). Л. Н. Толстой начал литературную деятельность в 50-х гг.; уже первые его произв. — автобиографич. трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность» (1852—57), «Севастопольские рассказы» (1855—56), «Утро помещика» (1856), «Казаки» (1863) — показали, что в лит-ру пришел писатель, к-рому суждено проложить новые пути. Своеобразие худож. метода Л. Толстого Чернышевский тогда же определил как «диалектику души». Гениальное проникновение в психологию человеческого поведения, тончайший анализ душевных движений — от мельчайших физиологич. состояний до высших духовных взлетов — и эволюции человеческого

467

характера, искусство передачи «внутреннего монолога» — все эти черты метода Л. Толстого, обогатившие впоследствии все мировое иск-во, в полной мере проявились в «Войне и мире». Толстой создал новаторскую худож. форму, резко отличную от традиц. жанров романа. Он считал, что русская худож. мысль не укладывается в эту рамку, и ищет для себя новой: «Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника. „Война и мир“ есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось» (Полн. собр. соч., т. 16, 1955, с. 7). Ломка традиционных жанров, значительная для всей рус. лит-ры 2-й пол. 19 в. и свидетельствовавшая о расширении сферы изображаемого в реалистич. искусстве, гениально отразилась в эпич. романе «Война и мир». Писатель показал, что победу над Наполеоном одержал рус. народ, поднявший «дубину народной войны», что народ — истинный творец истории. Мерилом нравств. ценностей человека в «Войне и мире» оказывается степень его приближения к нар. началу. Поэтому даже несмотря на историч. фатализм, отрицание роли личности в истории и абсолютизацию бессознательного, «роевого» начала в человеческой жизни, «Война и мир» стала подлинно нац. нар. эпопеей, в к-рой охвачены были судьбы народов и частная жизнь людей; реальные историч. события, историч. деятели органически связаны с нравственными и философ. исканиями вымышленных героев. «Сцепление всех со всем», по выражению Толстого, составляет главный композиц. принцип романа.

В 60-е гг. определился новый этап в творчестве Достоевского как создателя нового типа идеологич. романа, в к-ром сюжет, взятый автором из газетной уголовной хроники, насыщается глубокой социально-нравств. и философ. проблематикой. В его произв. этого периода отразились острые противоречия эпохи. В связи с тем, что главным в творчестве писателя стал вопрос о возможности и путях переустройства мира, Достоевский вступает в прямую полемику с Чернышевским, сначала еще в «Записках из подполья» (1864), доказывая, что озлобленный индивидуализм совр. человека делает несбыточной идею социального обновления общества. В «Преступлении и наказании» (1866), первом романе, принесшем писателю мировую славу, он утверждает необходимость борьбы с миропорядком, к-рый разделил общество на «униженных» и «унижающих» и основан на человеческих страданиях. В то же время Достоевский отрицает насильств. способы переустройства мира на основах науки и разума. Споря со своими идейными противниками, он вместе с тем признает, что возникновение революц. идей неизбежно, что они являются естеств. реакцией на бесчеловечные условия жизни совр. общества. Идея Раскольникова для него логически неопровержима, бунт его преследует высокие гуманные цели. Но, начиная свой бунт во имя обездоленных, бунтари и отрицатели, по мысли Достоевского, кончают презрением к ним и, осознавая себя выше других, обнаруживают тем самым свой эгоистич. индивидуализм. В романе «Идиот» (1868) Достоевский воплотил свой идеал в образе князя Мышкина, «положительно-прекрасного человека», идеал христ. морали и единения людей на основе всеобщей любви. Щедрин, высоко оценивший роман «Идиот» как «попытку изобразить тип человека, достигшего полного нравственного и духовного равновесия», писал, что это задача такая, «в виду которой даже самые радикальные разрешения всех остальных вопросов, интересующих общество, кажутся лишь промежуточными станциями». Но он видел, что роман направлен против «нигилизма». «С одной стороны, — писал Щедрин, — у него являются лица, полные жизни и правды, с другой — какие-то загадочные и словно во сне мечущиеся марионетки, сделанные руками, дрожащими от гнева...» (Полн. собр.

468

соч., т. 8, 1937, с. 438). В романе «Идиот» этих «марионеток» заслонял образ Мышкина. В «Бесах» (1871—72) борьба с революц. идеями приобрела преобладающее значение. «Бесы» были восприняты демократич. лагерем как злободневный роман-памфлет, прямо направленный против рус. революционеров. Но в романе была и другая сторона: критика либерализма, а также мелкобурж. извращений социалистич. идеи и революц. практики, характерных для «нечаевщины».

В конце 60-х гг. происходят существенные перемены в рус. освободит. движении. Возникает народничество, явление противоречивое, исторически изменчивое, со множеством политич. оттенков. В. И. Ленин видел «...исторически реальное и прогрессивное содержание народничества, как теории массовой мелкобуржуазной борьбы капитализма демократического против капитализма либерально-помещичьего...» (Полн. собр. соч., 5 изд., т. 47, с. 228—29). Социализм революц. народников по существу был мелкобурж. утопией. Но их боевой демократизм и революц. практика, вылившаяся в широкое революц. движение, расшатывали основы самодержавного гос-ва. Революц. народничество нашло непосредств. отражение в лит-ре. Начальный его этап показан Тургеневым в романе «Новь» (1877). Писатель критиковал революционеров с либеральных позиций, но видел, что «хождение в народ» возникло как естеств. реакция на условия пореформенной жизни крестьянства. Тургенев верно показал, что непонимание, с к-рым столкнулись пропагандисты в крест. среде, рождало пессимизм, «трагедию неразделенной любви к народу». Самоотверженная борьба след. поколения революционеров-народников, героев «Народной воли» почти апологетически изображена в произв. С. М. Степняка-Кравчинского (1851—95), особенно в романе «Андрей Кожухов» (1889).

Народничество вызвало к жизни лит. школу бытописателей крест. жизни: Н. Н. Златовратский (1845—1911), П. В. Засодимский (1843—1912), Н. И. Наумов (1838—1901) и др. Их осн. жанром был социальный очерк, а центр. темой стало социальное расслоение крестьянства. Писателей-народников объединяла вера в то, что капитализм чужд сознанию и исторически сложившимся формам жизни рус. народа. Отсюда, с одной стороны, резкая критика капитализма, с другой — идеализация общинных начал, «устоев», долженствующих спасти Россию от капитализма. Характерной особенностью их творчества стало несоответствие между догмой учения и реальной практикой жизни. Действительность, разрушая иллюзии, порождала разочарование и чувство безысходности, типичные для мн. произв. семидесятников. Большое место у беллетристов-народников занимал вопрос о роли интеллигенции, ее попытках найти пути к слиянию с народом. Эта тема особенно остро звучала у А. О. Осиповича-Новодворского (1853—82) в романе «Эпизод из жизни ни павы, ни вороны» (1877). Наиболее полно ломка старых устоев отразилась в творчестве Г. И. Успенского 70—80-х гг. В циклах очерков «Из деревенского дневника» (1877—80), «Крестьянин и крестьянский труд» (1880), «Власть земли» (1882) сказалась народнич. идеализация патриарх. деревни, неприятие капитализма. Но Успенского отличала большая трезвость анализа действительности. Его худож. метод — изложение «процесса своей мысли» в соединении со всесторонним исследованием жизни — был вызван стремлением найти объективные ответы на вопрос о будущем России. Это и привело писателя к убеждению, что капитализм утвердился в России прочно, что наступила «власть капитала».

К аналогичному выводу в нач. 70-х гг. пришел Щедрин. Уже в циклах очерков «Господа ташкентцы» (1869—72) и «Дневник провинциала в Петербурге» (1872), наряду с сатирой на крепостников-дворян,

469

возникает тип бурж. хищника и его апологета — либерала. В след. циклах — «Благонамеренные речи» (1872—76), «В среде умеренности и аккуратности» (1874—77), «Убежище Монрепо» (1878—79), «Круглый год» (1879) — Щедрин показал историч. неизбежность появления в России Колупаевых, Разуваевых и Деруновых, к-рые становятся хозяевами жизни. Под пером сатирика пореформенная Россия предстает как мир реакции, эксплуатации, лицемерия, беспринципности. Та же мысль пронизывает и «Господ Головлевых» (1875—80), по жанру семейный роман, в к-ром частная жизнь и судьба героев стала воплощением пороков всей системы бурж. и помещичьей России. Образ Иудушки Головлева — помещика, чиновника, ростовщика — вырастает в обобщенный портрет гниющего обществ. строя.

Широкие социальные проблемы рус. жизни решались и в романе Л. Толстого «Анна Каренина» (1875—77). Это — роман о вине и ответственности каждого человека за жизнь личную и общую. Он пронизан нравств. исканиями и отвергает идею эгоистич. стремления к личному счастью. Это одновременно и роман о всей рус. жизни с ее вопиющими противоречиями. Ложь окружающей действительности остро осознает Анна, единств. выходом для к-рой оказывается самоубийство; несовместимость интересов помещика и крестьянина понимает Левин, так и не достигший нравств. гармонии. Недаром слова: «все это переворотилось и только еще укладывается», сказанные Левиным, В. И. Ленин признал гениальной характеристикой рус. жизни 1861—1905 (см. там же, т. 20, с. 100). Соединение в «Анне Карениной» самых насущных проблем обществ. жизни, вопросов философии, искусства с проблемами семейной, нравственной жизни делало этот роман совершенно особым явлением в рус. и мировой лит-ре. По сравнению с «Войной и миром» «Анна Каренина» отличается большей трагедийностью, «диалектика души» — более острым драматизмом и напряженностью. После опубликования «Анны Карениной» наступает идейный кризис Толстого, приведший писателя к отрицанию всех основ существующего порядка и к противоречивому соединению суровой критики с теорией непротивления злу насилием.

На рубеже 70-х и 80-х гг. был создан еще один социально-философский роман — «Братья Карамазовы» (1879—81). Рассказывая историю «одной семейки», Достоевский показывает пореформенную Россию, ее социальные противоречия и напряженную борьбу идей — философских и нравственных. По-прежнему отрицая способы революц. переустройства мира, уповая на извечные нравственные христ. начала, писатель вскрывает неизбежность идеи бунта против мира страданий, бунта, доходящего до отрицания всех моральных и социальных устоев совр. общества. Романы Щедрина, Л. Толстого и Достоевского означали важную веху в развитии духовной культуры человечества потому, что были отражением переломной эпохи в жизни России, когда социальные противоречия приобрели наиболее острый характер.

Новые черты появились в поэзии и драматургии 70-х гг. и прежде всего — в творчестве Некрасова и Островского. После поэм 60-х гг. — «Коробейники» (1861) и «Мороз, Красный нос» (1864), в к-рых главными были вопросы нар. жизни, Некрасов создал поэмы о декабристах («Дедушка», 1870, и «Русские женщины» 1872—73). В социально-нравственном отношении герои этих поэм сближены с революционерами-народниками; революц. подвижничество декабристов, их жертвенность выражали идею преемственности революц. поколений. В поэме «Современники» (1875) поэт обратился непосредственно к современности, сатирически изобразив сцены и образы бурж. России. Подлинной «энциклопедией

470

русской жизни» 70-х гг. стала поэма «Кому на Руси жить хорошо?» (1866—76), в к-рой отразились осн. проблемы пореформенной действительности: закат поместной власти, крест. реформа и ее последствия, нищета, забитость и в то же время сила народа, его вековое терпение и нарастающий протест. Поэма Некрасова стала новым худож. явлением в истории рус. реалистич. поэмы, не отдельный герой, а народ — ее гл. персонаж. Сюжет определяет не судьба личности, а судьба народная. Фольклор пронизывал всю стихию этой нар. поэмы. В творчестве Островского пореформенная действительность оставалась тем же «темным царством» и постоянно рождала страстное стремление вырваться из него. Но 70-е гг. определили в пьесах Островского новые проблемы. О неизбежности ухода дворянства с историч. арены и нравств. чистоте людей, не желающих принять мир наживы и лжи, говорилось в драме «Лес» (1871); о власти денег, определяющей всю жизнь человека и калечащей его душу, — в пьесах «На всякого мудреца довольно простоты» (1868), «Бешеные деньги» (1870), «Волки и овцы» (1875), «Таланты и поклонники» (1882), «Без вины виноватые» (1884) и др. Вершина творчества Островского этого 10-летия — драма «Бесприданница» (1879), в к-рой показана безысходность судьбы человека в обществе, построенном на всевластии денег.

В 70-х гг. развернулось также творчество Н. С. Лескова. До этого он выступил как автор артистически тонких и глубоко правдивых произведений из нар. жизни («Житие одной бабы», 1863; «Леди Макбет Мценского уезда», 1865, и др.) и в то же время как автор антинигилистич. романов. Эти две линии переплелись в романе «Соборяне» (1872), где есть и карикатурное изображение нигилистов, и удивит. понимание силы и величия рус. характера. «Соборяне» положили начало серии произв. Лескова о рус. праведниках («Несмертельный Голован», «Однодум» и др.). Они были вызваны к жизни все тем же стремлением найти нравств. идеал, к-рый, казалось, был утерян в этой «переворотившейся» жизни. Худож. палитра Лескова многогранна; здесь и сказания («Левша»), и повести («Островитяне», «Запечатленный ангел», «Заячий ремиз»), и хроники («Захудалый род»), и рассказы («Тупейный художник», «Владычный суд»), и легенды («Совестный Данила», «Прекрасная Аза»), и памфлет («Железная воля»).

После революц. ситуации 1879—81 народничество утратило революц. характер и перестало играть прогрес. роль. В рус. обществ. жизни произошли серьезные перемены, нашедшие отражение в творчестве многих писателей. Разорение деревни, нищета и бесправие, разрушение общины — все это стало осн. темами писателей-народников, пришедших в лит-ру в 80-х гг. Среди них выделяется Н. Е. Каронин-Петропавловский (1853—1892). Его циклы очерков «Рассказы о парашкинцах» (1879—80) и «Рассказы о пустяках» (1881—83) свидетельствовали о том, что «...современная община — со всеми ее современными, действительными, а не вымышленными условиями — перестала существовать» (Плеханов Г. В., Искусство и литература, 1948, с. 571). В повести «Снизу вверх» (1886) Каронин показал, как поиски лучшей жизни заставляют крестьян переселяться в город, где происходит процесс их социального перевоспитания. О капитализме как ужасной реальности, определяющей жизнь и деревни, и города, говорилось в очерках из жизни рабочих Урала Д. Н. Мамина-Сибиряка (1852—1912), в его романах «Приваловские миллионы» (1884), «Горное гнездо» (1884), «Дикое счастье» (1884), «Золото» (1892) и др. Объективно творчество этих писателей, обратившихся к беспристрастному изучению нар. жизни, противостояло либерально-народнич. лит-ре. В соч. писателей, примыкавших к правому крылу народничества

471

(К. С. Баранцевич, 1851—1927; В. Л. Кигн, 1856—1908), содержался призыв учиться у народа, но этот призыв сочетался с прямым отказом от наследия революц. демократов и с проповедью «теории малых дел». Близки этой теории оказались и повести публициста-народника А. И. Эртеля (1855—1908), и романы плодовитого беллетриста П. Д. Боборыкина (1836—1921) — представителя рус. натурализма, и творчество других писателей-восьмидесятников, выступивших с апологией будничной жизни и незаметных дел: И. Н. Потапенко (1856—1929), А. А. Луговой (1853—1914) и др.

Приспособленчество, ренегатство, гражд. трусость, вызванные политич. реакцией 80-х гг., явились гл. объектом сатиры Щедрина последнего периода. В цикле очерков «За рубежом» (1880—81) пафос обличения направлен против засилья бурж. мещанства в жизни совр. России и Зап. Европы. В «Письмах к тетеньке» (1881—1882) и «Современной идиллии» (1877—83) предметом обличения стала либеральная интеллигенция, потерявшая стыд, занятая единств. стремлением — доказать свою благонадежность и подольститься к реакции. Разнообразные виды реакции и формы приспособления к ней составляют центр. тему цикла очерков «Пестрые письма» (1884—86) и щедринских «Сказок» (1882—86). Жанр лит. сказки, широко распространенный в рус. лит-ре 80-х гг. (Л Толстой, Степняк-Кравчинский и др.), в к-рой фольклорные мотивы обогащены острой политич. и идеологич. проблематикой, превратился под пером Щедрина в подлинный шедевр. Иносказательность стиля, фантастика и гротеск, язык, изобилующий комич. контрастами благодаря стилизации различных пластов социальной речи, придали сатире Щедрина в «Сказках» новаторские черты.

Отрицание совр. уклада, его социальных и нравств. основ стало осн. содержанием деятельности Л. Толстого 80—90-х гг. Противоречия его учения и творчества отразили реальные противоречия жизни и настроений миллионов рус. крестьянства пореформенного и предреволюц. периода. В. И. Ленин писал: «Толстой смешон, как пророк, открывший новые рецепты спасения человечества... Толстой велик, как выразитель тех идей и тех настроений, которые сложились у миллионов русского крестьянства ко времени наступления буржуазной революции в России» (Полн. собр. соч., 5 изд., т. 17, с. 210). В «Смерти Ивана Ильича» (1886) и «Крейцеровой сонате» (1889) Толстой обнажает несостоятельность и лицемерие нравственных основ жизни господств. класса. Во «Власти тьмы» (1887) Толстой выступил как драматург, создатель нового жанра нар. драмы, в к-рой преступления в крест. нар. среде раскрываются как порождение власти тьмы — проникновение в деревню развращенной бурж. морали. В последнем своем романе «Воскресение» (1899) писатель, срывая все и всяческие маски (см. В. И. Ленин, там же, с. 209), выносит суровый приговор миру, погрязшему в пороках, лжи и преступлениях, и призывает к нравств. возрождению. Переход на позиции патриарх. крестьянства, желание говорить с его позиций и его голосом становится определяющим для творчества Толстого. «Эпоха подготовки революции в одной из стран, придавленных крепостниками, выступила, благодаря гениальному освещению Толстого, как шаг вперед в художественном развитии всего человечества» (там же, т. 20, с. 19).

В творчестве младшего поколения демократов-восьмидесятников начали звучать трагич. мотивы. Они сказались в негодующей и полной жалоб и сомнений поэзии С. Я. Надсона (1862—87) и творчестве В. М. Гаршина (1855—88), герои к-рого страдают, кончают жизнь самоубийством или сходят с ума, сознавая, что они бессильны перед социальным злом. В рассказах Гаршина обнаруживается влияние и Достоевского (в интересе к теме трагич. одиночества личности) и

472

Л. Толстого (в склонности к дидактич. новеллам и надежде на нравств. подвиг во имя ближнего). Иной характер носило творчество В. Г. Короленко (1853—1921), к-рый и в условиях реакции 80-х гг. стремился возбуждать оптимистич. надежды, звал к борьбе за свободу и справедливость, высказывая веру в духовные силы народа. В этом смысл рассказов Короленко «Сон Макара», «Соколинец», «Сказание о Флоре», «Слепой музыкант» и др. Творчество Гаршина и Короленко пронизано стремлением к обновлению реализма, призывом к слиянию реалистич. изображения жизни с романтикой, превнесению в литературу героич. начала. В этом нельзя не видеть отражения новых тенденций времени — кануна революц. этапа рус. истории. Ожидание перемен в рус. жизни обусловило и особый характер творчества А. П. Чехова (1860—1904). Он начал свой путь в 80-х гг. как автор юмористич. рассказов о быте и нравах мещанства. В повестях, рассказах и пьесах 90-х гг. Чехов углубил эту тему, показав, как погибает человек, задавленный тусклой обыденщиной и даже не замечающий, что «мелочи жизни» губят его душу. Говоря о «трагизме мелочей», определяющих жизнь совр. человека, Чехов понимал, что «больше так жить невозможно» («Человек в футляре»), он верил, что готовится «здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка» («Три сестры»). Эта уверенность в скором обновлении жизни составляет «подводное течение» произведений Чехова. Она вылилась в мечты о наступлении лучшего будущего в последних произв. («Крыжовник», «Вишневый сад», «Невеста»), отразивших настроение кануна первой рус. революции. Чехов создал особую новаторскую форму рассказа, поразительную по худож. лаконизму и идейной насыщенности, и драмы. Отд. факт здесь становился огромным обобщением, «мелкие» темы из частной жизни давали повод для суждения о строе жизни современного человечества, художественная деталь превращалась в многозначный образ. Разработанная Чеховым форма короткого рассказа и драмы оказали огромное влияние на развитие рус. и мировой новеллистики и драматургии.

Р. л. 2-й пол. 19 в. приобрела мировое значение. В ней отразились кричащие противоречия пореформенной дореволюц. эпохи, неразумность и бесчеловечность сложившихся форм жизни и неизбежность изменения мира. Рус. реализм выработал новые, соответствующие этим идеям худож. формы и методы, значительно раздвинувшие границы словесного искусства.

А. Б. Муратов.

Русская литература 20 века (до 1917). Предреволюц., переломный характер эпохи наложил отпечаток на жизнь иск-ва этой поры. Обозначился кризис бурж. идеологии, отчетливо сказалось воздействие на многие явления лит-ры идей декадентства, произошло расщепление «старой» лит-ры сразу на неск. враждующих направлений. В то же время велись поиски выхода из круга отмирающей идеологии, совершались худож. эксперименты и открытия. В многообразии этих поисков главным, определяющим было стремление художников опереться на традиции критич. реализма 19 в. и зарождение культуры, связанной с третьим этапом освободит. движения в России, с развертывающейся борьбой рабочего класса и его партии.

«В литературной жизни огромной страны, — писал впоследствии К. Федин, — главная роль в эти полтора десятилетия перед мировой войной четырнадцатого года принадлежала реализму. Горький объединил вокруг издательства и сборников „Знание“ сильный коллектив русских прозаиков — среди них были Бунин, Куприн. Опорой всего направления оставалась демократическая аудитория интеллигенции и передового городского пролетариата. Реалисты составляли ряды органического противника символизма как в области эстетики, так и

473

политически» («Судьба романа», см. «Правда», 1963, 6 авг., с. 4).

В эту пору в цветении таланта находилась целая плеяда художников, по праву называемых гордостью рус. лит-ры и иск-ва: М. Горький (1868—1936), А. Блок (1880—1921), И. Бунин (1870—1953), молодой В. Маяковский (1893—1930), В. Брюсов (1873—1924), А. Ахматова (1889—1966); живописцы И. Репин, В. Серов, М. Врубель, М. Нестеров; композиторы А. Глазунов, А. Скрябин, С. Рахманинов; новаторский коллектив МХТа во главе с К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко, оперные певцы Ф. Шаляпин, Л. Собинов и др. Одновременно само иск-во пережило потрясения, едва ли не самые крупные за все время существования реализма. В 20 в. продолжали работать Л. Толстой и А. Чехов — классики рус. реализма. Плодотворно работали в это время В. Г. Короленко (1853—1921), В. Вересаев (1867—1945), А. Куприн (1870—1938), Л. Андреев (1871—1919). Однако самый принцип «старого» реализма, когда тенденция должна была сама собой вытекать из положения и действия, подвергся энергичной критике из разных лит. лагерей, требовавших более активного, непосредств. вторжения в жизнь и воздействия на нее. Эту критич. работу начал Л. Толстой, в последние годы жизни, после духовного перелома, призывавший к резкому усилению «учительного», проповеднич. начала в лит-ре. Родоначальник пролет. лит-ры Горький прямо заявил, что «...роскошное зеркало русской литературы почему-то не отразило вспышек народного гнева — ясных признаков его стремления к свободе» (Собр. соч., т. 23, 1953, с. 348). В письме к Чехову молодой Горький писал: «Настало время нужды в героическом». Поисками человека-борца, активного героя отмечено его творчество 90-х гг. («Песня о Соколе», «Старуха Изергиль» и др.). В конце 90-х гг. 19 в. и нач. 900-х гг. («Фома Гордеев», «Трое», «Мещане», «На дне» и особенно — пьеса «Враги» и роман «Мать») Горький проявил себя как художник принципиально нового, пролет. типа, принесший, по словам В. И. Ленина, «...рабочему движению России — да и не одной России... громадную пользу...» (Полн. собр. соч., 5 изд., т. 47, с. 220).

Спор с традиционным реализмом, особенно в его измельченном, натуралистическом выражении, велся на разных полюсах литературы. В нач. 90-х гг. 19 в., с появлением поэтич. книг К. Бальмонта (1867—1942) «В безбрежности» и «Тишина», с выходом изданных В. Брюсовым трех сборников «Русские символисты» (в. 1—3, 1894—95), а также стихов Ф. Сологуба (1863—1927), Д. Мережковского (1866—1941), Н. Минского (1855—1937), З. Гиппиус (1869—1945) в лит-ре оформилось новое направление — символизм, отд. черты к-рого были предвосхищены уже в поэзии позднего А. Фета, К. Случевского, В. Соловьева, К. Фофанова. Литературная программа символизма была сформулирована в работе Мережковского «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (1893). Символизм представлял собой известную реакцию на натуралистическое изображение жизни. Однако, нападая на плоское описательство, он пренебрегал реальностью как чем-то ничтожным и недостойным внимания поэта, устремлялся «вглубь», к метафизической сущности мира. Восстав «против удушающего мертвенного позитивизма», символисты провозгласили «...три главных элемента нового искусства: мистическое содержание, символы и расширение художественной впечатлительности» (Мережковский Д. С., Полн. собр. соч., т. 18, М., 1914, с. 218); они порывали с демократич. и гражданственно-социальными заветами рус. лит-ры (см. напр., «Русские критики» А. Волынского), впадали в крайний индивидуализм, подменяли этич. начала самодовлеющей эстетикой (стих. Брюсова «Юному поэту»). Символисты

474

создают свои кружки, объединяются вокруг печатных органов — «Северный вестник», «Мир искусства», «Новый путь», позднее — «Весы» и «Золотое руно», находят меценатов из «третьего сословия». В нач. 900-х гг. внутри символизма произошли изменения, связанные с появлением «младших» символистов (Блок, А. Белый, 1880—1934; Вяч. Иванов, 1866—1949; С. Соловьев, 1885—1942). В отличие от «старших» символистов (Бальмонт, Брюсов, Гиппиус, Сологуб), испытавших воздействие философии Ф. Ницше и А. Шопенгауэра, поэзии французских «проклятых» поэтов — Ш. Бодлера, П. Верлена, С. Малларме, эта группа во многом ориентировалась на нац. традиции; отсюда их интерес к рус. лит-ре и истории, религиозно преломленная идея народности, вера в особую миссию России. Сильное влияние на «младших» символистов оказал религ. философ и поэт В. Соловьев (1853—1900), его идеи эсхатологии, «пришествия» Антихриста, «желтой опасности», «вечноженственного», общей катастрофичности бытия.

Блок перерос рамки символизма: начав с мистич. стихов о Прекрасной Даме, он уже в 1903—04 ищет новые пути (цикл «Распутья»), а в первой лирич. пьесе «Балаганчик» в тонах романтич. иронии переосмысляет соловьевскую мистику. Крупнейшими поэтич. достижениями отмечено творчество Блока предреволюц. десятилетия, в нем раскрывается, говоря словами самого поэта, «громадный личный мир художника». Трагедия совр. человека одновременно с напряженным осмыслением «вечных» тем — любви, смерти (циклы «Страшный мир» и поэма «Возмездие»), чувство гражданственности и обществ. ответственности, сатирич. обличение уродливого капиталистич. мира, обращение к историч. прошлому и судьбам родины — осн. мотивы «Родины», «На поле Куликовом», «Возмездия».

В пору обществ. подъема 90-х и нач. 900-х гг. происходит консолидация в демократич. лит-ре. К 1899 складывается моск. кружок Н. Д. Телешова (1867—1957) «Среда». С приходом Горького в Петерб. «Товарищество „Знание“» (1900) это книгоиздательство становится печатной трибуной участников «Среды», боевым центром лит. реализма, где выходят как собр. соч. совр. писателей, так и популярные сб-ки «Знание», на страницах к-рых появились «Мать», «Лето», «Городок Окуров» Горького, «Вишневый сад» Чехова, «Чернозем» Бунина, «Поединок» Куприна, «Жизнь Василия Фивейского», «Красный смех», «К звездам» Андреева, «Человек из ресторана» И. Шмелева (1875—1950), произв. А. Серафимовича (1863—1949), С. Сергеева-Ценского (1875—1958) и др. Расцвет деятельности «знаниевцев» связан с обществ. подъемом периода первой рус. революции. В эту пору даже нек-рые писатели, захваченные декадентством, выражают отвращение к обществ. условиям царской России. В книге стихов «Пепел» (1909) А. Белый создал в некрасовских традициях образ притесняемой, задавленной нуждой родины («Мать Россия! Тебе мои песни, — О немая, суровая мать...»), а в романе «Петербург» (1913—14, отд. изд. 1916) запечатлел в гротескных тонах сановную бюрократию. Сологуб в романе «Мелкий бес» (1905, отд. изд. 1907) сатирически показывает реакцию 80-х гг., олицетворением к-рой выступает Передонов, этот, по выражению Ленина, «...тип учителя, шпиона и тупицы...» (Полн. собр. соч., 5 изд., т. 23, с. 132, прим.).

Годы обществ. реакции, наступившие после поражения революции 1905—07, принесли растерянность и смятение, охватившие часть рус. интеллигенции. Разочарование в революц. идеалах приводит к тому, что многие из недавних «знаниевцев» уходят от социальной проблематики, в их творчестве начинают преобладать «тайны пола», «загадки смерти», религ. вопросы. Андреев, начавший свой путь продолжателем реалистич. традиций рус. лит-ры («Жили-были», «Петька на даче»,

475

«Большой шлем» и т. д.), в пору реакции с драматич. остротой передает чувства неверия в революц. преобразования, бессмысленность борьбы («Тьма», «Царь Голод», «Сашка Жегулев») и бессмысленность самой жизни («Жизнь человека»). Декадентские веяния проникают в произв. Сергеева-Ценского («Поручик Бабаев») и др. В популярных альманахах «Шиповник» и «Земля» мирно соседствуют недавние лит. антиподы — Куприн с А. Белым, С. Гусев-Оренбургский (1867—1963) с М. Арцыбашевым (1878—1927), Серафимович с Сологубом. Содержанием части лит-ры становятся проповедь разнузданного аморализма («Санин» Арцыбашева, «Леда», «Четыре» А. Каменского, 1876—1941), смакование сексуальных аномалий («Крылья» М. Кузмина, 1875—1936; «Тридцать три урода» Л. Зиновьевой-Аннибал, 1866—1907), искаженное изображение революционеров («Навьи чары» Сологуба). Возникает также иск-во, развлекающее «новый класс» — оно не отличается глубиной, хотя и не лишено известной худож. ценности (пряные романсы А. Вертинского, 1889—1957; изящные миниатюры О. Дымова, 1878—1959; «изысканные» поэзы И. Северянина, 1887—1941).

Противоречивость лит. жизни в пору реакции ярче всего сказывается в появлении писателей, сочетающих в себе парадоксальные, казалось бы, взаимоисключающие черты. Таков В. Розанов (1856—1919), выявивший в своих мозаич. и афористич. писаниях двоедушие присяжного реакционного публициста «Нового времени» и, с др. стороны, отрицателя церк. аскетизма и ханжества («Уединенное», «Об одной магической странице у Гоголя», «Темный лик», «Опавшие листья», «Из восточных мотивов»).

В эти годы, в противовес революц.-демократич. философии, поднимается религиозно-идеалистич. наследие (от А. Хомякова и И. Киреевского до В. Соловьева, К. Леонтьева, Н. Данилевского) и делается попытка, на основе «религиозной тревоги» и интуитивных озарений, широко ревизовать материалистич. и марксист. мировоззрение; отступники от марксизма устремляются в сторону философ. идеализма и агностицизма. Так, участники сб. «Вехи» (1908) — основоположник русского экзистенциализма Н. Бердяев, принявший сан священника С. Булгаков, бывший «легальный марксист» П. Струве и др. — обозначили своими статьями, по словам Ленина, «...крупнейшие вехи на пути полнейшего разрыва русского кадетизма и русского либерализма вообще с русским освободительным движением, со всеми его основными задачами, со всеми его коренными традициями» («О „Вехах“», там же, т. 19, с. 168). Идеалистич. настроения затронули даже деятельность части большевиков (Каприйская школа А. Богданова и др.), выявились в проповеди идей богостроительства и богоискательства (нек-рые статьи А. Луначарского, «Исповедь» Горького).

Борьба двух направлений в рус. философской мысли проявляется особенно остро в осмыслении наследия Толстого и Достоевского: с одной стороны, идеалистич. подход в трудах Мережковского («Толстой и Достоевский»), Розанова («Великий инквизитор»), Бердяева, Л. Шестова и др.; с другой — марксист. анализ творчества Толстого в статьях Ленина, публицистич. выступления Горького «О „карамазовщине“», «Еще раз о „карамазовщине“». В полемике с лит. реакцией выступает плеяда талантливых критиков-марксистов — Г. В. Плеханов (1856—1918), В. В. Воровский (1871—1923), Луначарский (1875—1933) и др. В 1908 появляются два критич. сб-ка «Литературный распад», где дается резкая отповедь лит-ре и философии декадентства. Боевой программой большевист. критики, подчеркивающей гл. линию развития культуры, становятся статьи Ленина «Партийная организация и партийная литература», «Памяти Герцена», «О национальной гордости великороссов»,

476

статьи о Л. Н. Толстом и др. В близких символистам кругах выступления марксистов встречают несогласие и критику [полемика Брюсова в «Весах» со статьей «Партийная организация и партийная литература»; спор с Плехановым К. Чуковского (1882—1969) — статья «Циферблат г-на Бельтова» и др.].

«Возрождение реализма» — так озаглавила в 1914 большевист. газ. «Правда» статью, посвященную наметившемуся оздоровлению лит-ры, где выделяются имена Горького, А. Н. Толстого, Бунина, Шмелева, И. Сургучева (1881—1956). К 10-м годам 20 в. относится новый подъем творчества Горького, обратившегося к историч. прошлому нар. жизни («Жизнь Матвея Кожемякина», 1910—11), к изображению нового «непрерывно растущего человека» — в двух первых книгах автобиографич. трилогии («Детство», 1913, «В людях», 1916) и в цикле рассказов «По Руси» (1912—16). В эту же пору «...первейшим мастером в современной литературе русской...», по словам Горького (см. «Горьковские чтения. 1958—1959», 1961, с. 88), становится Бунин. «Власть воспоминаний» породила в его творчестве на грани века элегию в прозе, поэтично рисующую угасание усадебного дворянства («Антоновские яблоки», «Золотое дно»). В 10-е гг. Бунин, подобно Блоку, обращается к теме родины, России и создает ряд выдающихся произв., «...резко рисовавших русскую душу, ее своеобразные сплетения, ее светлые и темные, но почти всегда трагические основы» (Собр. соч., т. 9, 1967, с. 268): «Деревня» (1910), «Суходол» (1911), «крестьянские рассказы» — «Игнат», «Веселый двор», «Захар Воробьев», «Ночной разговор» и т. д. Одновременно он напряженно размышляет о смысле жизни перед лицом неизбежной смерти и о назначении человека («Чаша жизни», «Господин из Сан-Франциско»). Как поэт Бунин в своей пейзажной, философ., интимной лирике продолжил традиции «серебряного века» рус. поэзии (Фет, Полонский, А. Майков, А. Жемчужников).

В новых, изменившихся условиях, как это уже видно на примере Бунина, продолжал развиваться и совершенствоваться «традиционный» реализм, не смыкавшийся с декадентством и одновременно не переходивший на последовательно революц. позиции. Так, в творчестве Куприна ярко звучит протест против уродливой капиталистич. действительности, калечащей человека духовно, нравственно и физически («Молох», «В цирке», «Поединок», «Яма»), гимн природе, первозданности жизни, чистоте «натурального» чувства, силе и красоте человека («Олеся», «Изумруд», «Листригоны»), воспевается высокая, всепоглощающая любовь («Гранатовый браслет»). Острым ощущением обществ. перемен наделено творчество певца гор. окраины Шмелева («Гражданин Уклейкин», «Человек из ресторана», «Забавное приключение»). Вырождение усадебного дворянства запечатлел в своей остро гротескной прозе, продолжавшей гоголевские традиции, А. Н. Толстой, 1882—1945 (цикл «Заволжье», роман «Хромой барин»). В творчестве М. Пришвина (1873—1954) с большой худож. силой, с использованием фольклора, нар. мифа показан мир нетронутой, первобытной природы («В краю непуганых птиц», «Колобок», «Черный араб»).

В лит-ре 10-х гг. заметно усиление сатирич. начала. На страницах популярных журналов «Сатирикон» (1908—14) и «Новый Сатирикон» (1914—18) выступают талантливые сатирики и юмористы Саша Черный (1880—1932), Арк. Аверченко (1881—1925), Н. Тэффи (1876—1952); в «Новом Сатириконе» публикуются обличит. гимны Маяковского.

Богатство рус. лит-ры 20 в. — не только в значительности ее содержания, но и в худож. поисках, совершенстве техники, стилевом разнообразии: здесь прежде всего творчество Горького, синтезирующее черты реалистич. и романтич. мировосприятия и заложившее

477

основы принципиально нового метода — социалистического реализма. Здесь и элементы экспрессионизма с его рационалистич. символикой, гиперболизацией, нарочитым схематизмом в построении характеров, сгущением красок («Царь Голод», «Жизнь человека», «Красный смех» и т. д. Андреева); и импрессионистская манера с ее зыбкостью контуров, мягкостью, пастельностью красок, созданием муз. настроения («Голубая звезда» Б. Зайцева, р. 1881); и орнаментальная, узорчатая проза с искусной стилизацией («Пруд» А. Ремизова, 1877—1957; «Уездное» Е. Замятина, 1884—1937); и искания в области прозы ритмической («Петербург» А. Белого). Многообразны и формальные поиски в области стиха: ритмич. искания Бальмонта, неточные рифмы Гиппиус, музыкальность стиха Блока, наконец, словотворчество В. Хлебникова (1885—1922) и неологизмы Маяковского. В эту же пору разнообразие худож. поисков проявилось в творчестве стоявших вне групп И. Анненского (1856—1909), М. Волошина (1878—1932) и молодых поэтов — Б. Пастернака (1890—1960), М. Цветаевой (1892—1941), В. Ходасевича (1886—1939).

Сложность лит. жизни предреволюц. поры — в появлении новых течений, кружков и школ, возникших «в грибном изобилии» (см. А. Н. Толстой, Полн. собр. соч., т. 13, 1949, с. 283), не столь всеобъемлющих, как обмелевший к тому времени символизм, но с собств. программами, декларациями и худож. практикой. Одни выражают принципиальное приятие действительности, требуя от иск-ва лишь высшей степени совершенства, ясности, гармонии, в противовес туманному, иррациональному символизму, — акмеизм, или адамизм («Созданье тем прекрасней, чем взятый матерьял бесстрастней...» — лозунг акмеистов, заимствованный из Теофиля Готье, «Эмали и камеи», пер. Гумилева, П., 1916). Помимо своего теоретика и вождя Н. Гумилева (1886—1921), эта группа включала С. Городецкого (1884—1967), Ахматову, Кузмина, О. Мандельштама (1891—1938), М. Зенкевича (р. 1891), В. Нарбута (1888—1944). Другие, напротив, призывают к мелкобурж., анархич. бунту против мещанской обыденности, к революции поэтич. языка, выражая нигилистич. отношение к прошлой культуре — группа кубофутуристов: Д. Бурлюк (1882—1967), Хлебников, В. Каменский (1884—1961), А. Крученых (1886—1968), Маяковский. Формально к кубофутуристам, а в действительности — к акмеизму примыкает небольшое объединение т. н. эгофутуристов во главе с Северяниным. Если программа символизма еще была достаточно широкой, чтобы хотя бы на первое время действительно объединить художественную практику входивших в него писателей, то этого нельзя сказать ни об акмеизме, ни о футуризме. Судьба Ахматовой и Мандельштама позволяет, например, говорить о них прежде всего как о поэтах, поднимавшихся в своем творчестве над узкоцеховыми пристрастиями даже тогда, когда субъективно сами они их разделяли. Особенно это относится к молодому Маяковскому, в ранней лирике к-рого, в поэмах «Облако в штанах», «Флейта-позвоночник», «Война и мир» и др. ярко сказалась гуманистич. направленность, протест против войны, против калечащего личность некоронованного «повелителя всего» — капитала. Творчество Маяковского было пронизано предчувствием революц. ломки, что сказалось не только на содержании, но и на худож. строе его стиха. Все отчетливее проявлявшаяся гражданственность его поэзии свидетельствовала о становлении крупного художника, к-рому суждено было стать одним из зачинателей поэзии социалистич. реализма.

С ростом нового революц. подъема все громче заявляют о себе выходцы из беднейших, пролет. и крест. слоев. Еще в нач. 1900-х гг. С. Подъячев (1866—1934) на ярком жизненном материале рисует скитания безработного выходца из деревни (очерки «Мытарства» и «По

478

этапу»). В «Повести о днях моей жизни» И. Вольнов (1885—1931) создает широкую картину нищей, задавленной нуждой и предрассудками рус. деревни. О нужде и горе трудового крестьянства проникновенно писал в своих стихах С. Дрожжин (1848—1930). Вслед за стихами Е. Нечаева (1859—1925) и Ф. Шкулева (1868—1930) уже в годы первой рус. революции появляются стихи пролет. поэтов Л. Радина (1860—1900), А. Коца (1872—1943) и др.

Большую роль в собирании сил и становлении новой, пролетарской лит-ры сыграли в эти годы большевистские газеты «Звезда» и «Правда». На страницах большевистских изданий печатались Горький и Серафимович; с остро актуальной политич. сатирой выступал Демьян Бедный (1883—1945); начинающие поэты, в большинстве своем выходцы из рабочей среды, публиковали здесь свои первые произв. (А. Маширов-Самобытник, 1884—1943; А. Гастев, 1882—1941; Я. Бердников, 1889—1940; И. Филипченко, 1887—1939; А. Поморский, р. 1891, и др.). Часть произв. писателей-правдистов легла в основу «Первого сборника пролетарских писателей», вышедшего в 1914 с предисл. Горького.

В 10-е гг. заявляет о себе и группа т. н. крестьянских поэтов, продолживших в новых условиях традиции А. В. Кольцова и И. С. Никитина, — С. Клычков (1889—1940), Н. Клюев (1887—1937), А. Ширяевец (1887—1924), С. Есенин (1895—1925), П. Орешин (1887—1938) и др.

В годы первой мировой войны, когда известной частью рус. писателей овладели шовинистич. настроения, горьковский журнал «Летопись» сгруппировал вокруг себя демократич. лит. силы, выступавшие против империалистич. бойни, национализма и шовинизма. «Летопись» поддерживала традиции реалистич. иск-ва и резко противостояла милитаристской и декадент. лит-ре.

Октябрь провел резкую черту, разделившую лит-ру на два русла; часть писателей, не принявших революцию, покинула родину (Бунин, Куприн, Шмелев, Мережковский, Гиппиус, Цветаева, Ходасевич, Зайцев и др.); большинство сделало иной выбор, оказавшись, кто без колебаний (Демьян Бедный, Серафимович, Маяковский, Брюсов и др.), кто в сомнениях и раздумьях (Блок, А. Белый, Ахматова, Пастернак и др.), на стороне новой России.

Рус. предреволюц. лит-ра 20 в. — сравнительно короткий, но важный период в истории, который отмечен богатством и разнообразием худож. исканий, сложностью и напряженностью лит. жизни. В ее недрах в противоборстве враждующих начал, в полярных методах и направлениях уже зарождались элементы новой лит-ры, широко развернувшиеся в условиях сов. действительности.

О. Н. Михайлов.

Русская советская литература возникла после Октябрьской революции, к-рая явилась решающим событием в судьбе рус. народа (как и др. национальностей б. Российской империи) и стала поворотным пунктом в развитии всей его духовной жизни. Советская литература с ее основополагающими принципами социалистического реализма представляет собой качественно новый этап развития лит-ры.

Когда рождалась Сов. Россия, категоричности лозунга «с нами или против нас» на полях гражд. войны соответствовала острота идеологич. борьбы. «По эту сторону» баррикад остаются писатели, еще до Октября связавшие себя с делом революц. народа и закладывавшие основы новой лит-ры: М. Горький, Д. Бедный, А. Серафимович, В. Маяковский. Большинство представителей рус. культуры ищет, с энтузиазмом или с мучит. колебаниями, свое место в новой России: А. Блок, В. Брюсов, С. Есенин, Н. Асеев (1889—1963), В. Каменский, С. Городецкий, В. Вересаев, М. Пришвин, К. Тренев (1876—1945), И. Вольнов, В. Шишков (1873—1945), М. Шагинян (р. 1888), С. Сергеев-Ценский;

479

нек-рые, испытывая сомнения и страх перед революц. новью, все же твердо решают не отделять свою судьбу от судьбы родины (напр., Ахматова). Однако в эмиграцию уходит все же ряд известных литераторов: Аверченко, Бунин, Куприн, Мережковский, Саша Черный, Северянин, А. Н. Толстой, несколько позже — Бальмонт, Ремизов, В. Ходасевич, Цветаева, Шмелев, Вяч. Иванов. Лишь немногие из них нашли в себе силы вернуться на родину: в 1923 — А. Н. Толстой, в 30-е гг. — Цветаева, Куприн.

Худож. летопись революции открывается, по преимуществу, поэзией. Волнующим темам современности, «алому всаднику» революции посвятил ряд стихов Брюсов. Блок запечатлел в поэме «Двенадцать» (1918) «державный шаг» восставшего народа, крушение ненавистного старого мира под напором революц. стихии, властно захватившей душу поэта; Демьян Бедный создает агитац. стихотв. повесть «Про землю, про волю, про рабочую долю» (1917), помогает ударной строкой Красной Армии, воплощает образ революц. народа в поэме «Главная улица» (1922). В слиянии высокого одического начала с просторечием, грандиозных былинных образов с грубым райком рисует схватку двух миров Маяковский в пьесе «Мистерия-буфф» (1918) и поэме «150 000 000» (1919—20). В отвлеченных, библейски возвышенных образах «Иорданской голубицы» (1918) и «Небесного барабанщика» (1918) приветствовал новую Русь Есенин.

Октябрь вызвал невиданное самодеятельное творчество масс; прямо на улицах и площадях устраивались агитац. инсценировки и празднества. Новый народный зритель приходит в театр, в репертуаре к-рого господств. место заняла героико-романтич. драма. Пьесы о революц. действительности были написаны А. Вермишевым (1879—1919) — «Красная правда», опубл. 1920, А. Неверовым (1886—1923) — «Бабы», 1920, Серафимовичем — «Марьяна», 1923, и др. Стремление рабочего класса к культуре, к знаниям породило еще до Октября массовую организацию — Пролеткульт, к-рая развернула культурно-просветит. работу в среде пролетариата и облегчила путь к худож. творчеству талантливым людям, вышедшим из недр народа. Активно заявили о себе пролет. поэты, многие из к-рых были связаны с газ. «Правда», — Маширов-Самобытник, П. Арский (1886—1967), Н. Полетаев (1889—1935), А. Гастев, Нечаев, Шкулев, В. Александровский (1897—1934), М. Герасимов (1889—1939), В. Казин (р. 1898), В. Кириллов (1890—1943), И. Садофьев (1889—1965), Филипченко, И. Доронин (р. 1900), С. Обрадович (1892—1956). Проблемы пролет. поэзии широко обсуждались критикой (В. Полянский, П. Бессалько, Ф. Калинин). В 1920 из Пролеткульта вышли писатели, основавшие группу, а затем журн. «Кузница» (Александровский, Казин, Герасимов, Полетаев и др.). Однако теоретики Пролеткульта (А. Богданов, В. Плетнев) допускали серьезные философские и политич. ошибки (претензии на создание «чисто пролетарской культуры», пренебрежение к идейно-худож. богатству классич. наследия, отрыв культурного движения рабочих от их обществ.-политич. борьбы), к-рые были вскрыты в письме ЦК РКП(б) «О пролеткультах» (1920). Как известно, еще на 3-м Всеросс. съезде РКСМ В. И. Ленин так сформулировал задачи строительства новой социалистич. культуры: «Без ясного понимания того, что только точным знанием культуры, созданной всем развитием человечества, только переработкой ее можно строить пролетарскую культуру — без такого понимания нам этой задачи не разрешить» (Полн. собр. соч., 5 изд., т. 41, с. 304).

В эти годы множились программы и манифесты, появлялись группы и группки, требующие отказа от любого наследия прошлого (футуристы, имажинисты, беспредметники и т. д.) и, естественно, оказавшиеся

480

в своем большинстве нежизнеспособными. Даже рус. футуризм, к к-рому тяготели наиболее «левые» течения в поэзии, живописи, архитектуре, театре, просуществовал сравнительно недолго.

Группа поэтов-футуристов (см. Футуризм), почти целиком перешедшая на сторону революции (Маяковский, Хлебников, Каменский, Крученых и др.), проявила наряду с подлинно революц. тенденциями (прежде всего в творчестве Маяковского) явное тяготение к формализму, к самодовлеющему словесному экспериментаторству. Теоретич. обоснование формального эксперимента содержалось в концепциях иск-ва, разработанных участниками ОПОЯЗа (В. Шкловский, р. 1893; Ю. Тынянов, 1894—1943; Б. Эйхенбаум, 1886—1959; О. Брик, 1888—1945, и др.).

Шумно выступила в нач. 1919 группа имажинистов (см. Имажинизм) — А. Мариенгоф (1897—1962), В. Шершеневич (1893—1942), Есенин, Р. Ивнев (р. 1891) и др., к-рая провозгласила в качестве единственной основы иск-ва «самоценный образ». Случайным гостем богемно-анархич. «ордена» выглядел Есенин, не имевший с ним тесных творч. связей.

Идеи революции, обретая худож. воплощение, подчиняют себе самый «строй и лад» многих произведений этой поры. Однако на вопрос, каким должно быть новое иск-во, — единого ответа не было. Поиски, к-рые вела в эту пору Р. л., характеризуются многообразием, внутр. полемичностью, подчас противоречивостью и непоследовательностью.

Пролеткультовцы, «кузнецы», футуристы, напостовцы считали себя — каждая группа в отдельности — монополистами в создании революц. иск-ва, отрицательно относились к наследию классиков. И пролет. поэты в своих «электропоэмах», и футуристы (Хлебников, поэмы «Ночь в окопе», «Ладомир», «Ночь перед Советами», «Уструг Разина», «Прачка») искали радикальную худож. новизну в отвлеченно-гиперболич. трактовке революц. темы. Революция в России воспринималась этими художниками как начало революции всемирной, даже «вселенской». Поэты воспевали Мировой Октябрь, где вместо реального образа русского рабочего, осуществившего революцию, восславлялся некий условный Рабочий-Пролетарий, не имеющий ни имени, ни лица, ни характера, чаще же — огромный, безликий коллектив — «несметные, грозные легионы труда» (В. Кириллов). Силу и мощь этого коллектива славил в своем творчестве и Гастев («Поэзия рабочего удара», 1918).

Огромный поэтич. талант Маяковского и крепнущая идейно-партийная направленность его творчества преодолевали нек-рые характерные для поэтич. движения этих лет слабости. Маяковскому тоже были близки «типовые» движения личности и класса, его орудие — скорее не микроскоп, а телескоп. Но там, где пролеткультовцы и футуристы создавали абстракции, Маяковский оживлял самые отвлеченные темы силой своей поэтич. индивидуальности. Он совмещал монументальность замысла, предельную гиперболичность образов, широкую обобщенность личных чувств с внутр. эстетич. правдой и искренностью. И уже в произв. первых пореволюц. лет (напр., «150 000 000») известная футуристич. отвлеченность перекрывалась жаждой поэта передать неповторимость героич. времени — в «типах эпохи», в движении мысли и чувства лирич. героя. В лучших вещах 1-й пол. 20-х гг. Маяковский дает глубокое и идейно точное решение драматич. темы «личного» и «общего» (поэма о любви «Про это»), темы вождя и масс (поэма «Владимир Ильич Ленин»).

Особую роль в формировании лит-ры социалистич. реализма сыграла деятельность Горького. В 1917 Горький пережил краткий период сомнений в творчески организующих возможностях пролет. революции и

481

партии (цикл публицистич. статей «Несвоевременные мысли»), но вскоре он признал полную справедливость ленинских предвидений. И в лит.-худож. плане его творчество становится таким же компасом, каким были известные выступления Ленина, давшие идейно-теоретич. обоснование лит-ры, открыто связанной с интересами партии и народа. В автобиографич. произв. Горького 1922—23 — завершающей трилогию книге «Мои университеты», рассказах и очерках «Сторож», «Время Короленко», «О вреде философии» и др. — он широко рассматривает проблемы народа и интеллигенции, преодолевая собств. колебания и ошибочные взгляды, осмысляет историч. значение отошедшей эпохи. Велико значение Горького и как собирателя лит. сил. В трудное время разрухи и голода он проявлял особую заботу о рус. интеллигенции, помогал писателям, заботился об охране историч. ценностей, основал изд-во «Всемирная литература». Для творчества Горького этой поры характерно углубленное внимание к рус. демократич. культуре, лучшим представителям к-рой он посвящает лит. портреты, создавая особый жанр мемуарного очерка. В очерке «В. И. Ленин» (1924—31) вождь Октября предстает как человек, воплотивший лучшие черты рус. народа. Размышления о судьбах России, этапах ее историч. пути приводят Горького к созданию монумент. романов из предоктябрьской жизни страны — «Дело Артамоновых» (1925), «Жизнь Клима Самгина» (1925—1936).

Одной из гл. черт складывавшегося социалистич. реализма было появление в лит-ре нового героя, рожденного революц. действительностью. Писателей интересуют в революции ее нац. истоки, судьба нар. характера в новой обстановке, их остро привлекает тот сырой человеч. материал, из к-рого революция лепит своих солдат. Они преклоняются перед стихийностью революции («Партизанские повести», 1921—23, Вс. Иванова, 1895—1963), воспевают анархич. крест. силу («Повольники», 1922, А. Яковлева, 1883—1953; «Ватага» Шишкова, 1923) или видят в революции противоборство «скифского», «метельного» и железного, «державного» начал. Это стилизованное и упрощенное понимание революции полнее всего выразилось в романе Б. Пильняка (1894—1937) «Голый год» (1921), в к-ром созданы почти плакатные образы большевиков — «людей в кожаных куртках».

Ведущим в лит-ре тех лет является романтич. начало. Но если, напр., у А. Веселого (1899—1939) («Мы», 1921, «Реки огненные», 1923) складывается индивидуальный и цельный образ рус. крестьянина в солдатской шинели, то А. Малышкин (1892—1938) в «Падении Даира» (1923) увлечен самой грандиозностью революц. свершений и создает обобщенный образ «множеств». В балладах Н. Тихонова (р. 1896) (сб-ки «Орда» и «Брага», 1922) точными чертами выписан каленый быт революции; романтизм этих баллад очень «конкретен». В целом движение Р. л. нач. 20-х гг. характеризуется постепенным отходом от абстрактного изображения революции и ее героев, все более внимательным отношением к личности, человеку. Конкретности, роста реалистич. начала требовала от лит-ры новая действительность: с окончанием гражд. войны и переходом к мирному строительству жизнь выдвинула сугубо «земные» и в то же время по-своему не менее героич. задачи.

Новая экономич. политика положила конец эпохе воен. коммунизма и наметила пути восстановления нар. х-ва. Нэп был ударом по абстрактной революционности. В то же время мн. поэты не поняли новой экономич. политики, растерялись перед новыми жизненными и политич. сложностями. В стихах Кириллова, Герасимова («Черная пена», 1921), Александровского, Асеева («Лирическое отступление», 1924), Демьяна Бедного и др. прозвучали страх перед оживлением

482

частного капитала, тревога за революцию. С окончанием гражд. войны в лит-ру вливается большой отряд молодых писателей, происходят существ. перемены в группировке лит. сил.

Все громче заявляли о себе писатели нового типа, обогащенные опытом революционной действительности, прошедшие испытания гражданской войны, — Д. Фурманов (1891—1926), А. Фадеев (1901—56), Малышкин, М. Шолохов (р. 1905), Тихонов, Вс. Иванов, А. Веселый, Б. Лавренев (1891—1959), Л. Леонов (р. 1899), И. Бабель (1894—1941), М. Зощенко (1895—1958) и др.

Наиболее массовой организацией, объединившей писателей, стремившихся вносить в иск-во последовательно революц. идеологию, была Российская ассоциация пролет. писателей (РАПП), оформившаяся в 1925, но подготовленная группами «Октябрь» (1922) и «Молодая гвардия», а также деятельностью ВАПП. Крайне левое крыло в рапповском движении представляла группа, объединившаяся вокруг журнала «На посту» (1923—25), — С. Родов, Г. Лелевич, И. Вардин. Среди активных «рапповцев» были писатели — А. Безыменский (р. 1898), Ю. Либединский (1898—1959), Фурманов, Серафимович, Фадеев и др. и критики Л. Авербах, В. Ермилов, А. Зонин, М. Серебрянский и др. Следует различать два периода в деятельности РАПП: в сер. 20-х гг. заслугой этой организации было собирание пролет. сил; позднее в ее работе стали усиливаться ошибочные тенденции, попытки «отлучить» многих писателей от сов. лит-ры. Продолжала существовать «Кузница», в к-рой с годами побеждало сильное крыло прозаиков (Ф. Гладков, 1883—1958; Н. Ляшко, 1884—1953; В. Бахметьев, 1885—1963; А. Новиков-Прибой, 1877—1944). В февр. 1921 организуется группа «Серапионовы братья», в к-рую вошли Л. Лунц (1902—1924), К. Федин (р. 1892), Вс. Иванов, Зощенко, Н. Никитин (1895—1963), В. Каверин (р. 1902), Тихонов, М. Слонимский (р. 1897), Е. Полонская (р. 1890), И. Груздев (1892—1960). Теоретик содружества Лунц выдвигал принцип самоценности иск-ва, но при этом худож. творчество «серапионов» выражало их активный интерес к современности и приятие революции. Первоначально как лит. группа молодых (М. Светлов, 1903—1964; А. Ясный; М. Голодный, 1903—49) возникает в 1923 «Перевал». «Перевальцы» (критики А. Воронский, Д. Горбов, А. Лежнев, прозаики И. Катаев, 1902—39; П. Слетов, р. 1897; Н. Зарудин, 1899—1937) защищали идеи «нового гуманизма» (страдавшего, однако, расплывчатостью, внеклассовостью), идеи вдохновенного, «моцартианского» иск-ва и «искренности творчества». В 1923 организуется группа Левый фронт искусства, начинает выходить журн. «ЛЕФ» под ред. Маяковского и при ближайшем участии Асеева, С. Третьякова (1892—1939), О. Брика. Лозунги «ЛЕФ»а — производств. иск-во на службе революции, «социальный заказ». В 1927—28 в журн., возобновленном под назв. «Новый Леф», выдвигается на первый план теория «литературы факта». Однако произв., созданные к 10-летию Октября («Хорошо!» Маяковского, «1905 год» и «Лейтенант Шмидт» Пастернака, стихи о революции С. Кирсанова, р. 1906; «Рычи, Китай!» Третьякова, «Кондуит» и «Швамбрания» Л. Кассиля, 1905—70), далеко перерастают теоретич. рекомендации лефовцев.

Строительству социалистич. культуры стремятся отдать силы конструктивисты (см. Конструктивизм), Литературный центр к-рых оформился в 1924 (И. Сельвинский, 1899—1968; К. Зелинский, 1896—1970; В. Инбер, р. 1890; В. Луговской, 1901—57; Б. Агапов, р. 1899; и др.). Однако увлеченные возможностями машинной техники, «биологическим» человеком, они порой забывали о социальных противоречиях. В главном, определяющем — в отношении к революции — и «лефовцы»,

483

и «перевальцы», и «конструктивисты», и «серапионы» при всех их ошибках находились на платформе Советской власти.

В 20-е гг. возникают новые печатные органы начиная с созданного при непосредств. участии Ленина первого «толстого» лит.-худож. и обществ.-политич. журн. «Красная новь» (1921—42). В 1921 организуется журн. «Печать и революция» (до 1930), в 1922 — орган ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» и «Сибирские огни», в 1923—1925 выходят уже упомянутые «ЛЕФ» и «На посту», с 1926 — «На литературном посту» (до 1932), с 1924 — «Октябрь», «Звезда», с 1925 — «Новый мир». Нек-рые из этих журналов стали трибуной тех или иных группировок.

Тяга к конкретности, увеличение удельного веса реализма, его распространение по всему фронту сов. лит-ры заметны и в творчестве опытных художников, вернувшихся к активной работе, — Вересаева, Подъячева, Серафимовича, Сергеева-Ценского, Пришвина, Тренева, и в произведениях молодых писателей. Романтизм и символич. обобщенность вступают во все более тесный союз с реалистич. конкретностью, точной деталировкой бытописаний, что заметно на примере изображения крест. войска в «Партизанских повестях» Вс. Иванова. Застойный быт провинции, фантасмагорич. мир чудаков и скудоумных обывателей изображают первые рассказы Федина (сб-ки «Пустырь», 1923; «Наровчатская хроника», 1924). В юмористич. рассказах Зощенко в лит-ру вторгается пестрый и ломаный язык гор. мещанства (сб-ки «Разнотык», 1923; «Уважаемые граждане», 1926; «О чем пел соловей», 1927). Под беззаботной юмористикой и «анекдотцами» Зощенко таится мечта о бережном и любовном отношении к человеку. Близка общим исканиям «серапионов» с их тягой к стилизации, речевой экзотике ранняя проза Л. Леонова («Бурыга», 1922; «Петушихинский пролом», 1923; «Туатамур», 1924).

Примечательна эволюция молодых писателей, в частности Федина. Если его «Пустырь» лежит вне главной, революц. темы, то уже в романе «Города и годы» (1924) раскрывается проблема человека и революции. Точно так же Леонов, начав с описания густой, неподвижной крест. жизни и быта гор. «зарядья», переходит от словесной вязи, ярко-лубочного и условного изображения мужика к реалистич. трактовке жгучих проблем революции («Барсуки», 1924). С др. стороны, в лучших произв. молодых писателей, группировавшихся вокруг РАППа, наблюдается все более пристальное внимание к конкретному, к правде индивид. характера, к нац. и этнографич. особенностям нар. быта. Если для ранней лит. продукции этой группы характерна повесть Либединского «Неделя» (1922), пронизанная «надбытовой» героикой, декламац. приподнятостью тона, то «Чапаев» (1923) Фурманова, «Донские рассказы» (1926) Шолохова, «Разгром» (1927) Фадеева, наряду с «Железным потоком» (1924) старого мастера Серафимовича, знаменуют собой движение сов. лит-ры по ее гл. руслу — революц. романтика органически сливается в этих книгах с суровой правдой жизни. Эти произведения имеют для сов. лит-ры программное значение, освещая вместе с творчеством Горького и Маяковского дальнейший путь иск-ва социалистич. реализма. В них впервые созданы конкретные, жизненно-достоверные образы новых людей — большевиков, возглавивших революц. движение народа (Левинсон у Фадеева, Клычков в «Чапаеве» Фурманова).

На смену преклонению перед стихией массы постепенно приходит глубокое понимание противоречивости пробужденных революцией сил, необходимости духовной «чистки» человека в революции. Так, творчество Л. Сейфуллиной (1889—1954) пронизывает и восхищение разбуженной нар. стихией, и осознание ее ограниченности,

484

инстинктивности, слепоты (повесть «Перегной», 1922). В «Железном потоке» Серафимовича также чрезвычайно важна тема преображения массы в ходе революц. испытаний: толпа, готовая к анархич. взрыву страстей, самосуду, становится «железным» войском. Как и герои худож.-документ. повестей Фурманова «Чапаев» и «Мятеж», герой «Железного потока» Кожух не был вымышленным лицом. Тем самым поиски героя в лит-ре вступают в фазу тесного общения с реальной историей современности. Это превращается в стойкую традицию сов. лит-ры (начатую еще романом Горького «Мать») — традицию, осн. на новом отношении идеала и действительности, на силе примера в социалистич. коллективе и определившую особое качество сов. худож.-документальной лит-ры в дальнейшем. Особое значение для поисков героя нового типа имело создание образа Ленина. В его облике концентрировались черты, обладавшие прямой «учительной» силой. «Должность честных вождей нечеловечески трудна», — писал Горький в очерке «В. И. Ленин» (1924) (Собр. соч., т. 17, 1952, с. 27). Ленин — «самый человечный человек» (Маяковский) — предстает в восприятии современников как пример новой личности, как человек завтрашнего, коммунистич. дня. В поэме Маяковского «Владимир Ильич Ленин», в стихах Есенина «Капитан земли», Инбер «Пять ночей и дней» худож. конкретность сочетается с масштабностью раздумий, поэтич. обобщений.

Революция как начало, творящее нового человека, рассматривалась писателями разного творч. облика и мироощущения. Так, в сб. Бабеля «Конармия» (отд. изд. 1926), написанном на материале похода Первой Конной армии против белополяков, даны резко противоречивые, но героически-опоэтизированные образы конармейцев и показано их жизненное превосходство над мягкотелым интеллигентом старой закваски.

Поиски нового героя, новые формы человеч. взаимоотношений, новые драматич. коллизии — все это закономерно приводило писателей к решению сложных проблем гуманизма. С одной стороны, гуманизм был для мн. предреволюц. писателей «формулой перехода» на сторону революции, с другой — требовалось осмысление гуманизма в его новом, воинствующем качестве. Жизнь, суровая героика гражд. войны нередко обнажали противоречие между «долгом» и «чувством», необходимостью историч. возмездия и состраданием; в русле единого революц. умонастроения писатели по-разному подходили к решению этого противоречия. В отличие от А. Тарасова-Родионова (1885—1938), давшего в повести «Шоколад» (1922) абстрактное решение проблемы революц. долга, Федин в романе «Города и годы» исследует нац. истоки традиц. гуманизма (в скрытой полемике с Достоевским). Отличит. чертой творчества Неверова было стремление услышать «сердце» революции, понять глубинные сдвиги в самой природе людей. Гл. его тема — сохранение и развитие лучших качеств человеч. души в жестоких испытаниях разрухи, голода, гражд. войны (повесть «Ташкент — город хлебный», 1923). Неверов (пьеса «Бабы», рассказы «Марья-большевичка» и др.) и Сейфуллина («Виринея», 1924) первыми показали новую женщину деревни. Т. о., уже к сер. 20-х гг. сов. лит-ра в своих активных поисках героя, в осмыслении революц. гуманизма, в отражении новой действительности обнаруживает общие тенденции, выявляет единые цели творч. исканий, формирует те черты нового худож. метода, к-рые позднее в своем развитии получат наименование социалистич. реализма.

Однако сложность лит. жизни той поры проявлялась в том, что нек-рые художники находились в разладе с текущей действительностью, трудно осмысляли ее процессы.

Обращение нек-рых писателей к нац. истокам, вне революц. нови, оборачивалось уходом от современности.

485

Тяга к отвлеченно-национальному, к его внешним приметам и якобы неизменным, непреходящим чертам народа, искусная стилизация под фольклорную архаику, элементы религ. восприятия мира — все это характерно для нек-рых произв. Клюева, Клычкова («Чертухинский балакирь», 1926) и др. Сложным было творчество М. Булгакова (1891—1940). Его сб-ки «Дьяволиада» (1925), написанная, по словам Горького, «остроумно и ловко», и «Роковые яйца» (1925) отражают неприятие писателем советской действительности. Однако др. его произв. — роман «Белая гвардия» (1925) и особенно созданная по его мотивам пьеса «Дни Турбиных» (пост. 1926), с большой худож. силой показывают обреченность «белого» движения, в изображении к-рого постепенно выветриваются черты «рыцарственности» и усиливается сатирич. начало (пьеса в восьми «снах» «Бег», 1928, пост. 1957).

Рожденная революцией сов. лит-ра в это время вся в состоянии поисков. Внутри нее борются реалистич. и модернист. тенденции, выносятся на всеобщее обозрение эксперименты и лабораторные опыты, закладываются фундаменты величественных эпопей.

Пестрота и многоликость лит. жизни имели и свои отрицат. стороны. Многие лит. группировки нападали друг на друга с обвинениями в «отсталости» и даже в намеренном искажении жизненной правды. Особенно мешало развертыванию общей творч. работы нетерпимое отношение критики журн. «На посту» и «На литературном посту» к «попутчикам», в к-рые зачислялась осн. масса писателей, включая Горького. Обрушиваясь с нападками на А. Н. Толстого, Федина, Булгакова, И. Эренбурга (1891—1967) и др., «напостовцы» не желали замечать изменений, происходивших в сов. лит-ре, ее реального и закономерного разнообразия. В эту пору рядом с «лефовцами», строившими т. н. «литературу факта», мы видим «одинокого пешехода» — романтика, измыслившего силой худож. воображения целую страну, — А. Грина (1880—1932), автора волшебной феерии «Алые паруса» (1923); рядом с Фединым, великолепным мастером слова, — автора потрясающих своей правдивой безыскусственностью повестей о революции Сейфуллину или Эренбурга, в прозе к-рого публицистически остро высмеяны бурж. культура и мораль («Хулио Хуренито», 1922). Жизненно-меткие, блестящие по своему худож. выполнению очерки Л. Рейснер (1895—1926) (военные, производственные, международные) соседствуют в лит-ре этой поры с историч. романом А. Белого «Москва» (ч. 1—2, 1926), написанным в традициях символист. прозы, и т. п.

Рапповская критика исходила в оценке «попутчиков» из вульгарно-социологич. установок, объявляла сотрудничество сов. писателей разных направлений «вредной утопией», требовала незамедлительного признания «принципа гегемонии» своей группировки.

Забота партии о дальнейшем развитии лит-ры сказалась в резолюции ЦК РКП(б) 1925 «О политике партии в области художественной литературы», в к-рой была подчеркнута необходимость непримиримой борьбы со всякими проявлениями бурж. идеологии в лит-ре и в качестве общей задачи для сов. лит-ры выдвигался переход на рельсы коммунистич. идеологии. Партия указала на опасность недооценки творчества пролет. писателей. Отметая перегибы РАППа, ЦК выдвинул по отношению к т. н. попутчикам директиву «...тактичного и бережного отношения к ним, т. е. такого подхода, который обеспечивал бы все условия для возможно более быстрого их перехода на сторону коммунистической идеологии» («О партийной и советской печати». Сб. док-тов, 1954, с. 345). Все это подготавливало почву для дальнейшей консолидации творч. сил.

Очень существенной была и та конкретная помощь, к-рую постоянно оказывали лит-ре деятели партии —

486

Н. К. Крупская, М. В. Фрунзе и др. Большой вклад в строительство сов. лит-ры, в борьбу за ее идейное богатство и худож. многообразие внес А. В. Луначарский, разрабатывавший в своем творчестве и гос. деятельности вопросы взаимоотношений партии, государства и лит-ры. Очевидны его заслуги в защите, развитии и проведении в жизнь ленинского принципа партийности и партийного руководства иск-вом. Бо́льшая часть трудов Луначарского — это анализ и пропаганда произв. классиков рус. и мировой худож. культуры, определение их места в идейно-худож. арсенале рабочего класса. Отвергая наскоки нигилистич. левачества на великое наследие прошлого, Луначарский тесно связывал освоение наследия с проблемами социалистич. иск-ва. Он первым попытался систематизировать и обобщить высказывания Ленина («Ленин и литературоведение», 1932). В его работах впервые сформулирована марксистская оценка деятельности ряда сов. писателей, лит. групп и течений («Пути современной литературы», 1925; «О современных направлениях русской литературы», 1925; статьи о Горьком, Маяковском и др.). Луначарский одним из первых дал ответ на вопрос, в чем заключается сущность социалистического реализма («Социалистический реализм», 1933).

Ко 2-й пол. 20-х гг. лит-ра накопила опыт для более глубокого осмысления революц. эпохи. Писатели разных направлений и жанров воссоздают конкретный облик революции на разных ее этапах. Новыми выдающимися произв. обогащается поэзия, преим. в крупных жанрах: поэма Маяковского «Хорошо!» (1927), к-рую Луначарский назвал «революцией, отлитой в бронзу»; напряженно-романтич. и красочная «Дума про Опанаса» (1926) Э. Багрицкого (1895—1934); поэма Асеева «Семен Проскаков» (1928), в к-рой воспет пролетарий-партизан; «Улялаевщина» (1927) Сельвинского, сочетающего натуралистич. изображение крест. быта с изощренным стихотв. экспериментаторством; историч. поэма П. Антокольского (р. 1896) «Робеспьер и Горгона» (1928) и др.; поэзия Н. Ушакова (р. 1899) — сб. «Весна Республики» (1927) и т. д. На подмостках театра появляется новая советская классика: «Шторм» (1926) В. Билль-Белоцерковского (1884—1970) — о путях формирования характера нового человека в революции; героико-революционная драма Тренева «Любовь Яровая» (1926), где в образах Любови Яровой, Кошкина, Шванди передана нравств. красота, рожденная в бурях гражд. войны; пьеса Лавренева «Разлом» (1928), в к-рой изображены размежевание старой интеллигенции и деятельность активных участников революции, вышедших из народной глуби; «Первая Конная» (1929) Вс. Вишневского (1900—51), позднее — его «Оптимистическая трагедия» (1933); пьеса А. Файко (р. 1893) «Человек с портфелем» (1928) — одна из первых пьес о сов. интеллигенции, и др. Решающих достижений добиваются прозаики Шолохов (1-я и 2-я ч. «Тихого Дона», 1928), Фадеев («Разгром», 1927), А. Н. Толстой (2-я ч. эпопеи «Хождение по мукам» — «Восемнадцатый год», 1927—1928). Обретение историзма во взгляде на недавние революц. события закономерно сочетается в сов. Р. л. с переосмыслением далекого прошлого народа, с изучением этапов, принципиально важных для освободит. движения и духовного становления нации. В 1926—27 появляется роман А. Чапыгина (1870—1937) «Разин Степан» (т. 1—3), в 1925 — «Одеты камнем» О. Форш (1873—1961), в 1925—27 — повести Тынянова «Кюхля» и «Смерть Вазир-Мухтара». В 1929 А. Н. Толстой заканчивает 1-ю кн. романа «Петр I».

С первых дней социалистич. строительства сов. лит-ра включается в разрешение практич. задач, вставших перед городом и деревней, показывает воздействие коллективного труда в условиях социалистич. индустриализации на формирование «нового человека» (Ляшко,

487

«Доменная печь», 1925; Гладков, роман «Цемент», 1925). Одним из первых в сов. многонац. лит-ре Гладков выдвигает индустр. тему как важнейшую, показывая, что возрождение завода становится «цементом» пролет. класса, части к-рого грозило мещанское перерождение в условиях безработицы и разрухи. Красоту души рабочего человека показывал А. Платонов (1899—1951), прослеживая столкновение «природы» и «города», изображая рус. рабочего в его нац. своеобразии («Епифанские шлюзы», 1927; «Происхождение мастера», отд. изд. 1929, рассказы 30-х гг.), осмысляя труд как жизнетворч. начало.

Новая индустриальная эпоха выдвигала нового героя, специалиста, вооруженного знаниями интеллигента советской формации. Однако одностороннее увлечение производством имело и свои отрицательные стороны, на которые указывали И. Катаев («Сердце», 1928) и особенно Ю. Олеша (1899—1960) («Зависть», 1927), талантливо поставивший проблему гармонич. человека, сатирически изобразивший претензии интеллигента-индивидуалиста на монополию в области «чувств» и вместе с тем выразивший тревогу по поводу черт узкого практицизма в облике специалиста новой формации. Противоречие «человек — производство» пытается разрешить Леонов в романе «Соть» (1930). Этим романом открывается «трудовая библиотека» произведений 30-х гг., воспевающая героику первых пятилеток.

Пафос созидания, владевший страной, увлекал молодую сов. лит-ру, выводил ее на передовые рубежи новостроек и обновлял биографии писателей. Руководя этим плодотворным процессом, ЦК ВКП(б) опубл. постановление от 15 авг. 1931 «Об издательской работе», в к-ром призывал писателей «...гораздо более глубоко и полно отобразить героизм социалистической стройки и классовой борьбы, переделку общественных отношений и рост новых людей — героев социалистической стройки...» («О партийной и советской печати». Сб. док-тов, 1954, с. 422). Бригады писателей выезжают в первые колхозы, на лесозаготовки, в Донбасс и Кузбасс, на Сталинградский тракторный з-д, Магнитострой, Днепрогэс. Появляются коллективные книги очерков: «Четыре поколения» (1933), «Люди Сталинградского тракторного» (1933), работы по истории фабрик и з-дов. На материале строительства Днепровской плотины создавался роман «Энергия» (1932—38) Гладкова. От романтически отвлеченных «Встречных кораблей» (1928) К. Паустовский (1892—1968) пришел к изображению созидат. деятельности сов. людей. История освоения Кара-Бугаза становится гл. поэтич. темой его книги «Кара-Бугаз» (1932), подчиняя и объединяя весь ее материал — документы, факты, предания, психологич. этюды, вставные новеллы. Точно так же «Большой конвейер» (1934) Я. Ильина (1905—32) — сжатая «биография» Сталингр. тракторного з-да. В романе Шагинян «Гидроцентраль» (1930—31) в центре внимания — ломка старых социальных и личных отношений. Жанры романа и повести пронизываются очерковым началом, обретают оперативность злободневного отклика. Поездка Эренбурга в Кузбасс дала впечатления для повести «День второй» (1933, отд. изд. 1934), где прослеживается, как из хаоса первозданности возникают четкие контуры строит. площадок, и вместе с тем воссоздается процесс «строительства души», анализируются нравств. проблемы, возникающие в среде молодежи, показан драматич. крах честолюбца-одиночки. Посещения В. Катаевым (р. 1897) Ростсельмаша, Днепростроя и Магнитки привели к созданию романа «Время, вперед!» (1932). Ограничив время действия одним днем, Катаев показал гл. силу, движущую людьми: трудовой энтузиазм, задающий всей жизни новый, невиданный темп. Романтикой 1-й пятилетки проникнута повесть Б. Горбатова (1908—54) «Мое поколение» (1933). Массовая

488

коллективизация с. х-ва, социалистич. преобразование деревни — осн. темы творчества многочисл. «крестьянских» писателей (см. РОПКП). В 1928—32 были опубл. романы и повести: «Ледолом» К. Горбунова (р. 1903); «Лапти» (кн. 1—3) П. Замойского (1896—1958); «Стальные ребра» И. Макарова (1900—40); «Капкан» и «Когти» Е. Пермитина (1895—1971); «Ненависть» И. Шухова (р. 1906) и др.

В лит. жизни нач. 30-х гг., как и во всей духовной жизни сов. общества, наблюдается крепнущая консолидация, единение вокруг задач, выдвинутых партией. В самой действительности произошли существ. изменения: база социализма становилась реальностью. Крепнут связи Р. л. с литературой народов СССР; русский язык, русская словесность и культура становятся посредниками в общении национальных культур, в обогащении их передовыми, социалистич. идеями. С др. стороны, поездки рус. писателей по союзным республикам [напр., поездка Вс. Иванова, Леонова, Луговского, Тихонова, П. Павленко (1899—1951), Г. Санникова (1899—1969) в Туркмению в 1930] расширяют диапазон их творчества; темы и образы груз. и арм. поэзии привлекают внимание Пастернака, Н. Заболоцкого (1903—58), Тихонова, Мандельштама. Мощно и благотворно воздействующая на др. сов. лит-ры, Р. л. сама испытала их влияние.

После резолюции ЦК РКП(б) от 1925 усиливается подлинное единение сов. писателей на социалистической платформе: и пролет. художники, и т. н. попутчики ощущают себя представителями единой многонац. сов. лит-ры. В такой обстановке сохранение обособленных группировок наносило вред дальнейшему лит. развитию.

Сов. лит-ра давно уже создавалась усилиями писателей, безотносительно к их групповой принадлежности. Существовавшие группировки перестали отражать реальные процессы лит. жизни и социальную структуру общества. Иные из них на рубеже нового десятилетия распадались (ЛЕФ, ЛЦК, «Кузница»). РАПП раздирала непрестанная внутр. борьба; смена платформ и лозунгов порождала (как это было в 1930 с группой Литфронт) ожесточенный фракционный раскол. Необходимая в период становления социалистич. действительности борьба за чистоту пролет. идеологии, к-рую вели вожди РАПП, обесценивалась их теоретич. слабостью, догматизмом в подходе к лит. явлениям.

В этих условиях важнейшим событием, к-рое открыло новый этап в развитии всей сов. лит-ры, было пост. ЦК ВКП(б) от 23 апр. 1932 «О перестройке литературно-художественных организаций», направленное на ликвидацию писательских групп, замкнутых худож. организаций и создание единого Союза сов. писателей. Первый Всесоюзный съезд сов. писателей (авг. 1934) закрепил идейное единство сов. лит-ры на основе метода социалистич. реализма. Съезд дал определение социалистич. реализма — «основного метода советской художественной литературы и литературной критики», к-рый «требует от художника правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в ее революционном развитии» и ставит целью «идейную переделку и воспитание трудящихся в духе социализма» (Первый Всесоюзный съезд советских писателей. Стенографич. отчет, 1934, с. 716).

Общий подъем, к-рый охватил страну в годы пятилеток, означал и качественно новый этап в развитии единой многонац. советской литературы. Возникает совершенно новая картина единой жизни сов. лит-ры, к-рая активно включается в созидат. деятельность народа. В центре лит-ры становится тип труженика, созидателя, творца, преобразующего действительность и, одновременно, переделывающего себя в этом творч. трудовом процессе.

489

Для лит-ры 30-х гг. чрезвычайно характерно появление «романов и повестей воспитания», в к-рых отразилось формирование важнейших нравств. основ строящегося социалистич. общества. Своеобр. учебником новой морали сделался роман Н. Островского (1904—36) «Как закалялась сталь» (1935), рассказывающий о героич. судьбе комсомольцев первого призыва. Благодаря тому, что в этом романе совмещены худож. элемент большой нравств. силы и яркий человеч. документ, он приобрел воистину мировую известность. Гл. герой его Павел Корчагин, к-рого автор наделил важнейшими автобиографич. чертами, герой, по существу, «документальный», сделался образцом поведения для многих поколений революционеров разных стран. Героич. судьбе комсомольцев первого призыва посв. и роман В. Кина (1903—37) «По ту сторону» (1928). «Выпрямление» людей — тема другого «романа воспитания» — «Педагогической поэмы» (ч. 1—3, 1933—35; новые главы 1936) А. Макаренко (1888—1939). Талантливый педагог и писатель нарисовал здесь картину трудовой перековки беспризорных, рост личности, впервые ощутившей свою ответственность за общее дело. Близка книге А. Макаренко пьеса Н. Погодина (1900—62) «Аристократы» (пост. 1934), где показано перевоспитание преступников на строительстве Беломорско-Балт. канала. В «трудовых» произв. 2-й пол. 30-х гг. сов. лит-ра, чуткая к духовному росту людей, показала процесс формирования социалистич. нравственности и распространения ее на все сферы человеч. отношений. В романе Ю. Крымова (1908—41) «Танкер „Дербент“» (1938) мы видим, как в ходе соревнования меняются сами люди — даже вчерашние «люмпены» обретают веру в себя, проникаются новым, социалистич. сознанием и в то же время в борьбе за свой коллектив рядовой инженер превращается в талантливого и зрелого партийного руководителя. Лит-ра отражала длительный и многотрудный процесс созидания, когда недавние «люди из захолустья» становились активными участниками социальных преобразований, приобщались к индустриальному производству. «Люди из захолустья» (1937—38) — название романа Малышкина, в к-ром дана широкая картина социальной, нравств., психологич. перестройки общества, крутой ломки человеч. судеб.

Социальные сдвиги, происходившие в 30-е гг. в деревне, победа коллективного начала над мелкособственнич. инстинктами нашли глубокое худож. осмысление в лит-ре той поры. В 1-й кн. «Поднятой целины» (1932) Шолохова коренная ломка веками складывавшегося крест. уклада показана в неразрывном сращении с нелегкой судьбой зачинателей колх. движения. Для романа характерны суровая достоверность и драматизм при сохранении жизнеутверждающей, оптимистич. перспективы и обращении к нар. юмору. Классовой борьбе в деревне, времени «великого перелома» посвящен роман Ф. Панферова (1896—1960) «Бруски» (кн. 1—4, 1928—37), прослеживающий, как новый период в жизни общества порождал в крест. массе — через все трудности, перегибы, ошибки — новый, дотоле неизвестный строй души.

Картины ожесточенной социальной борьбы на селе и рождение новой колх. деревни с большой силой рисовали в своих стихах М. Исаковский (р. 1900), А. Твардовский (р. 1910), П. Васильев (1910—37), Б. Корнилов (1907—38) и др., продолжая традиции «простого», песенного стиха, частично возвращаясь к классич. формам. Поворот многомиллионного крестьянства к коллективной жизни — в центре внимания этих поэтов. Размах событий в стране, в деревне нашел отражение в развитии крупных жанров. Поиски крест. справедливой доли, показанные уже в «Поэме ухода» (1929) Исаковского, эпически раскрываются в «Стране Муравии» (1936) Твардовского. Проникновенно показывает

490

поэт самую душу крестьянина, к-рого и влечет и пугает колх. новь. Попыткой философ. подхода к новым отношениям в колх. деревне была и поэма Заболоцкого «Торжество земледелия» (1933), однако в ней ощущалось прямолинейное следование Хлебникову, смешение реалистич. и утопич. черт.

В прозе 30-х гг. также развиваются большие эпич. формы. Подходом к роману-эпопее можно считать незаконч. панораму А. Веселого «Россия, кровью умытая» (писалась ок. 15 лет), воссоздавшую, хотя и односторонне, без четкого выявления организующих сил, образ победившей революции. Многоплановый, масштабный роман Горького «Жизнь Клима Самгина» (1925—36) охватывает сорокалетие жизни рус. общества, где полюсами служат образ равнодушного мещанина, человечески бездарного Самгина и образ народа. Октябрьская революция и гражд. война, великий революц. разлом нашли худож. выражение в «Тихом Доне» Шолохова. Здесь самобытность сов. писателя позволяет говорить о живых традициях Л. Толстого — оба художника, создавая свои эпопеи, любили «мысль народную» и шли от нее. В романе Шолохова на первом плане донское казачество, изображенное как часть народа; многочисл. персонажи романа показаны как носители коренных черт рус. характера, сложившегося в определенных нравственно-эстетич. традициях. Писатель не закрывает глаза на сословные предрассудки казачества, на темные стороны быта, на воздействие частно-собственнич. сил. Этим лишь подчеркивается сложность обстановки, в к-рой формируется характер гл. героя — Григория Мелехова. Величественный и трагич. образ Мелехова, мечущегося в поисках «особой» правды, — плоть от плоти «малой» казачьей родины. Сила, обобщающий смысл и типичность Григория Мелехова в том, что в этом образе Шолохов глубоко раскрыл противоречивость поступков растерявшегося в социальных битвах крестьянина, осложненную спецификой быта донского казачества. Психологически проникновенно рисует писатель большую любовь Мелехова и Аксиньи. Их судьба попадает в центр борющихся противоречий, выход из к-рых оказывается трагическим.

Трилогия А. Н. Толстого «Хождение по мукам» (1920—41) посвящена прежде всего судьбам рус. интеллигенции в годину революции и гражд. войны. С развертыванием трилогии в ней растут оптимистич. начало, вера в установление разумного социального строя. Уже во 2-й книге («Восемнадцатый год») вырисовываются контуры величеств. эпопеи о гражд. войне. Рядом с центр. персонажами появляются новые герои, представители народа, к-рые и выступают в качестве творца истории, большевики, чьи помыслы отданы революции. Эпоха 30-х гг., когда создавалась 3-я книга эпопеи — «Хмурое утро», дала писателю богатый историч. материал для понимания сложности формирования характера сов. человека, жизни народа. В романе показано, как революция преображает обыкновенных «рядовых» людей, делая их активными строителями нового общества. Как и «Тихий Дон», «Хождение по мукам» — масштабная летопись революции, крупная веха на пути познания лит-рой историч. судеб рус. народа.

Углубленное внимание к недавнему прошлому сов. страны сочетается с нарастанием интереса к историч. тематике; писателей привлекают как моменты бурных нар. выступлений («Салават Юлаев», 1929, С. Злобина 1903—65; «Емельян Пугачев», 1938—45, Шишкова), так и проблема соотношения выдающейся личности и историч. процесса (трилогия Форш «Радищев», 1932—39: «Якобинский заквас», «Казанская помещица» и «Пагубная книга»; «Кюхля», 1925, «Смерть Вазир-Мухтара», 1927—28 и «Пушкин», ч. 1—3, 1935—43, Тынянова; «Чингиз-хан», 1939, В. Яна, 1875—1954). Выдающимся произв. явился роман А. Н. Толстого «Петр I» (1929—

491

1945). Историч. правоту Петра писатель объясняет тем, что направление его деятельности совпало с объективным движением истории. Близки к жанру историч. романа и нек-рые произв. конца 30-х гг. о гражд. войне — «Кочубей» (кн. 1—2, 1937) А. Первенцева (р. 1905), «Пархоменко» (1939) Вс. Иванова.

В поэзии продолжается развитие стихотв. эпики. У Сельвинского это эпос драматический («Умка — Белый Медведь», 1933, изд. 1935; историч. пьеса о восстании Болотникова «Рыцарь Иоанн», 1937); у Багрицкого — баллады о строителях нового мира (сб. «Победители») и поэмы о бессмертии революц. традиций («Последняя ночь», «Человек предместья», «Смерть пионерки», 1932); у Б. Ручьева (р. 1913) — стихотв. репортаж, подчеркнуто прозаизированный («Вторая родина», 1933); у Луговского — эпопейность, масштабность поэтич. изображения («Большевикам пустыни и весны», кн. 1—2, 1931—33); у Асеева — создание эпич. характера, соотнесенного со временем («Маяковский начинается», 1940). В поэзии получают раскрытие и своеобразную «реабилитацию» лирич. темы, остававшиеся на втором плане в годы воен. коммунизма и первых пореволюц. лет, — любовь, страдания, семья, дружба («Твоя поэма», 1937, и др. стихи Кирсанова). Картина богатства творч. личности, мечта о «соприродной» жизни даны в книге Пастернака «Второе рождение» (изд. 1932). «Обогащением чувств» лирич. героя отмечено творчество этих лет И. Уткина (1903—44) и Светлова. Сердечной чистоте, поэтичности чувства посв. стихи С. Щипачева (р. 1899), М. Алигер (р. 1915), Инбер. Преобладание лирич. начала, песенный склад характерны для поэзии А. Прокофьева (р. 1900) — сб-ки «Прямые стихи» (1936), «В защиту влюбленных» (1939), и др. Особое развитие получает такой жанр лирич. поэзии, как массовая песня, отмеченная мажорностью, оптимизмом, связью с народной традицией. Среди песен 30-х гг. были особенно популярны произв., созданные поэтами В. Лебедевым-Кумачом (1898—1949) и Исаковским в содружестве с композиторами И. Дунаевским и В. Захаровым, а также песни А. Суркова (р. 1899).

Лирич. тенденция преобладает и в драматургии 30-х гг.: «Машенька» А. Афиногенова (1904—41), «Таня» А. Арбузова (р. 1908), «Слава» и «Весна в Москве» В. Гусева (1909—44) и др. Существенный этап в развитии сов. драматургии ознаменовали пьесы Горького «Егор Булычов и другие» (1932) и «Достигаев и другие» (1933).

Не останавливается (хотя и несколько замедляется) развитие сатиры и юмора. Здесь прежде всего примечательна дилогия И. Ильфа (1897—1937) и Е. Петрова (1902—42) «Двенадцать стульев» (1928) и «Золотой теленок» (1931), а также их многочисл. фельетоны на лит. и этич. темы. Сатирич. портрет «массового» обывателя рисует в «Возвращенной молодости» (1933) и «Голубой книге» (1934) Зощенко, развивающий свою проблематику 20-х гг. Образ мещанина с партбилетом в кармане дает М. Кольцов (1898—1942) в фельетонном цикле «Иван Вадимович, человек на уровне» (1933). Остротой, нетерпимостью к штампам и литературщине отмечены пародии А. Архангельского (1889—1938). К концу десятилетия начинает, однако, преобладать т. н. «положительная сатира», в к-рой жизненная проблематика заметно мельчает. Это связано с известными тенденциями общего характера, когда в лит-ре появляются первые признаки «бесконфликтности»; нек-рые писатели начинают рисовать идиллич. картины жизни советского общества.

Успешно развивается в эту пору детская лит-ра. Ее достижения 20-х гг. (произв. для детей Маяковского, Чуковского, С. Маршака, 1887—1964; Олеши, Д. Хармса, 1905—42) находят в новом десятилетии свое продолжение. В поэзию для детей приходят А. Барто

492

(р. 1906), С. Михалков (р. 1913), З. Александрова (р. 1907) и др. В жанре сказки-повести, пьесы-сказки работают А. Н. Толстой («Золотой ключик, или Приключения Буратино», 1935—36), Е. Шварц (1896—1958). Один из самых талантливых представителей социалистического реализма в детской лит-ре А. Гайдар (1904—41) пишет произв., в к-рых героич. легенда и сказка переплетены с событиями текущего дня и с острой политич. проблематикой («Военная тайна», 1935; «Голубая чашка», 1936; «Судьба барабанщика», 1939). Среди героико-приключенч. произведений выделяется повесть В. Каверина «Два капитана» (1938—44). Характерно обогащение жанров детской лит-ры: рядом с традиционными — худож.-науч. очерк («Рассказ о великом плане», 1930, и «Горы и люди», 1935, М. Ильина, 1895—1953) и «повесть воспитания» (близкая роману Островского повесть Гайдара «Школа», 1930; его же «Дальние страны», 1932, «Тимур и его команда», 1940; повесть «Белеет парус одинокий», 1936, Катаева).

К концу 30-х гг. все отчетливее звучит тема защиты Родины, особенно на страницах журн. «Знамя» (до 1933 — «ЛОКАФ»). Ощущением приближающейся войны полон роман «На востоке» (кн. 1—2, 1936—37) Павленко. Об интернац. братстве народов перед лицом фашистской опасности — публицистика Горького, «Испанский дневник» (1938) Кольцова, очерки Эренбурга «Вне перемирия» (1937), пьеса Афиногенова «Салют, Испания!» (1936). О надвигающейся коричневой угрозе в Европе пишут Эренбург в романе «Падение Парижа» (1940—41), Тихонов в сб. стихов «Тень друга» (1936) и др. Моральной подготовке сов. народа к возможным испытаниям войны, воспитанию патриотизма, воинской доблести, гордости за славное историч. прошлое народа служили такие книги, как «Севастопольская страда» (1939—40) Сергеева-Ценского, «Дмитрий Донской» (1941) С. Бородина (р. 1902), «Цусима» (ч. 1—2, 1932—35) Новикова-Прибоя, «Капитальный ремонт» (ч. 1, 1932) Л. Соболева (1898—1971), патриотич. лирика Д. Кедрина (1907—45) и К. Симонова (р. 1915), песенная лирика Лебедева-Кумача и др.

С первых же дней Великой Отечеств. войны рус. сов. лит-ра отдала все свои силы на службу борющемуся народу. Писатели шли в отряды ополчения, работали во фронтовой печати (Твардовский, Симонов, Сурков, Тихонов, Вишневский, Е. Долматовский, р. 1915, и др.). Многие отдали жизнь в борьбе с оккупантами (Петров, Крымов, Гайдар, В. Ставский, 1900—43; Уткин, Б. Лапин, 1905—41; Дж. Алтаузен, 1907—42); среди погибших были и совсем молодые поэты — П. Коган (1918—42), Н. Майоров (1919—42), Г. Суворов (1919—44), М. Кульчицкий (1919—43) и др. Признание пришло к ним после смерти.

Первыми откликнулись на огневые события публицистика и поэзия: стихи шли на передовую, помогали и в атаке, и в горькие дни отступления. Зачастую они становились песнями, получая воистину всенар. признание («Священная война» Лебедева-Кумача, «Бьется в тесной печурке огонь...» и «Песня смелых» Суркова, «Огонек» Исаковского). Поэты писали боевые тексты к «Окнам ТАСС», воскрешая славные традиции «Окон РОСТА» Маяковского (Демьян Бедный, Лебедев-Кумач, Маршак, А. Жаров, р. 1904; Михалков, Кирсанов). В прямой агитац. форме поэзия призывала к истреблению врага («Убей его!» Симонова, «Бей врага!» Инбер, «Встань, ненависть, тебя поем!» Прокофьева), даже интимная лирика обретала героич. черты («Жди меня» Симонова, «Партизанка» Щипачева). Постепенно в бой вступали и крупные жанры поэзии — поэмы «Киров с нами» Тихонова, «Зоя» Алигер, «Василий Теркин. Книга про бойца» Твардовского, «Сын» Антокольского, «Стихи о Лизе Чайкиной» Светлова, «Пулковский меридиан» Инбер, «Февральский дневник» О. Берггольц (р. 1910),

493

«Россия» Прокофьева. Именно в эту грозную пору с обновленной силой звучит в произв. сов. писателей тема Родины, России. В своих воен. стихах Симонов отправляется от малого, от клочка родной земли, переходя далее к широким обобщениям («Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины...»). Этими же чертами отмечена воен. лирика Исаковского, Суркова, Прокофьева, А. Софронова (р. 1911), А. Фатьянова (1919—59). Поэтов разных поколений, эстетич. школ, жизненного и творч. опыта объединяло сознание огромного значения происходящего; с патриотич. словом, призывавшим к борьбе и победе, выступили старые мастера — Д. Бедный, Ахматова, Пастернак.

Война потребовала от лит-ры новых, оперативных и ударных форм. В публицистике высокого накала, разящей врага, раскрылись новые грани таланта Толстого, Шолохова, Эренбурга, Горбатова, В. Гроссмана (1905—1964), Леонова. В трех сб-ках «Война» (1942—44) Эренбург обращается к общечеловеч. культуре, к «всечеловеческим ценностям», клеймя позором новых варваров 20 века — нем. фашистов. На первом плане в публицистике Толстого, Леонова — героич. традиции народа. В минуту смертельной опасности, нависшей над страной, идеи государственности, мощи и единства отечества, звучавшие в этих публицистич. выступлениях, находили горячий отклик в сражающемся народе. Сердцевина патриотич. публицистики А. Н. Толстого — мысль о России, о родине, о рус. характере. Худож. продолжение этой тематики — цикл его воен. «Рассказов Ивана Сударева» (1942—44). Воспитанию активной духовной силы сопротивления злу посвящен очерк Шолохова «Наука ненависти» (1942). Нравств. стойкость рус. характера рисует Соболев в кн. рассказов «Морская душа» (1942).

Героич. рус. характер полнокровно раскрылся в поэме Твардовского «Василий Теркин», по праву получившей всенар. признание. Герой ее — рядовой пехотинец, опытный и неунывающий труженик войны, кровно связанный с землей, родной Смоленщиной. Все его помыслы и мечты, слитые с заветными мыслями автора, обращены к страдающей родине: «Я приду — лишь дня не знаю, Но приду, тебя верну». Василий Теркин — это обобщенный образ рус. человека сов. эпохи. Поэт многократно подчеркивает не единичность, не исключительность своего героя, к-рый олицетворяет лучшие черты нар. характера, терпеливо, буднично и исправно несет свой воинский долг, приближая час победы. Теркин — чистый слиток тех замечательных черт, что богатой рудой рассредоточены в народе.

В прозе первых военных лет к «мобильным» жанрам — очеркам, рассказам — вскоре подключается и «тяжелое вооружение» лит-ры — повесть, роман: «Народ бессмертен» Гроссмана, «Дни и ночи» Симонова, «Радуга» В. Василевской (1905—64), «Волоколамское шоссе» А. Бека (р. 1902), «Непокоренные» Горбатова, «Март-апрель» В. Кожевникова (р. 1909). Появляются драматургические произведения о войне, среди которых пьесы «Нашествие» Леонова, «Русские люди» Симонова, «Фронт» А. Корнейчука (р. 1905) — многосторонние, масштабно показывающие фронт и тыл, партиз. движение, сопротивление народа, несгибаемую душу сов. человека. В годы войны продолжает развиваться историко-патриотич. тема в советском романе. Толстой пишет 3-ю книгу романа «Петр I», Шишков заканчивает работу над романом «Емельян Пугачев», А. Степанов (1892—65) завершает «Порт-Артур», к событиям 1-й мировой войны обращается Сергеев-Ценский. Писателей привлекают фигуры выдающихся гос. деятелей прошлого. Ивану Грозному посвящены трилогия В. Костылева (1884—1950), драматич. дилогия А. Н. Толстого, пьесы Сельвинского и В. Соловьева (р. 1907). Однако в некоторых из них подчас сказывались приукрашивание,

494

идеализация, отступление от историзма в изображении самодержца. К концу войны в лит-ре прозвучала тема возвращения к мирному труду («С фронтовым приветом», 1945, В. Овечкина, 1904—68).

В первое послевоен. десятилетие сов. лит-ра продолжала и углубляла худож. осмысление историч. значения победы, героизма и мужества, проявленных сов. людьми в беспримерной битве с фашизмом. Ряд значит. произв. очеркового и мемуарного характера, написанных по следам событий их участниками и продолжающих традицию советской худож. документалистики, раскрывает различные стороны Отечеств. войны: «От Путивля до Карпат» (1945) С. Ковпака (1887—1967), «Люди с чистой совестью» (1946) П. Вершигоры (1905—1963), «В Крымском подполье» (1947) И. Козлова (1888—1957), «Это было под Ровно» (1948) Д. Медведева (1898—1954) и др. На документ. основе создаются выдающиеся произв. — «Повесть о настоящем человеке» (1946) Б. Полевого (р. 1908) и роман «Молодая гвардия» (1945—51) Фадеева. История краснодонской подпольной комсомольской организации позволила Фадееву создать роман большой воспитат. силы, в к-ром свойственное писателю стремление к психологизму сочетается с романтич. патетикой. «Молодая гвардия» и «Повесть о настоящем человеке» продолжили традицию «романов и повестей воспитания» 30-х гг., отличаясь от них тем, что теперь героем становится сов. человек, с детства сформированный новым сов. обществом.

Изображение войны выявляет различие творч. манер, стилистики, отбора материала — многообразие рус. сов. лит-ры послевоен. периода: «В окопах Сталинграда» (1946) В. Некрасова (р. 1911), «Звезда» (1947) Э. Казакевича (1913—62), «Спутники» (1946) В. Пановой (р. 1905), «Белая береза» (кн. 1, 1947) М. Бубеннова (р. 1909), «Честь смолоду» (1948) Первенцева, «Сын полка» (1945) В. Катаева, «Это было в Ленинграде» (кн. 1—2, 1946) А. Чаковского (р. 1913), главы из романа Шолохова «Они сражались за родину» (1943—1949) и др. Если повесть Некрасова — это «офицерская исповедь» (Вишневский), рисующая сталинградские «будни» одного батальона в сугубо реалистич. ключе, с обыденностью окопного дневника, то в «Звезде» Казакевича мы сталкиваемся с героико-романтич. традицией, с использованием образов-символов; если роман Бубеннова «Белая береза» посвящен формированию характера героя в суровых испытаниях войны, то в романах «Весна на Одере» (1949) Казакевича и «Буря» (1947) Эренбурга сделана попытка широкого охвата событий воен. лет. Гроссман в романе «За правое дело» (кн. 1, 1952, посвящена битве за Сталинград) стремился к эпически всестороннему изображению войны и человека на войне. Здесь использован принцип смены фокусов, свободного парения над картой событий и быстрого переключения в «частную» психологию.

Тема войны как тема борьбы за человеч. счастье, за мирный труд запечатлена в трагич. и одновременно жизнеутверждающей поэме Твардовского «Дом у дороги» (1946), в его стихотв. «Я убит подо Ржевом...» (1946), в стихах Исаковского («Враги сожгли родную хату...», 1946), в кн. Суркова «Дорога к победе. Лирический дневник» (1947). Война раскрывается здесь через призму всего пережитого сов. людьми. О своем, лирич. видении человека на войне заявляют молодые поэты: С. Гудзенко (1922—53), А. Недогонов (1914—48), С. Наровчатов (р. 1919), А. Межиров (р. 1923), позднее — К. Ваншенкин (р. 1925), Е. Винокуров (р. 1925), Б. Слуцкий (р. 1919), Д. Самойлов (р. 1920), С. Орлов (р. 1921), Ю. Друнина (р. 1924), М. Львов (р. 1917) и др.

С окончанием войны перед лит-рой, как и перед всем сов. народом, встал вопрос о борьбе за мир, против угрозы новой агрессии. Писатели Тихонов, Фадеев, Симонов, Сурков, Эренбург, Полевой и др. включаются

495

в Движение сторонников мира, они выступают со статьями, стихами, пьесами, посв. борьбе за мир, разоблачению империализма, дружбе народов, пролет. братству. Пафос гражданственности, тревога за судьбы человечества пронизывают книги стихов Симонова «Друзья и враги» (1948), Суркова «Миру — мир!» (1950), Тихонова «Стихи о Югославии» (1947) и цикл «На Втором Всемирном конгрессе сторонников мира» (1951). Пламенным словом помогают поэты братским народам, борющимся за свободу, независимость, демократич. завоевания («Непокоренная Корея», 1951, Н. Грибачева, р. 1910; «Два потока. Стихи о Пакистане и Афганистане», 1951, Н. Тихонова).

Особенности послевоен. битвы за мир, возрастающая активность нар. масс отражены в произв. различных форм и жанров, к-рые публицистически, непосредств. воздействием служат делу мира и сближению народов. В драматургии — это «Русский вопрос» (1946) Симонова, «Голос Америки» (1950) Лавренева, «Европейская хроника» (1953) Арбузова; в прозе — незавершенный роман «Труженики мира» Павленко, «Дом на площади» (1956) Казакевича, «Девятый вал» (1951) Эренбурга; в публицистике — путевые очерки Софронова «На пяти материках» (1958), Грибачева и др.

В 1946—48 ЦК ВКП(б) вынес постановления «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению», «О кинофильме „Большая жизнь“» и «Об опере „Великая дружба“ В. Мурадели», к-рые были направлены на то, чтобы поднять на более высокий уровень идеологич. работу в стране, еще раз указать на высокую миссию социалистич. иск-ва. Позднее — в постановлении ЦК КПСС от 28 мая 1958 «Об исправлении ошибок в оценке опер „Великая дружба“, „Богдан Хмельницкий“ и „От всего сердца“» было отмечено, что в постановлении ЦК ВКП(б) «Об опере „Великая дружба“ В. Мурадели» «были допущены некоторые несправедливые и неоправданно резкие оценки творчества ряда талантливых советских композиторов, что было проявлением отрицательных черт, характерных для периода культа личности». Тогда же были восстановлены в Союзе писателей А. Ахматова и М. Зощенко, начали издаваться и переиздаваться их произведения (см. ст. Советская литература, раздел Постановления Коммунистической партии по вопросам советской литературы).

В это время получили развитие «теория бесконфликтности» (см. Бесконфликтности «теория»), схематизм, упрощенное изображение сложной, многогранной действительности, что в известной степени было связано с атмосферой культа личности. Однако главным, определяющим оставалось движение к жизненно правдивому отражению борьбы за социализм и всеобщего творч. подъема сов. народа.

Вопрос о цели и смысле жизни — в центре романа Павленко «Счастье» (1947), герой к-рого Воропаев, человек трудной судьбы, обретает подлинную радость и осмысленность бытия в служении нар. делу. В отличие от Павленко, В. Ажаев (1915—68) в романе «Далеко от Москвы» (1948) рисует трудовой коллектив, в к-ром невозможно выделить «ведущего» героя. Трудовому подвигу колхозников в годы войны и послевоен. годы, нравств. конфликтам, борьбе с пережитками бюрократизма, преодолению мелкособственнич. чувств посвящены романы «Марья» (ч. 1—2, 1946—49) Г. Медынского (р. 1899), «От всего сердца» (1948) Е. Мальцева (р. 1917), «Жатва» (1950) Г. Николаевой (1911—63), «Кавалер Золотой Звезды» (кн. 1—2, 1947—48) С. Бабаевского (р. 1909); образ Сергея Тутаринова, возглавившего восстановление колхозной деревни, в продолжающих этот роман двух книгах «Свет над землей» (1949—50) превращается, однако, уже в иллюстрацию к заданным тезисам.

496

В праздничных и ярких тонах запечатлевает Недогонов колх. новь в поэме «Флаг над сельсоветом» (1947). Образ передовой женщины, вставшей в годы войны во главе колхоза, создает в стихотв. повести «Алена Фомина» (1949) А. Яшин (1913—68). К достижениям послевоен. поэзии относится и убедит. нарисованная фигура колх. парторга Зернова в поэме Грибачева «Весна в „Победе“» (1948). Публицистически, крупными штрихами передает М. Луконин (р. 1918) картину восстановления тракторного завода в поэме «Рабочий день» (1948).

В эти годы созданы значит. прозаич. произведения о рабочем классе, о командирах производства: «Кружилиха» (1947) Пановой, «Водители» (1950) А. Рыбакова (р. 1911), очерковые повести Галина «В Донбассе» (1946) и «В одном населенном пункте» (1947), романы В. Кетлинской (р. 1906) «Дни нашей жизни» (1952), Е. Воробьева (р. 1910) «Высота» (1952), роман В. Кочетова (р. 1912) «Журбины» (1952), показывающий во весь рост славную рабочую династию кораблестроителей, трудовую эстафету поколений, новое в труде, быту, семье.

Среди произведений первого послевоен. десятилетия выделяется философско-патриотич. роман Леонова «Русский лес» (1953), в центре к-рого — образ ученого Ивана Вихрова, воспринимающего собств. жизнь как творчество, как непрестанное служение народу. Вихрову, с к-рым в романе связана сюжетная линия молодых героев (Поля, Варя, Сережа), противостоит носитель лицемерного мещанского радикализма, «сверхчеловек» Грацианский, использующий ложную ортодоксию для удовлетворения своего честолюбия и расправы со всем подлинно талантливым. Особую роль в романе играет реалистич. и одновременно символич. образ русского леса.

Заметное место в послевоен. лит-ре занимают книги, воссоздающие широкую историч. картину предреволюц. и революц. лет. Многие из них написаны на автобиографич. материале, к-рый служит трамплином для широких худож. обобщений: эпопея Гладкова — «Повесть о детстве» (1949), «Вольница» (1950), «Лихая година» (1954) и «Мятежная юность» (1956); роман В. Кожевникова «Заре навстречу» (кн. 1—2, 1956—57); «Открытие мира» (кн. 1—3, 1947—67) В. А. Смирнова (р. 1905) и др. В этих книгах, написанных в традициях горьковской автобиографич. трилогии, материал не исчерпывается тем, что видел или мог видеть юный герой: повествование обогащено рядом привнесенных событий, помогающих уяснить концепцию автора, его худож. задачу. По-иному строится автобиографич. «Повесть о жизни» (кн. 1—6, 1945—63) Паустовского, в к-рой показан путь молодого интеллигента: авторское видение мира здесь тождественно кругозору героя («я писал лишь то, что сам видел»). Историзм многих автобиографич. произв. сближает их с собственно-историч. романами, воссоздающими предреволюц. и революц. эпоху на разном материале, с разной степенью худож. обобщения. Наиболее значительна трилогия Федина «Первые радости» (1945), «Необыкновенное лето» (1947—1948), «Костер» (кн. 1—2, 1961—65). К трилогии примыкают такие произв., как романы: «Искры» (1939—49) М. Соколова (р. 1904), «Хребты Саянские» (кн. 1—3, 1940—54) С. Сартакова (р. 1908), «Даурия» (кн. 1—2, 1942—48) К. Седых (р. 1908), «Строговы» (кн. 1—2, 1939—46) Г. Маркова (р. 1911), «Сотворение мира» (отд. изд. 1956) В. Закруткина (р. 1908), «Горы и люди» (1947), «Зарево» (1952) я «Утро Советов» (1957) Либединского. Писатели обращаются к далеким историч. эпохам, показывают жизнь разных областей России с древнейшей поры ее нац. самосознания: «Ратоборцы» (1949) А. Югова (р. 1902), «Степан Разин» (1951) Злобина, «России верные сыны» (1950) Л. Никулина (1891—

497

1967), «Первенцы свободы» (ч. 1—2, 1950—53) Форш, «Звезды над Самаркандом» (ч. 1—2, 1953—59) Бородина и др.

Обобщению опыта развития сов. лит-ры за два десятилетия был посвящен Второй Всесоюзный съезд писателей (дек. 1954), продемонстрировавший идейное единство и сплоченность писателей вокруг партии, верность народу. Новый стимул литературному развитию дали решения XX съезда КПСС. Преодоление последствий культа личности, сближение с действительностью, изживание элементов бесконфликтности, иллюстративности, приукрашивания жизни — все это характерно для Р. л. этого времени. Застрельщиком нового раньше всего выступает сел. очерк, в к-ром ставятся острые обществ. проблемы, выносятся на читат. суд наболевшие, насущные заботы села: «Районные будни» (1952—1956) и др. очерки Овечкина, «На среднем уровне» (1954) А. Калинина (р. 1916), «Падение Ивана Чупрова» (1953) В. Тендрякова (р. 1923), «Весной нынешнего года» (1954) С. Залыгина (р. 1913), «Деревенский дневник» (начат в 1956) Е. Дороша (р. 1908) и др. В произведениях о сов. деревне сказались новые тенденции, отражавшие изменения, к-рые происходили в самой действительности: «Из записок агронома» (1953) и «Митрич» (1955) Г. Троепольского (р. 1905); «Ненастье» (1954), «Не ко двору» (1954), «Ухабы», «Тугой узел» (под назв. «Саша отправляется в путь», 1956) Тендрякова; «Ненужная слава» (1955) С. Воронина (р. 1913); «Лунные ночи» (1955) Калинина; «Под одной крышей» (1955) М. Жестева (р. 1902); «Дело было в Пенькове» (1956) С. Антонова (р. 1915); проза С. Никитина (р. 1926), Ф. Абрамова (р. 1920), Ю. Нагибина (р. 1920) и др. Трудовые и производств. конфликты выявляются здесь в жизненном переплетении с нравств., бытовыми, личными запросами сельского человека, вынесшего испытания и лишения послевоенных лет и обретающего гражданскую смелость, чувство хозяина своей земли.

Постепенно лит-ра расширяет поле зрения, обращается к актуальной проблематике на разнообразном социальном материале, порою принадлежащем к прошлому (повести «Испытательный срок» и «Жестокость», 1956, П. Нилина, р. 1908); прямо изображает столкновение между подлинно партийными принципами и явлениями, порожденными культом личности (конфликт между Вальганом и Бахиревым в романе Николаевой «Битва в пути», 1957); вторгается в сферу труда как творчества (столкновение Лобанова и Потапенко в романе Д. Гранина, р. 1918, «Искатели», 1954); показывает рост мировоззрения, обретение гражд. зрелости человеком («В родном городе», 1954, Некрасова). Попытки осмыслить обществ. содержание событий, происходящих в стране, запечатлеть остро конфликтные столкновения характерны для очерков Овечкина, пьесы «Персональное дело» (1954) А. Штейна (р. 1906), комедии Файко «Не сотвори себе кумира» (1957), повести «Оттепель» (ч. 1—2, 1954—56) Эренбурга, романа «Не хлебом единым» (1956) В. Дудинцева (р. 1918); последние два произведения подвергались критике в печати за смещение обществ. акцентов и нек-рую односторонность в изображении фактов советской действительности.

2-я пол. 50-х гг. отмечена оживлением сов. поэзии. Начиная с публикации отд. глав поэмы Твардовского «За далью — даль» (1954), поэзия выходит на новые рубежи, характеризуется стремлением к философ. обобщению и осмыслению эпохи. Раскрывается своеобразие творчества поэтов «среднего поколения» — М. Дудина (р. 1916), Яшина, Слуцкого, В. Тушновой (1915—65), Межирова, Самойлова, Л. Татьяничевой (р. 1915) и др.; приобретают известность молодые — А. Вознесенский (р. 1933), Е. Исаев (р. 1926), В. Соколов

498

(р. 1928), С. Викулов (р. 1922), Е. Евтушенко (р. 1933), Б. Окуджава (р. 1924), Р. Рождественский (р. 1932). Несколько позднее выступают с первыми стихами Ю. Мориц (р. 1937), Н. Матвеева (р. 1934), Р. Казакова (р. 1932) и др.

Активно заявляют о себе старые мастера, многие из к-рых пережили заметный творч. спад. Книга стихов Прокофьева «Приглашение к путешествию» (1960) воссоздает цельный и чистый образ России, Родины. Итоговый сборник Асеева «Лад» (1961) носит лирико-философ. характер, пронизан мыслью о счастии людском, о вечных ценностях, светящих людям. В эту пору творч. подъем переживает Заболоцкий, размышляющий в классически чеканных стихах о сущности красоты, о человечности и добре, о величии человеч. творчества и его месте в мироздании, о печальных страницах недавнего прошлого, об одухотворенности мира природы. В 1956 выходит первая из трех наиболее значит. книг Луговского «Солнцеворот», за к-рой следуют (посмертно) «Синяя весна» (1958) и «Середина века» (1958). Тема преемственности историч. эпох, мысль о продолжении революц. традиций и о бессмертии самой революции объединяют эти книги в единый философско-лирич. цикл, включающий множество стихов, разнообразных по ритмич. рисунку, жанровому построению, поэтич. интонации. Образцы философ. лирики создает Антокольский (сб. «Мастерская», 1958). Лирич. раздумья о любви и труде, любви и смысле жизни пронизывают произв. Я. Смелякова (р. 1913; поэма «Строгая любовь», 1956), Светлова (книги «Горизонт», 1959, «Охотничий домик», 1964), Щипачева, С. В. Смирнова (р. 1913). В жанре лирико-психологич. поэмы, с устремленностью к нац. своеобразию рус. характера выступает В. Федоров, р. 1918 (поэма «Проданная Венера» и др.). Стихи о «сегодняшнем дне, преображающемся в день грядущий», создает во 2-й пол. 50-х гг. Л. Мартынов (р. 1905). После большого вынужденного перерыва в строй сов. поэтов вступает Ручьев (сб. «Лирика», 1958); светлым мироощущением нового человека-труженика проникнута лирика Н. Рыленкова, 1909—69 (сб. «Стихотворения и поэмы», 1956). Будни войны, приметы послевоен. быта, лики современников стремится запечатлеть в нарочито прозаизированном стихе Слуцкий (сб-ки «Время», 1959, «Сегодня и вчера», 1961). Злободневные темы современности, иногда переданные с излишней декларативностью, — в центре поэтич. книг Евтушенко «Третий снег» (1955), «Шоссе энтузиастов» (1956), «Обещание» (1957), «Яблоко» (1960). Попыткой поэтич. обобщения путей развития нашего общества, с историч. экскурсами и социально-обществ. параллелями, явилась его поэма «Братская ГЭС» (1965). В жанре агитационно-публицистич. поэмы выступает Р. Рождественский («Спутник», 1958; «Письмо в тридцатый век», 1965). В стихах и поэме Вознесенского «Мастера» (1959) выражены мысли о творчестве как дерзании, в к-ром «дух переворота и вечно бунт», его лирика отмечена печатью экспериментаторства (сб-ки «Парабола», 1960; «Тридцать отступлений из поэмы „Треугольная груша“», 1962; «Антимиры», 1964).

Тенденция к более глубокому осознанию действительности сказывается теперь и в изображении Великой Отечеств. войны, во всей сложности переплетения героического и трагического, возвышенного и преходящего. Эта тенденция заметна уже в романе Н. Чуковского (1904—65) «Балтийское небо» (1954). В рассказе Шолохова «Судьба человека» (1957) создан один из наиболее сильных и драматических образов героев войны, олицетворяющих собой непобедимую стойкость народа. Нек-рые писатели, переосмысляя традиции в изображении человека на войне, стремились выделить крупным планом индивидуальную психологию, показать «будни войны» на примере одного центр. героя —

499

участника происходящего («Пядь земли», 1959, Г. Бакланова, р. 1923; «Последние залпы», 1959, и «Батальоны просят огня», 1957, Ю. Бондарева, р. 1924, и др.), однако широкое изображение картин войны остается главным направлением Р. л. В этом отношении выделяются романы Симонова «Живые и мертвые» (1959) и «Солдатами не рождаются» (1963—64). Героич. события Отечеств. войны изображены в повестях «Убиты под Москвой» (1963) К. Воробьева (р. 1920), «Неудача» (1964) Ю. Гончарова (р. 1923) и «Железный дождь» (1967) В. Курочкина (р. 1925), романах «Исход» (1966) П. Проскурина (р. 1928), Г. Коновалова (р. 1908) «Истоки» (кн. 1—2, 1959—67), А. Ананьева (р. 1925) «Танки идут ромбом» (1963), А. Крона (р. 1909) «Дом и корабль» (1964), Ю. Бондарева «Горячий снег» (1969).

Заметный подъем и оживление, усиление творч. активности наблюдаются в деятельности критиков и литературоведов. В живых критич. спорах участники литературного движения стремятся осмыслить проблемы художественного метода, совр. героя лит-ры, эстетич. богатства и многообразия иск-ва. Критика деятельно размышляет над характером и путями развития сов. романа, лирич. поэзии, драматургии. Развертываются дискуссии: «Черты литературы последних лет» (1964), «Рабочий класс в современной литературе» (1965), «Актуальные проблемы критики и литературоведения» (1966). Критич. выступления этих лет отличаются вниманием к эстетич. природе литературы, растущей требовательностью к методологич. оснащенности и идейной точности критики. Фонд сов. литературоведения пополняется новыми коллективными трудами. Среди них «История русской советской литературы» (т. 1—3, 1958—61; 2 изд., т. 1—4, 1967—69), «История русского советского романа» (т. 1—2, 1965), «Русский советский рассказ» (1970) и др. Интенсивно развивается лит. журналистика, появляются новые лит.-худож. журналы. В 1955 начинает выходить «Юность», ежемесячным изданием становится журн. «Дружба народов»; позднее появляются «Москва», «Вопросы литературы», «Русская литература», «Дон», «Урал», «Подъем», «Волга».

Оживление лит. работы «на местах», резкое увеличение числа писателей в областях были факторами, обусловившими создание Союза писателей Российской Федерации. На Первом съезде писателей РСФСР (дек. 1958) в докладе Л. Соболева прозвучали слова, выражавшие идею съезда: «Нет писателей центра и периферии, есть писатели Российской Федерации!» («Литературная газета», 1958, 8 дек., с. 5).

Рус. сов. лит-ра конца 50-х и 60-х гг. обогащается новыми книгами, крупно отражающими историч. этапы развития нашего общества, глубокими в своем гуманистич. содержании. Во второй книге «Поднятой целины» (1955—60) М. Шолохов показывает формирование новой психологии крестьянина, искусство воспитания человека, радость творч. труда. Хотя события романа отделены от нас тремя десятилетиями, в зачинателях колх. строительства писатель раскрыл и такие черты, к-рые делают их нашими современниками. Повесть Залыгина «На Иртыше» (1964) также раскрывает историч. эпопею коллективизации с т. з. крестьянина, ищущего самостоят. решения сложных жизненных и нравств. коллизий; в романе из истории гражд. войны «Соленая Падь» (1967—68) и в романе, посвященном современной науч. интеллигенции, «Тропы Алтая» (1962) Залыгин также поднимает существ. общественно-этич. проблемы. Лит-ра обращается к разным группам сов. общества: рисует процессы, происходящие в совр. деревне («Вишневый омут», 1961, «Хлеб — имя существительное», 1964, М. Алексеева, р. 1918; «После свадьбы», 1958, Гранина; «Войди в каждый дом», кн. 1—2, 1960—67, Е. Мальцева); раскрывает нравств. коллизии

500

в среде ученых («Иду на грозу», 1962, Гранина); показывает непростые, подчас драматич. судьбы на пути обретения человеком счастья в работе, своего места в жизни («Тишина», 1962, Бондарева; «Большая руда», 1961, Г. Владимова, р. 1931); рисует труд рабочих, новый стиль руководства («Знакомьтесь, Балуев!», 1960, В. Кожевникова). Трудной ломке в сознании, в переживаниях людей, вынужденных покинуть обжитые места, где строится Волго-Донской канал, посвятил свой роман «Память земли» (кн. 1—2, 1961—70) В. Фоменко (р. 1911).

В репертуаре театров видное место занимают пьесы о нравств. ответственности, о счастье человеческом — «Золотая карета» (2-я редакция, 1955) Леонова, «Годы странствий» (1954) и «Иркутская история» (1959) Арбузова, «В добрый час!» (1954) и «Неравный бой» (1960) В. Розова (р. 1913), «Барабанщица» (1958) А. Салынского (р. 1920). Теме революции и образу Ленина посвящены «Вечный источник» (1957) Д. Зорина (1905—67), «Шестое июля» (1966) М. Шатрова (р. 1932); наиболее выдающееся произв. в этом ряду — пьеса Погодина «Третья патетическая» (1959), завершающая его трилогию о Ленине.

Ленинская тема привлекает внимание писателей различных жанров и творч. манер; с разной степенью историч. точности и худож. убедительности раскрывается она в документ. романе-хронике Шагинян «Семья Ульяновых» (1957), в историко-революц. романе А. Коптелова (р. 1903) «Возгорится пламя» (1965—68), в очерково-мемуарных книгах Е. Драбкиной (р. 1901) «Черные сухари» (1957—60) и «Зимний перевал» (1968), в психологической повести Казакевича «Синяя тетрадь» (1961), в поэме Вознесенского «Лонжюмо» (1963). Развитию революц. мысли, этапам освободит. движения посв. «романтич. трилогия» Г. Серебряковой (р. 1905) о К. Марксе и Ф. Энгельсе «Прометей»: «Юность Маркса» (кн. 1—2, 1933—34), «Похищение огня» (1961), «Вершины жизни» (1962); поэма Тихонова «Серго в горах» (1958).

Особое явление в лит-ре конца 50 — нач. 60-х гг. — расцвет прозы, в к-рой начала лирическое и эпическое свободно смыкаются, создавая документированный и волнующий сплав, — «Дневные звезды» (1959) Берггольц, «Владимирские проселки» (1957) и «Капля росы» (1960) В. Солоухина (р. 1924) и др. Проблематика, характерная для ряда поэтов, вошедших в лит-ру в сер. 50-х гг., — стремление откликнуться на злобу дня, попытки показать молодого горожанина с его запросами, бытом, миром чувств, «запалом юности», разбросанностью его вкусов и тяготений — подчинила себе и искания молодежной, т. н. «исповедальной», прозы, трибуной к-рой стал журнал «Юность». «Исповедальная» проза заявила о себе короткими повестями В. Аксенова (р. 1932) «Коллеги» (1960), «Звездный билет» (1961), «Апельсины из Марокко» (1963), а также произв. А. Гладилина (р. 1935), Э. Ставского (р. 1927), Л. Жуховицкого (р. 1932), В. Конецкого (р. 1929) и др. Молодой герой этих произв., как правило, наделенный отвлеченно романтич. восприятием жизни, стремлением смаху решить все не решенные до него проблемы, сталкиваясь с истинными испытаниями, перековывается на далекой стройке или обретает смысл жизни в самостоят. творч. труде. Слабостью «молодежной повести» было то, что ее авторы не всегда поднимались над инфантильной психологией героев. Близки этой линии и драматургия А. Володина, р. 1919 («Фабричная девчонка», 1956), и некоторые пьесы Розова.

Последние годы выявили и иную линию в лит-ре — прозе и поэзии — с установкой на изображение неприметного героя-труженика, наделенного, однако, жизненной мудростью и большим нравств. содержанием: «Братья и сестры» (1958) и «Две зимы и три лета» (1968)

501

Абрамова, «Липяги» (кн. 1—2, 1963—64) С. Крутилина (р. 1921), «Привычное дело» (1966) В. Белова (р. 1932), произведения В. Лихоносова (р. 1936), Б. Можаева (р. 1923), Е. Носова (р. 1925), В. Астафьева (р. 1924), А. Иванова (р. 1928) и др. Эти писатели стремятся к лепке характеров, а не острых сюжетных положений, к изобразительности, а не публицистичности, к самовитости крепкого слова, с использованием местных речений, диалектов, областных словечек. На этой почве вырастает их интерес к историко-культурным традициям русского народа, к теме преемственности поколений.

В совр. лит. жизни активно участвуют и произв., написанные много лет назад, но долгое время не переиздававшиеся. Это, в первую очередь, — произв. А. Веселого, И. Бабеля, П. Васильева, Б. Корнилова, М. Кольцова, И. Катаева, В. Киршона и др. писателей. Вместе с ними возвращены читателю стихи Ахматовой, произв. Зощенко, Платонова, проза Булгакова и в т. ч. такие значит. его произв., как написанные в 30-е годы «Театральный роман» (опубл. 1965) и особенно сатирико-философский роман «Мастер и Маргарита» (опубл. 1966—67). Расширилось и уточнилось представление о рус. сов. критике, где вновь достойное место заняли труды А. Луначарского (Собр. соч., т. 1—8, 1963—67), сб-ки статей А. Воронского («Литературно-критические статьи», 1963), В. Полонского («На литературные темы», 1968), И. Беспалова («Статьи о литературе», 1959) и др.

Многообразная картина совр. рус. сов. лит-ры беспрестанно обогащается новыми явлениями; свой вклад в нее вносят писатели всей Российской Федерации, а также рус. писатели, живущие в др. республиках. Видные рус. писатели выступают и как переводчики лит-ры братских народов (переводы Заболоцкого, Тихонова, Межирова, Солоухина, Ю. Казакова и др.), в то же время обогащаясь своеобразным опытом многонац. лит-р.

Реальная история рус. сов. лит-ры опровергает концепции, к-рые на протяжении многих лет создавали бурж. «советологи»: Г. Струве, М. Слоним, Э. Симмонс, М. Хейуорд, Г. Ермолаев, М. Надо и др. Несмотря на нек-рые расхождения в частных оценках, в их трудах сложилась грубо-тенденциозная схема, под к-рую, вопреки фактам, подгоняется вся сложная, подчас противоречивая история становления и развития рус. сов. лит-ры. Антисов. направленность мешает этим авторам заметить многие существ. явления и, напротив, заставляет их раздувать до значения первостепенных иные частные факты лит. жизни.

Но, вопреки мрачным прогнозам и пессимистич. оценкам, рус. сов. лит-ра более чем за полувековое существование доказала силу и незыблемость своих позиций, свою верность принципам коммунистич. партийности, выдвинутым Лениным в статье «Партийная организация и партийная литература». «Это будет свободная литература, оплодотворяющая последнее слово революционной мысли человечества опытом и животворной работой социалистического пролетариата...», — писал Ленин (Полн. собр. соч., 5 изд., т. 12, с. 104). Сов. лит-ра, рожденная Октябрем, воплотила в лучших своих произв. ленинские идеи и предначертания. Она создала ряд высокохудожеств. произведений, новаторски развивающих нац. традиции и по праву ставших совр. классикой. Огромно ее влияние на прогрессивную лит-ру мира; она была первой лит-рой, проложившей широкий путь социалистич. направлению во всемирной лит-ре. Рус. сов. лит-ра несет читателю идеи социализма и коммунизма, выступая как активная сила преобразования старого мира.

Д. Н. Агарков.

Мировое значение русской литературы. На гл. этапах своего развития Р. л. создавала

502

идейно-худож. ценности неоспоримо мирового уровня — и по широте постановки социально-нравств. проблем, и по новизне эстетич. решений. Но долгое время произв. рус. классики были отделены от читающей публики заруб. стран (кроме славянских) языковым барьером. Они попадали за границу в несовершенных переводах. В течение первой пол. 19 в. творчество Пушкина, Лермонтова, Гоголя могло быть оценено по достоинству сравнительно небольшим кругом иностр. знатоков. Широкая междунар. популярность рус. критич. реализма начинается в последнюю треть 19 в. Историч. предпосылки, в силу к-рых Р. л. стала оказывать все более заметное влияние на мировой лит. процесс, определены Лениным: история поставила перед российским освободительным движением задачи всемирной важности — именно в связи с этим Ленин в 1902 писал и «...о том всемирном значении, которое приобретает теперь русская литература» (там же, т. 6, с. 25).

Историч. вехой в междунар. судьбах Р. л. стал первый франц. перевод «Войны и мира» Толстого (1879), успех к-рого был отчасти подготовлен многолетней деятельностью Тургенева как пропагандиста Р. л. на Западе. В 1886 вышла во Франции книга Э. М. де Вогюэ «Русский роман», в к-рой выдвинут тезис о превосходстве мастеров рус. прозы над их зап. лит. собратьями, в той или иной мере поддающимися натуралистич. обеднению духовного содержания лит-ры. «Я убежден, — писал Вогюэ, — что влияние великих русских писателей будет спасительным для нашего истощенного искусства».

Начиная со второй пол. 80-х гг. 19 в. книги Толстого, Достоевского, а также Тургенева, Гончарова, Гоголя выходили одна за другой в переводах на иностр. языки. Призыв Вогюэ — учиться у рус. писателей — был поддержан видными критиками в др. странах (Мэтью Арнолд — Англия, У. Д. Хоуэлс — США). Оценка Р. л. у мн. заруб. критиков, при всей восторженности, оставалась односторонней: в анализе книг Толстого и Достоевского христ.-гуманистич. мотивы, «религия человеч. страдания» выдвигались на первый план, а революц.-демократия. Р. л. и критика нередко вовсе игнорировались. В противовес этому Маркс и Энгельс в последние годы жизни проявляли активный интерес к Р. л. в ее острых социальных аспектах — не только к Пушкину, но и к Чернышевскому, Добролюбову, Щедрину (см. К. Маркс и Ф. Энгельс, Об искусстве, т. 1, 1967, с. 531—47). О социальной проблематике Р. л., о ее народности, идейном богатстве писали впоследствии видные деятели заруб. революц. движения — Р. Люксембург, Ф. Меринг, А. Грамши. Уже к концу 19 в. Р. л. вошла в духовный обиход крупнейших писателей разных стран, вызвала отклики в творчестве Э. Золя, Г. Гауптмана, Т. Харди. Заруб. писатели, пришедшие в лит-ру на пороге 20 в., формировались как художники в атмосфере всеобщего внимания к Р. л., споров о ней, осмысления ее достижений. Р. л. — в первую очередь творчество Толстого, а также Достоевского, Тургенева, позднее Чехова — стала одним из важнейших факторов творч. развития мастеров зап. критич. реализма 20 в. — А. Франса, Р. Роллана, Дж. Голсуорси, Б. Шоу, Г. Уэллса, Т. и Г. Маннов, Т. Драйзера, Э. Синклера, Э. Хемингуэя и мн. др. Каждый из назв. писателей применял в своем творчестве открытия, сделанные рус. реализмом, в соответствии с собств. нац. традициями и природой своего таланта; но все они живо реагировали на резкую и прямую постановку насущных обществ., моральных, философ. проблем эпохи в произв. рус. писателей. Влияние Толстого еще при его жизни широко захватило страны Востока — Японию, Китай, Индию (Ганди вступил с ним в переписку в 1909). Впоследствии Толстой помог в творч. становлении таких инд. писателей, как Р. Тагор,

503

Премчанд. В 20 в. по мере пробуждения нац. самосознания народов Востока возрастало их внимание к Р. л., привлекавшей силой своего гуманизма и социально-критической направленностью. Примером может служить глубокий интерес классика китайской литературы Лу Синя к творчеству Толстого, Чехова, Горького.

Р. л. ставила коренные вопросы рус. жизни в связи с историч. опытом всего человечества. Обнажая непримиримые противоречия эксплуататорского строя, она побуждала своих зарубежных читателей размышлять об ответственности отдельной личности, о нравств. долге человека, вместе с тем о долге деятелей культуры перед народом, обществом. Влияние Р. л. содействовало развитию реализма вширь (рост социального диапазона, демократизация тематики) и вглубь (проникновение в тайны психологии, «диалектика души»). В условиях кризиса бурж. идеологии мастера рус. реализма давали своим младшим лит. современникам и наследникам за рубежом опору для новаторских поисков на реалистич. пути, помогали противостоять эстетским, декадентским влияниям.

На рубеже столетий в мировую лит-ру вошел Горький, к-рый еще до 1917 начал оказывать могучее революционизирующее воздействие на читат. массы и передовые лит. силы всего мира. Всеобщий кризис капитализма, 1-я мировая война, Великая Октябрьская социалистич. революция и связанные с ней классовые бои в разных странах мира — все это обострило интерес и тяготение мировой лит. и читат. общественности к Р. л. и стимулировало резкие процессы дифференциации в отношении к ней различных обществ.-политич. сил. Так, напр., видный философ экзистенциализма М. Хайдеггер пытался опереться на толстовскую «Смерть Ивана Ильича» в обосновании тезиса о неизбежном ничтожестве человека перед лицом смерти (см. «Sein und Zeit», Halle, 1941, S. 254). И это далеко не единств. на Западе превратная интерпретация рус. классиков. Вместе с тем междунар. авторитет рус. классич. лит-ры благодаря Октябрьской революции неизмеримо вырос — в свете великого социалистич. переворота подвиг Р. л. предстал в новом героич. аспекте. Т. Манн писал в 1922 в предисловии к альбому портретов рус. писателей: «Вот проходят они, гении этой могучей, жизненно важной словесности, носители русской мысли, все как один — борцы и герои души, подвижники великой ответственности перед идеей человечества» (Gesammelte Werke, Bd 10, B., S. 629).

У зап. писателей-реалистов, при общем глубоком уважении к рус. классич. лит-ре, взятой в целом, тяготение к отд. рус. классикам нередко принимает индивидуализированный, избират. характер. Если Р. Роллан, Т. Манн, Т. Драйзер, Б. Шоу, а вслед за ними Р. Мартен дю Гар, Л. Фейхтвангер решительно отдавали предпочтение Толстому, то Ш. Андерсон, У. Фолкнер, Л. Франк, Ф. Мориак — как и в наши дни Г. Бёлль, А. Моравиа, Кобо Абе — склонны ориентироваться скорее на Достоевского. В условиях резких историч. потрясений, бесчисленных человеч. трагедий в наследии Достоевского яснее раскрылись черты, ценные для писателей-реалистов. В то время как Толстой покоряет эпич. величием, могучим духовным здоровьем, дающим опору для противостояния силам бурж. распада, — Достоевский помогает распознавать и выявлять болезни века. У. Фолкнер в беседе со студентами Виргинского ун-та говорил о Достоевском: «Он не только сильно повлиял на меня, но и доставил огромное удовольствие при чтении, и я все еще его перечитываю чуть ли не каждый год. По своему мастерству, а также по силе проникновения в людей, по своей способности сострадания он был одним из тех, с кем каждый писатель хочет соревноваться, если может...» (Faulkner in the university,

504

N. Y., 1965, p. 69). Глубокое воздействие на обществ. сознание и на лит. развитие в разных странах оказал Горький — прежде всего как художник слова, но вместе с тем и как обществ. деятель, публицист, организатор сил прогрессивной культуры. Его заслуги сумели оценить не только писатели-революционеры, близкие ему по духу (А. Барбюс, И. Р. Бехер, Ю. Фучик), но и крупные мастера реалистич., демократич. лит-ры Запада. Известна, напр., творч. дружба, связывавшая его с Р. Ролланом. С. Цвейг писал в 1928: «...Читая Горького, будущий историк найдет неопровержимое доказательство тому, что восстание и восхождение России — дело рук самого народа... Поэтому эпопея Горького — не туманный миф о русской душе, а сама русская действительность, подлинная и неопровержимая» (Избр. произв., т. 2, М., 1956, с. 571, 572). В развитии поэзии 20 в. велика роль Маяковского как первооткрывателя, новатора. Передовых заруб. поэтов привлекало в его деятельности не только его иск-во, но и впервые найденные им новые формы связей с читат. массами. Опыт Маяковского разнообразно претворился в произв. Н. Хикмета, П. Неруды, Бехера, Л. Арагона, В. Броневского, С. К. Неймана и др. выдающихся поэтов современного мира. Маяковский — один из первых пропагандистов сов. лит-ры за рубежом — кратко определил, на чем основано ее мировое значение. «Литература СССР — только участок на огромном фронте борьбы мира за освобождение; наши слова закатываются за кордоны — и там это не шаблонные агитки, а чудо свободного слова, организующего или еще больше сплачивающего левые отряды для грядущей борьбы» (Полн. собр. соч., т. 8, 1958, с. 348).

Рус. сов. лит-ра с первых лет Сов. власти имеет за рубежом не только сторонников, но и противников. И все же она проникает в страны капиталистич. лагеря, преодолевая барьеры незнания, скрытой или открытой враждебности. Наиболее широким, прочным признанием за рубежом пользуются книги, проникнутые социалистич. идейностью, правдиво отражающие облик революц. России. Широко распространяются за рубежом произв. Н. Островского, Макаренко, А. Толстого, Фадеева, Шолохова, Федина, В. Катаева, Леонова, Паустовского, Б. Полевого, Ч. Айтматова и др. сов. писателей. Примечат. явление последних лет — стремит. распространение сов. лит-ры в странах Азии, Африки, Латинской Америки, особенно там, где народ в трудной борьбе строит и отстаивает социалистич. общество, — напр., в Демократич. Республике Вьетнам, на Кубе. Сов. писатели впервые в истории мировой лит-ры реализовали в худож. творчестве принцип коммунистич. партийности искусства, лежащий в основе эстетики социалистического реализма. В своих произв. они отразили сложный, остро драматич. процесс становления новых обществ. отношений, сумели передать пафос борьбы за построение социалистич. общества, ибо выступили с позиций активного участия в этой борьбе. Уже этим определяются принципиальная новизна и междунар. значимость рус. сов. лит-ры в ее осн. творч. проявлениях, важность ее опыта для писателей др. стран. Рус. сов. лит-ра стала в интернациональном масштабе действенной силой революц. преобразования мира.

Т. Л. Мотылева.

Кроме упомянутых в тексте, см. также статьи: Детская литература, Литературная критика, Литературные журналы и газеты СССР, Литературоведение, Научная фантастика, Научно-художественная литература, Очерк, Премии литературные, Советская литература, Советская печать и литература, Съезды писателей СССР и др.

Лит.: Маркс К. и Энгельс Ф., Об искусстве, т. 1—2, М., 1967; Ленин В. И., О литературе и искусстве, 3 изд., М.,

505

1967; Белинский В. Г., Полн. собр. соч., т. 1—13, М., 1953—59; Герцен А. И., О литературе, М., 1962; Писарев Д. И., Соч., т. 1—4, М., 1955—56; Чернышевский Н. Г., Полн. собр. соч., т. 1—16, М., 1939—53; Добролюбов Н. А., Собр. соч., т. 1—9, М. — Л., 1961—64; Плеханов Г. В., Лит-ра и эстетика, т. 1—2, М., 1958; Воровский В. В., Литературно-критич. статьи, М., 1956; Луначарский А. В., Собр. соч., т. 1—2, М. 1963—64; Горький М., История рус. лит-ры, М., 1939; его же, О лит-ре, М., 1953; его же, Письма о лит-ре М., 1957.

Пыпин А. Н., История рус. лит-ры, 4 изд., т. 1—4, СПБ, 1911—13; Венгеров С. А., Очерки по истории рус. лит-ры, 2 изд., СПБ, 1907; Коган П., Очерки по истории новейшей рус. лит-ры, т. 1—3, в. 1—3, М., 1908—12; История рус. лит-ры, т. 1—10, М. — Л., 1941—56; История рус. лит-ры, т. 1—3, М. — Л., 1958—64; Очерки по истории рус. журналистики и критики, т. 1—2, Л., 1950—65; История рус. критики, т. 1—2, М. — Л., 1958; История рус. романа, т. 1—2, М. — Л., 1962—64; История рус. журналистики XVIII—XIX вв., под ред. А. В. Западова, 2 изд., М., 1966; История рус. поэзии, т. 1—2, Л., 1968—69.

Пыпин А. Н., История рус. этнографии, т. 1—4, СПБ, 1890—92; Бродский Н. Л., Гусев Н. А., Сидоров Н. П., Рус. устная словесность. Историко-лит. семинарий, М., 1924; Соколов Ю. М., Рус. фольклор, М., 1948; Чичеров В. И., Рус. народное творчество, М., 1959; Акимова Т. М., Семинарий по народному поэтич. творчеству, Саратов, 1959; Азадовский М. К., История рус. фольклористики, т. 1—2, М., 1958—63; Рус. народное творчество [Уч. пособие для ун-тов и пед. ин-тов], М., 1966.

Орлов А. С., Древняя рус. лит-ра XI—XVII вв., М. — Л., 1945; Гудзий Н. К., История древней рус. лит-ры, 7 изд., М., 1966; Еремин И. П., Худож. проза Киевской Руси XI—XIII вв., М., 1957; его же, Лекции по древней рус. лит-ре, Л., 1968; Адрианова-Перетц В. П., Очерки по истории рус. сатирич. лит-ры XVII в., М. — Л., 1937; ее же, Очерки поэтич. стиля Древней Руси, М. — Л., 1947; ее же, Рус. демократич. сатира XVII в., М. — Л., 1954; Актуальные задачи изучения рус. лит-ры XI—XVII вв., «Тр. ОДРЛ», 1964, т. 20; Лихачев Д. С., Поэтика древнерус. лит-ры, Л., 1967; его же, Человек в лит-ре Древней Руси, М., 1970.

Гуковский Г. А., Рус. лит-ра XVIII в. Учебник для вузов, М., 1939; Благой Д. Д., История рус. лит-ры XVIII в., 4 изд., М., 1960; Рус. проза XVIII в. Подгот. текстов Г. П. Макогоненко и А. В. Западова, т. 1—2, М. — Л., 1950; Рус. комедия и комич. опера XVIII в., под ред. П. Н. Беркова, М. — Л., 1950; Берков П. Н., История рус. журналистики XVIII в., М. — Л., 1952; Поэты XVIII в. Подгот. текстов Г. П. Макогоненко, 3 изд., т. 1—2, Л., 1958; Западов А. В., Рус. журналистика XVIII в., М., 1964; Роль и значение лит-ры XVIII в. в истории рус. культуры, М. — Л., 1966; Кулакова Л. И., Очерки истории рус. эстетич. мысли XVIII в., Л., 1968.

Соловьев Евг. (Андреевич), Очерки из истории рус. лит-ры XIX в., СПБ, 1903; История рус. лит-ры XIX в., под ред. Д. Н. Овсянико-Куликовского, т. 1—5, М., 1908—10; Соколов А. Н., История рус. лит-ры XIX в., 3 изд., М., 1970; Поспелов Г. Н., История рус. лит-ры XIX в., М., 1962; Вопросы рус. лит-ры 1840—1870-х гг., Л., 1954; О рус. реализме XIX в. и вопросах народности лит-ры. Сб. статей, М. — Л., 1960; Фохт У., Пути рус. реализма, М., 1963; Проблемы романтизма. Сб. статей, М., 1967; Проблемы типологии рус. реализма. Сб. статей, М., 1969.

Рус. лит-ра XX в., под ред. С. А. Венгерова, т. 1—3, М., 1914—16; Иванов-Разумник Р. В., Рус. лит-ра XX в. (1890—1915), П., 1920; Михайловский Б. В., Рус. лит-ра XX в., М., 1939; Ковалев Вл. А., Рус. лит-ра XX в. (Дооктябрьский период), М., 1959; Волков А. А., Рус. лит-ра XX века (Дооктябрьский период), 5 изд., М., 1970; Муратова К. Д., Возникновение социалистич. реализма в рус. лит-ре, М. — Л., 1966; Рус. лит-ра XX века (Дореволюц. период). Хрестоматия для пед. ин-тов, сост. Н. А. Трифонов, М., 1962; Лит. манифесты. От символизма к «Октябрю», 2 изд., М., 1929.

О парт. и сов. печати. Сб. док., М., 1954; КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, 7 изд., т. 1—4, М., 1953—60; Первый Всесоюз. съезд сов. писателей. Стенографич. отчет, М., 1934; Второй Всесоюз. съезд сов. писателей. Стенографич. отчет, М., 1956; Третий съезд писателей СССР. Стенографич. отчет, М., 1959; Четвертый съезд писателей СССР. Стенографич. отчет, М., 1968; Первый Учредительный съезд писателей Российской Федерации. 7—13 дек. 1958 г. Стенографич. отчет, М., 1959; Второй съезд писателей РСФСР. 3—7 марта 1965 г. Стенографич. отчет, М., 1966; История рус. сов. лит-ры. 1917—65, в 4 тт., 2 изд., перераб. и доп., т. 1—3, М., 1967—68; Очерки истории рус. сов. журналистики. 1917—1932, М., 1966; то же, 1933—1945, М., 1968; История рус. сов. романа, кн. 1—2, М. — Л., 1965; Пролет. поэты первых лет сов. эпохи. [Вступ. ст. и сост. З. С. Паперного], Л., 1959; Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне. [Вступ. ст. В. Кардина], М. — Л., 1965; Сов. писатели. Автобиографии, т. 1—3, М., 1959—66; Писатели об иск-ве и о себе, М. — Л., 1924; Воронский А., Лит. портреты, т. 1—2, М., 1928—

506

1929; Полянский В. (П. И. Лебедев), Вопросы совр. критики, М. — Л., 1927; Как мы пишем, Л., 1930; Фадеев А., За тридцать лет. Избр. статьи, речи и письма о лит-ре, М., 1957; Федин К., Писатель, искусство, время, М., 1957; Твардовский А., Статьи и заметки о лит-ре, М., 1961; Толстой А., Четверть века сов. лит-ры, Собр. соч., т. 10, М., 1961; Горький и сов. писатели. Неизданная переписка, в кн.: Лит. наследство, т. 70, М., 1963; Стыкалин С., Кременская И., Сов. сатирич. печать. 1917—1963, М., 1963; Озеров В., Полвека сов. лит-ры, М., 1967; Андреев Ю., Революция и лит-ра, Л., 1969; Шешуков С., Неистовые ревнители. Из истории лит. борьбы 20-х годов, М., 1970; Лит-ра и современность, сб. 1—9, М., 1960—69.

Гудзий Н. К., Мировое значение русской литературы, М., 1944; Благой Д. Д., Мировое значение русской классической литературы, М., 1948; Международные связи рус. лит-ры, М. — Л., 1963; Кулешов В., Лит. связи России и Западной Европы в XIX в. (первая половина), М., 1965; Русско-европейские лит. связи, М. — Л., 1966; Венгерско-русские лит. связи, М., 1964; Румынско-русские лит. связи, М., 1964; Польско-русские лит. связи, М., 1970; Произведения сов. писателей в переводах на иностр. языки. 1945—1953, М., 1954; то же, 1954—1957, М., 1959; то же, 1958—1964, М., 1966; Бурсов Б., Нац. своеобразие рус. лит-ры, 2 изд., Л., 1967; Мотылева Т., Глазами друзей и врагов. Сов. лит-ра за рубежом, М., 1967; Технология неправды. Сб. статей, М., 1968; Робинсон А. Н., Место и значение др.-рус. лит-ры в лит. процессе средневековья, «Изв. АН СССР. Серия лит-ры и языка», 1968, т. 27, в. 4; Велчев В., Въздействието на руската класическа литература за формиране и развитие на българската литература през XIX века, София, 1958; Vogüé M. E. de, Le roman russe, P., 1886; Jakóbiec M., Literatura rosyjska wśród Polaków w okresie pozytywizmu, Wrocław, 1950; Lukács G., Der russische Realismus in der Weltliteratur, B., 1952; Aragon L., Littératures soviétiques, P., 1955; Mráz A., Z ruskej literatúry a jej ohlasov u Slovákov, Bratislava, 1955; Dolanský J., Mistři ruského realismu u nás, Praha, 1960; Tanulmanyok a magyar — orosz irodalmi Kapcsolatok Köréből, 1—3, Bdpst, 1961; Schröder R. [Hrsg.], Mit der Menschheit auf du und du. Schriftsteller der Welt über Gorki, B., 1968; Seghers A., Glauben an Irdisches, Lpz., 1969.

Владиславлев И. В., Рус. писатели. Опыт библиографич. пособия по рус. лит-ре XIX—XX столетий, 4 изд., М. — Л., 1924; Библиография советских работ по древнерусской литературе за 1945—1955 гг., М. — Л., 1956; Масанов И. Ф., Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и обществ. деятелей, т. 1—4, М., 1956—60; Рус. периодич. печать (1702—1894). Справочник, М., 1959; то же (1895 — окт. 1917), М., 1957; Лисовский Н. М., Библиография рус. периодич. печати. 1703—1900, П., 1915; Литературно-худож. альманахи и сб-ки, т. 1—4, 1957—60; Библиография периодич. изданий России. 1901—1916, т. 1—4, Л., 1958—61; Сов. детские писатели. Библиографич. словарь (1917—1957), М., 1961; Тарасенков А. Н., Рус. поэты XX века. 1900—1955. Библиография, М., 1966; Мельц М. Я., Рус. фольклор. Библиографич. указатель. 1917—1944, Л., 1967; то же, 1945—1959, Л., 1961; то же, 1960—65, Л., 1967; История рус. лит-ры XVIII в. Библиографич. указатель. Сост. В. П. Степанов и Ю. В. Стенник, под ред. П. Н. Беркова, Л., 1968; История рус. лит-ры XIX в. Библиографич. указатель, под ред. К. Д. Муратовой, М. — Л., 1962; История рус. лит-ры конца XIX — начала XX века. Библиографич. указатель, под ред. К. Д. Муратовой, М. — Л., 1963; Мацуев Н., Сов. худож. лит-ра и критика. 1938—1948. Библиография, М., 1952; то же, 1949—1951, М., 1953; то же, 1952—1953, М., 1954; то же, 1954—1955, М., 1957; то же, 1956—57, М., 1959; то же, 1958—1959, М., 1962; то же, 1960—61, М., 1964; то же, 1962—1963, М., 1970; Сов. литературоведение и критика. Рус. сов. лит-ра. Книги и статьи 1917—1962 годов. Библиографич. указатель, М., 1966; то же, книги и статьи 1963—1967, М., 1970; Рус. сов. писатели-прозаики. Биобиблиографич. указатель, т. 1—6 (ч. 1—2), Л. — М., 1959—69.