ПИ́САРЕВ, Дмитрий Иванович [2(14).X.1840, с. Знаменское Елецкого у. Орловской губ., — 4(16).VII.1868, Дуббельн (Дубулты) близ Риги] — рус. публицист и лит. критик. Происходил из культурной дворянской семьи. По окончании Петербург. гимназии (1852—56) поступил в Петерб. ун-т на историко-филологич. ф-т. В 1860 впал в тяжелое умственное расстройство (вследствие многолетней безответной любви и переутомления) и четыре месяца провел в лечебнице. Еще с начала 1859 П. вел отдел библиографии в журнале «для взрослых девиц» «Рассвет», где опубл. неск. десятков рецензий. Закончив курс кандидатом в 1861, П. с весны начал активно сотрудничать в журн. «Русское слово» (до закрытия в 1866), став его ведущим критиком и практически соредактором. К этому времени произошел перелом в общественном сознании П.: резкий переход от академической аполитичности к злободневной журналистской деятельности, к расшатыванию острым словом устоев старой русской жизни: «...что можно разбить, то и нужно разбивать; что выдержит удар, то годится, что разлетится вдребезги, то хлам; во всяком случае, бей направо и налево, от этого вреда не будет и не может быть» (Соч., т. 1, 1955, с. 135).

В 1862, возмущенный репрессиями пр-ва против «нигилистов» и закрытием ряда демократич. просветит. учреждений, П. написал памфлет (о брошюре Шедо-Ферроти, полностью опубл. в 1920), содержащий призыв к свержению пр-ва и физич. ликвидации царствующего дома. 2 июля 1862 П. был арестован и заключен в Петропавловскую крепость, где провел более 4 лет. Через

755

год после ареста, но еще до приговора, он получил разрешение писать и печататься. Годы заточения — расцвет деятельности П. и его влияния на рус. демократию. На это время приходится почти четыре десятка его публикаций в «Русском слове». Две работы были отклонены: одна из них за похвалу роману «Что делать?» Н. Г. Чернышевского, находившегося «под стражей» в той же крепости.

Досрочно освобожденный 18 ноября 1866 по амнистии, П. пытается сперва наладить отношения с б. соредактором Г. Е. Благосветловым, начавшим (по закрытии «Русского слова») новый журн. «Дело»; после неудачи принимает приглашение Н. А. Некрасова (в нач. 1868) сотрудничать в «Отечественных записках». Надломленный физически (вся его нервная система «...потрясена переходом к свободе...» — см. там же, т. 4, 1956, с. 424), к тому же подавленный сложным личным чувством к М. А. Маркович, П. все же написал для этого журнала за короткий срок ряд статей («Старое барство», «Французский крестьянин в 1789 г.»).

П. погиб во время морского купанья. Похоронен на Волковом кладбище в Петербурге.

Работы П. неравноценны. При сравнит. краткости творч. пути он написал много, ибо писал чрезвычайно легко, часто прямо набело, особенно первое время пребывания в крепости, когда надо было противостоять отчаянию одиночества. П. подчас оказывался столь многоречив, что дал основание сочувствующему ему Н. К. Михайловскому упрекнуть его в «бешенстве многописания». Это прежде всего относится к компиляциям («Очерки из истории труда» и др.), к воспоминаниям «Наша университетская наука». Большинство публицистич. статей П., посв. обществ.-политич., философ., социологич., педагогич. проблемам, сохраняет большой интерес для исследователей эпохи.

Философские, социально-политич. и эстетич. взгляды П. начиная с 1860 оставались в целом стабильными, будучи отмечены противоречивостью и известной эклектичностью: позитивизм в духе Бокля, осложненный вульгарным материализмом Молешотта, а также сенсуализмом. Сам П. так определяет осн. направление своего философ. развития: «В 1860 году в моем развитии произошел довольно крутой поворот. Гейне сделался моим любимым поэтом... От Гейне понятен переход к Молешотту и вообще к естествознанию, а далее идет уже прямая дорога к последовательному реализму и к строжайшей утилитарности» (там же, т. 3, 1956, с. 139). По П., действителен только непосредственно ощущаемый мир: «Невозможность очевидного проявления исключает действительность существования» (там же, т. 1, с. 123); отсюда утилитаризм, подлинный культ практики и рассудка как ее руководителя, все крепнущее презрение к тем проявлениям духовной жизни, к-рые непосредственно не могут быть «полезными» в деле усовершенствования материальных и политич. условий существования общества.

Самое извлечение пользы, помимо прочего, — источник наслаждения; оно разумно только в этих пределах. Подлинная, т. е. «широкая нравственность» «...желает только, чтобы человек был самим собою, чтобы всякое чувство проявлялось свободно, без постороннего контроля и придуманных стеснений» (там же, с. 103). «...Если человек не вредит другому, если он живет в свое удовольствие, не эксплуатируя других и не стесняя чужой свободы, то самое строгое нравственное jury должно признать его невиновным» (там же, с. 227—28). П. глубоко сочувствует непросвещенной трудящейся массе, но видит в ней по преим. «желудок человечества», неспособный пока к историч. творческой деятельности. Он настойчиво защищает права личности и особенно женщины: во всех сложных случаях «...женщина ни в чем не виновата» (там же, с. 233). Отсюда оправдание даже

756

нравств. урода — героини повести А. Ф. Писемского «Тюфяк» (в ст. «Стоячая вода»).

Гл. силу обществ. развития П. видел в науке, прежде всего в развитии и популяризации естествознания и математики. Культ естеств. наук с годами все более возрастает: они представляются П. универсальным средством уничтожения социального антагонизма. «...Я, и теперь, и прежде, и всегда, был глубоко убежден в том, что мысль, и только мысль, может переделать и обновить весь строй человеческой жизни» (там же, т. 3, с. 105). В «распластанной лягушке» (выражение, ассоциируемое с деятельностью Базарова, гл. героя «Отцов и детей» И. Тургенева) и «...заключаются спасение и обновление русского народа» (там же, т. 2, 1955, с. 392). Будучи уверенным, что только математич. и естеств. науки имеют право называться науками, ибо только они способны помочь накормить «голодных и раздетых», П. вполне логично отрицает эстетику (ст. «Разрушение эстетики», «Посмотрим!») и эстетич. истолкование лит. произведений. Сама лит-ра, поэзия должна со временем окончательно стушеваться перед разработкой и распространением положит. знаний. Ко всем др. иск-вам, «пластическим, тоническим и мимическим», П. испытывает «глубочайшее равнодушие», ибо не верит, чтобы они «...каким бы то ни было образом содействовали умственному или нравственному совершенствованию человечества» (там же, т. 3, с. 114). Впрочем, «...если в самом деле есть такие человеческие организмы, для которых легче и удобнее выражать свои мысли в образах, если в романе или в поэме они умеют выразить новую идею, которую они не сумели бы развить с надлежащею полнотою и ясностью в теоретической статье, тогда пусть делают так, как им удобнее» (там же, т. 2, с. 360). Оттого прогрессивные по «идее» произведения могут быть даже в чем-то полезными: заставляя читателей задумываться над вопросами жизни, «они дают реальной критике удобный случай разъяснить эти вопросы» (там же, т. 3, с. 110).

С таких позиций П. воспринимает концепцию «разумного эгоизма» Чернышевского, предлагая как практич. линию теорию «реализма», наиболее последовательно представленную в ст. «Реалисты» (1864). «Реалисты» — весьма еще малочисленные мыслящие труженики, — действуя в полном согласии с личными наклонностями, «...должны расходовать свои силы с крайнею осмотрительностию и расчетливостию; то есть они должны браться только за те работы, которые могут принести обществу действительную пользу» (там же, с. 10).

Принцип «экономии умственных сил» П. находит в образе тургеневского Базарова («Отцы и дети»). Считая И. С. Тургенева писателем хотя и отсталым, но честным, П. стремится прежде всего найти в Базарове черты «реалиста» («Базаров», 1862, «Реалисты» и др.), противника эстетствующей, по его мнению, и уже потому праздной, вредной «аристократии». В процессе утверждения этого характера особенно резко обнаружилось расхождение П. с ослабленным после смерти Н. А. Добролюбова и ареста Н. Г. Чернышевского «Современником». Решительно поссорившись с М. А. Антоновичем, не понявшим тургеневский образ и по сути опорочившим замысел писателя, П. вместе с тем выступил безоговорочным апологетом базаровской «нигилистской» грубости и ограниченности. Отчасти повинуясь соображениям товарищеской этики, П. вступился в дальнейшем за сотрудника «Русского слова» В. А. Зайцева, доводившего тенденции позитивизма и вульгарного материализма в обществоведении до абсурда и раскритикованного за это М. Е. Салтыковым-Щедриным. Нападки на Щедрина, отрицание обществ. значимости сатиры «глуповского балагура» («Цветы невинного юмора») явились крупным не только эстетическим, но и общественно-политич. заблуждением П.,

757

равным образом как и предпринятое в сугубо полемич. целях «развенчание» «устарелого кумира» — А. С. Пушкина и ревизия отношения к поэту В. Г. Белинского (ст. «Пушкин и Белинский», 1865). Наряду с прямым спором с Белинским, с его неизжитым окончательно уважением к «эстетике» все более открыто выявляется принципиальное несогласие П. и с Добролюбовым, выражающееся, в частности, в оценке Инсарова («Накануне» Тургенева) и особенно Катерины («Гроза» А. Н. Островского). В ее характере П. не видит ничего «светлого» и способного к обновлению; по сути он одинаково осуждает и Катерину, и Егора Молотова, героя повестей Н. Г. Помяловского, за мещанскую ограниченность, пассивность и нежизнестойкость (ст. «Роман кисейной девушки», 1865). По мнению П., «если бы Белинский и Добролюбов поговорили между собою с глазу на глаз, с полною откровенностью, то они разошлись бы между собою на очень многих пунктах. А если бы мы поговорили таким же образом с Добролюбовым, то мы не сошлись бы с ним почти ни на одном пункте» (там же, с. 35).

На примере даже в целом неверных, но изобилующих меткими наблюдениями и остроумием статей рельефно раскрывается характерная особенность писаревской диалектики и яркость его софизмов. Предмет, часто не просто чтимый, но и традиционно признанный образцом нравственного или худож. совершенства (напр., образ Татьяны Лариной из «Евгения Онегина») планомерно, логично снижается посредством искусной подмены плана поэтического, часто условного, планом буквально бытовым, посредством пересказа, где как бы непреднамеренно смешаны подлинные обороты высокой поэзии и разговорного просторечия («Татьяна, по-видимому, предчувствует, что Онегин не станет ездить к ним раз в неделю, чтобы говорить ей речи и выслушивать слова; вследствие этого начинаются в письме нежные упреки; уж если, дескать, не будете вы, коварный тиран, ездить к нам раз в неделю, так незачем было и показываться у нас; без вас я бы, может быть, сделалась верною женою и добродетельною матерью; а теперь я, по вашей милости, жестокий мужчина, пропадать должна» (там же, с. 340—41).

Критич. отношение к авторитетам, особенно если они используются властью в охранит. целях, импонировало прогрессивно настроенной демократич. молодежи, тем более, что у П. это постоянно сочеталось с призывом к изучению наук и распространению просвещения, к облегчению условий труда и жизни простого народа и особенно — к раскрепощению личности и признанию ее суверенных прав: «Литература во всех своих видоизменениях должна бить в одну точку; она должна всеми своими силами эмансипировать человеческую личность от тех разнообразных стеснений, которые налагают на нее робость собственной мысли, предрассудки касты, авторитет предания, стремление к общему идеалу и весь тот отживший хлам, который мешает живому человеку свободно дышать и развиваться во все стороны» (там же, т. 1, с. 103). Не обладая определенной революц.-политич. программой, знакомый с естествознанием в самых общих чертах, П. своей талантливой проповедью необходимости знаний, материализма и неуклонным отрицанием всего консервативного оказал большое влияние и на рус. революц. движение, и на судьбы рус. науки; об этом свидетельствуют И. И. Мечников, К. А. Тимирязев, А. Н. Бах.

П. явился одним из самых талантливых популяризаторов 19 в. В. Засулич в статье о П., названной В. И. Лениным «превосходной», писала: «Учиться и учить, будить мысль все дальше, шире, пока она не проникнет в „самые темные подвалы общественного здания“, которые уже сами разрешат вопрос о голодных и раздетых людях, — в этом весь пафос произведений Писарева,

758

этим одним ограничивается все то нужное и важное, что он сказал своим читателям. Но в качестве первых услышанных слов это и были самые ободряющие, самые нужные слова» (Статьи о русской литературе, 1960, с. 222). Сам П., особенно на первых порах своей лит. работы, видел гл. задачу в отрицании: «Кто в России сходил с дороги чистого отрицания, тот падал» («Женские типы в романах и повестях Писемского, Тургенева и Гончарова», 1861). Так же воспринимали его роль мн. современники: цвет «Русскому слову» давало не направление «чисто-политическое и социально-экономическое» (как «Современнику»), а «...крайне отрицательное направление, во главе которого выступали Писарев и Зайцев» (Шелгунов Н. В., Соч., т. 2, СПБ, 1891, с. 734).

Могила Д. И. Писарева на Волковом кладбище в Ленинграде.

В. И. Ленин ценил заслуги П. в развитии рус. освободит. движения. Марксистская мысль отмечала вместе с тем противоречивый характер деятельности П. и вред «писаревщины», предостерегая от рецидивов нигилизма по отношению к духовным ценностям (см., напр., А. В. Луначарский, Собр. соч., т. 7, 1967, с. 308). «Писаревщина» — это «...ряд вполне правильных, хотя и очень крайних выводов из некоторых неправильных посылок, выдвигавшихся Чернышевским в тех случаях, когда ему изменял его недостаточно разработанный материализм...» (Плеханов Г. В., Избр. филос. произв., т. 4, 1958, с. 387—88). По замечанию Плеханова, далекий от принципов «научной критики» просветитель П. оказывался очень сильным в истинном своем жанре — в публицистических рассуждениях по поводу явлений лит-ры. «...Мы и не думаем винить Писарева; мы говорим только, что странно было бы теперь заниматься такой критикой, какой он должен был заниматься по обстоятельствам своего времени» (там же, т. 5, 1958, с. 189).

Эстетич. воззрения П., очень влиятельные в 60—70-е гг., представляют сейчас преим. историч. интерес. Живое значение сохраняют гражданско-просветит. пафос деятельности П. и лучшие образцы его исключительного полемич. искусства.

Соч.: Полн. собр. соч. в 6 тт., 5 изд. Ф. Павленкова, СПБ, 1909—1913 (доп. в., СПБ, 1913); Соч., т. 1—4, под ред. Ю. Сорокина, М., 1955—56; Лит.-критич. статьи, под ред. Н. Ф. Бельчикова, М., 1940; Смиренский Б., Неизвестный список стих. Д. Писарева «Ода на памятник императора Николая», «Рус. лит-ра», 1960, № 4.

Лит.: В. И. Ленин о лит-ре и иск-ве, М., 1957, с. 31, 156, 165—66, 493; Плеханов Г. В., Н. Г. Чернышевский, Избр. философ. произв. в 5 тт., т. 4, М., 1958, с. 383—92; Михайловский Н. К., Соч. Д. И. Писарева, Полн. собр. соч., т. 10, СПБ, 1913; Шелгунов Н., Бессилие мысли и сила жизни, «Дело», 1870, № 5; Волынский А., Биография и общая характеристика Д. И. Писарева, «Северный Вестник», 1895, № 2; его же, Лит. заметки. Д. И. Писарев, там же, № 4—5; Иванов И., История рус. критики, [т. 2], ч. 4, СПБ, 1900, гл. 42—51; Лемке М. К., Дело Д. И. Писарева, «Былое», 1906, № 2; Иванов-Разумник, История рус. обществ. мысли, 2 изд., т. 2, СПБ, 1908, с. 57—97; Воровский В. В., Д. И. Писарев, в его сб.: Лит.-критич. статьи, М., 1956; Казанович Е. П., Д. И. Писарев. [1840—

759

1856], П., 1922; Соловьев Е. А., Д. И. Писарев, Берлин — П. — М., 1922; Переверзев В., Нигилизм Писарева в социологич. освещении, «Кр. новь», 1926, № 6; Козьмин Б. П., «Раскол в нигилистах», «Лит-ра и марксизм», 1928, кн. 2; Прохоров Г., Писарев и Благосветлов, «Звезда», 1929, № 11; Кирпотин В., Радикальный разночинец Д. И. Писарев, М., 1934; Плоткин Л. А., Писарев и лит.-общественное движение шестидесятых годов, М. — Л., 1945; его же, Д. И. Писарев. Жизнь и творчество, М. — Л., 1962; Гуральник У. А., Писарев, в кн.: История рус. критики, т. 2, М. — Л., 1958; Кузнецов Ф., Журнал «Рус. слово», М., 1965; История рус. лит-ры XIX в. Библиограф. указатель, М. — Л., 1962, с. 539—544.

В. Д. Сквозников.