609

ПОЭЗИЯ

В поэзии первой половины века наибольшим влиянием пользовалась так называемая школа сунской поэзии, сформировавшаяся, начиная с 30-х годов, под влиянием Вэн Фан-гана (1733—1818). Характерные для этой школы черты проявились у ее основоположников — Чэн Энь-цзэ (1785—1837) и Ци Цзюнь-цзао (1793—1866). Оба они были крупными сановниками и учеными, ревностными последователями сунского неоконфуцианства. Принадлежавшие к этому течению поэты объявляли образцом для подражания поэзию эпохи Сун (X—XIII вв.) и прежде всего стихи Су Ши и Хуан Тинцзяня. Они отдавали предпочтение темам и образам, популярным в сунской поэзии, подражали сунским мастерам в форме и в языке. Воспроизведение внешних признаков сунской поэзии почиталось за норму. Общая приверженность к сунской поэзии, разумеется, не исключала индивидуальные творческие пристрастия. Поэты сунской школы называли в числе своих учителей и танских корифеев: Ду Фу, Хань Юя, Бо Цзюй-и.

Возводя в принцип заимствование поэтических образов и идей предшественников, поэты сунской школы исходили из установки Хуан Тин-цзяня (XI в.), согласно которой талант человека имеет предел, тогда как мир идей и образов великих поэтов прошлого неисчерпаем. Вслед за Хуан Тин-цзянем они считали, что «высшее совершенство поэзии должно проистекать из обширной начитанности». Нравственным ориентиром служили конфуцианские воззрения о совершенной человеческой личности. Сунская поэтическая школа была социально индифферентной. Поэты чурались гражданских мотивов, отдавали предпочтение традиционным камерным темам из жизни ученых сановников, пейзажной лирике, создавали стихотворные послания друзьям. Отвергая «чрезмерную красивость», они ратовали за естественный и простой язык, что, однако, не означало использования живой речи.

Наивысшего расцвета сунская школа достигла к середине века, когда в полной мере раскрылся талант самого яркого ее представителя — Хэ Шао-цзи (1799—1873). Он принадлежал к ученой элите и в течение длительного времени состоял в императорской академии Ханьлинь и дворцовой печатной палате Уиндянь. Однако служба не увлекала его, и он сравнительно рано вышел в отставку. Талант поэта сочетался у Хэ Шао-цзи с выдающимся даром каллиграфа и художника. Своими учителями в поэзии Хэ Шао-цзи называл Ли Бо, Ду Фу, Хань Юя и Су Ши. Ближе всех ему был Хуан Тин-цзянь, олицетворявший в его представлении идеал поэта и каллиграфа. Хэ Шао-цзи считал, что слово — это голос сердца; что только незаурядный человек, обладающий высокими устремлениями и душевной чистотой, может донести в поэтическом слове правду.

610

Он любил повторять конфуцианскую формулу: «сдержанность, мягкость, искренность, чистосердечность — вот чему учит „Книга Песен“». В творчестве ему более всего претила вульгарность, толкуемая тоже в конфуцианском духе. Хэ Шао-цзи подчеркнуто отвергал в поэзии как хвалу, так и хулу, даже простое недовольство, с неприязнью относился «к словам разнузданным, раздраженным, напыщенным, бранным». Сознательная установка на социальную индифферентность творчества, безусловно, ограничивала тематику его стихов. Он любил сочинять стихотворные надписи к знаменитым картинам, обмениваться стихотворными посланиями с друзьями, находил вдохновенные слова, чтобы воспеть искусство каллиграфии.

Важное место в его творчестве занимала пейзажная лирика. Поэт много путешествовал по Китаю, остро чувствовал красоту гор и рек, умел подмечать выразительные детали. Он видел, например, как «поэту солнце горы синие читает, будто книгу»; ему хотелось «зачерпнуть звезды в небе ковшом Большой Медведицы». Особое пристрастие Хэ Шао-цзи питал к горным пейзажам («Люблю горы», «Рисую горы», «Поднимаюсь на гору Хуа», «Прогулка на гору Сун» и др.). Многие стихи поэта навеяны посещением древних столиц («Поднимаюсь на городскую башню в Лояне»), прославленных храмов, мест, связанных с именами великих поэтов. Поэтические образы Хэ Шао-цзи, как правило, традиционны. Верный своим принципам, поэт пишет просто, избегая красивостей, и в этой «пресной простоте» воплощает собственный идеал:

Читая книгу под сосной,
Будь помыслами чист, как та сосна.
  ................
И в жизни походи на ту сосну —
Она и в холода зеленой остается.
Будь стойким в жизни, словно та сосна.

В стихах Хэ Шао-цзи явственно прослеживаются особенности, свойственные сунской школе, но в целом его творчеству, как это всегда случается у больших поэтов, было тесно в рамках провозглашенной теории: оно оказалось богаче, масштабнее.

В еще большей степени это можно отнести к другому представителю той же школы Чжэн Чжэню (1806—1864). Он был широко образованным человеком и оставил труды по географии и палеографии, о конфуцианских классиках и о разведении шелковичных червей. Первый сборник его стихов вышел в 1854 г. Поэтическому мастерству он учился у своего предшественника поэта Чэн Энь-цзэ, о котором писал с восхищением:

Я читаю, учитель, стихи ваши древнего стиля —
В них пляска дракона, рев медведя, рождение дракона — властителя вод.
Я читаю, учитель, вашу прозу древнего стиля —
И вижу сосуды, что отлиты при Шан и при Ся, и чаши священные Чжоу...

Из этих строк видно, что Чжэн Чжэня привлекали в произведениях Чэн Энь-цзэ мощь слова и дыхание глубокой древности. В эстетических взглядах Чжэн Чжэня есть общее со взглядами Хэ Шао-цзи. Он также считал, что поэт призван заботиться и о расширении книжных познаний, и о воспитании в себе душевного благородства.

Подобно другим поэтам сунской школы, Чжэн Чжэнь много писал о горах и ущельях, о быстрых реках и водопадах, о цветах и деревьях («По дороге в Наньян», «Вниз по стремнине» и др.). Он охотно сочинял посвящения к картинам и шедеврам каллиграфии, стихотворные послания друзьям. Нередко он обращался к прошлому и воздал должное поэтам — людям высоких идеалов (Цзи Кану) и яркого таланта (Тао Юань-мину, Мэн Цзяо). В отличие от других представителей сунской школы Чжэн Чжэнь не остался безразличным к социальной несправедливости. Он с негодованием писал о жестоких и алчных чиновниках, притеснявших народ («Плач о повесившихся», «Отлов шакалов»), о наводнениях, приносивших неисчислимые бедствия крестьянам, о тяжелой доле горняков и литейщиков («Свинцовые рудники в Чжухае»). Когда Чжэн Чжэнь стал свидетелем вступления в провинцию Гуйчжоу армии тайпинов, он откликнулся в стихах на эти события («16-го числа 9-го месяца вместе с семьей оставляю Либо», «Наньдань», «Плач о беженцах»). Однако в силу своего социального положения он относился к тайпинам враждебно, считал их виновными в невзгодах, которые выпали на долю мирного населения и его самого.

Земляком и другом Чжэн Чжэня был Мо Ю-чжи (1811—1871). Он придерживался консервативных взглядов, враждебно относился к тайпинам и вообще бунтовщикам и прославлял генералов, руководивших подавлением восстания и прежде всего Цзэн Го-фаня, изображая его как просвещенного человека и ценителя старины. В стихах Мо Ю-чжи можно найти отклики и на события периода второй «опиумной» войны. Он охотно обращался к жанру стихотворных посланий, избирая адресатами знаменитых поэтов и влиятельных сановников. Мо Ю-чжи был страстным библиофилом и писал стихи, посвященные старинным рукописям и книжным раритетам. Для него характерны архаизация лексики, использование книжных образов, эмоциональная сдержанность.

611

Помимо сунской школы в поэзии существовали и другие направления. Вокруг крупных поэтов образовывались творческие содружества, участники которых ориентировались на одни и те же образцы для подражания и почитали своими учителями одних и тех же поэтов. В 1812 г. в Гуанчжоу поэт Чжан Вэй-бин (1780—1859) создал поэтическое общество «Источник в облаках». Он был очень талантлив, преуспевал в живописи и каллиграфии, имел высшую ученую степень. Выйдя в отставку, он вел отшельнический образ жизни в своей студии, которую назвал «Садом, где слушают сосны», и писал пейзажные стихи. Чжан Вэй-бин одним из первых в китайской поэзии обратился к иностранной теме и использовал в стихах новые термины (например, холуньчуань — пароход) и иностранные слова. В «Строфах о Золотой Горе» он рассказывает, как богатели американцы на разработке рудников. За это, по мнению поэта, надлежит взяться народу: «полагаясь на народ, принести пользу народу, самим ничего не тратя; обогащение народа с обогащением страны издавна связано тесно». Своими учителями Чжан Вэй-бин называл Тао Юань-мина и Бо Цзюй-и, а их стихи ценил за «прямоту». Собственная манера Чжан Вэй-бина отличалась непосредственностью и ясностью стиля. В Ханчжоу Ван Юань-сунь (1794—1836) возглавлял поэтическое общество «Восточная терраса». Большим влиянием пользовалась группа поэтов, в которую входили Чжан Цзи-лян (1799—1843), Пань Дэ-юй (1785—1839) и Го И-сяо (1775—?) — мастер песен юэфу, написанных в стиле, сочетавшем «глубину и виртуозность, древний дух и сочность», известный и своими рассуждениями о поэзии. Популярностью у современников пользовался Чжан Цзи-лян, оставивший после себя десять тысяч стихотворений. Он вел бродячий образ жизни, всецело отдаваясь творчеству. Чжан Цзи-лян происходил из бедной семьи, был человеком прямым, чутким к чужим бедам. В поэзии он ставил на первое место эмоциональную насыщенность и близость к жизни.

В поэзии цы успехом пользовалась чанчжоуская школа. К ней принадлежал Чжоу Цзи (1781—1839), поэт и теоретик, автор «Рассуждений о цы» (1812) и «Разных заметок о цы из кабинета Цзечуньчжая», в которых он развивал характерную для этой школы теорию «переноса смысла» — обязательного для поэзии цы приема аллегории, что неизбежно вело к усложнению стиля. Чжоу Цзи высказался и за расширение тематического диапазона поэзии цы, считая, что она должна «говорить о своей эпохе», подражая таким авторам как Синь Ци-цзи (XII в.). Технике стиха и мастерству он также призывал учиться у поэтов XII—XIII вв., подтвердив свою приверженность им составлением антологии «Избранные цы четырех сунских корифеев» (1832).

Чжэцзянская школа к началу XIX в. оказалась заметно потесненной, ее недавняя слава потускнела. Однако традиции этой школы поддерживались в творчестве ряда поэтов, среди которых заметно выделялся Сян Хун-цзо (1798—1835), автор четырех поэтических сборников «Думы об облаках». В его стихах («Голос осени», «На пруду вдыхаю прохладу», «Весенним вечером»), написанных в изящной манере, преобладают печальные настроения.

В поэзии и эссеистике первой половины века наряду с явно господствовавшей ортодоксальной тенденцией обозначилась также прогрессивная, вызванная к жизни просветительскими идеями и патриотическими настроениями периода первой «опиумной» войны.

Одним из выразителей просветительских взглядов был выдающийся поэт и эссеист Гун Цзы-чжэнь (1792—1841). Он происходил из богатой чиновничьей семьи, служил при дворе. Мировоззрение Гун Цзы-чжэня сформировалось под влиянием конфуцианства. Волновавшие его «задачи современной эпохи» он старался увязывать с конфуцианскими доктринами, полагая, что надо «подражать древним законам, чтобы применять их и тем самым излечивать болезни, которые ныне служат помехой». Однако в отличие от ортодоксов, которые отвергали критику существующих порядков и абсолютизировали идею их незыблемости, Гун Цзы-чжэнь сознавал, что слепое следование старым установлениям и боязнь нового неизбежно ведут Китай к пагубным последствиям. В его «Предостережении» (1815—1816) содержался призыв к императору провести реформы, чтобы предотвратить кризис империи. Его программа реформ предусматривала усовершенствование экзаменационной системы для отбора кандидатов на государственную службу, упразднение устаревших обычаев и церемоний. Главное зло Гун Цзы-чжэнь видел в неравномерном распределении богатств и предлагал перераспределить их так, чтобы не было ни чрезмерно богатых, ни чрезмерно бедных («О равномерном распределении», 1816). Он высказывался за запрещение курения опиума, за равные права для китайцев в торговле с иностранцами, призывал уважать личность человека, ценить его достоинство и талант. Характеризуя современную ему империю Цин, Гун Цзы-чжэнь с горечью писал о том, что «при дворе нет ни талантливых министров, ни талантливых литераторов, на границах нет талантливых полководцев, в школах — талантливых

612

ученых...». Критикуя политику цинского двора и призывая к реформам, он неизменно исходил из традиционной формулы: «мудрый государь», опираясь на «честных чиновников», и сообща с ними правит «послушным народом». Гун Цзы-чжэнь ратовал за власть прочную и авторитетную, за чиновников, «почитающих решительные действия, а не „почтительное недеяние“».

Произведения Гун Цзы-чжэня отличались своеобразием, утонченностью, нарочитой изысканностью стиля. Некоторые его эссе написаны в форме прямого обличения. Среди них выделяется цикл «Трактат о мудрости и честности». В цикле под названием «Трактат об извлечении смысла древней истории» использован традиционный прием исторической аналогии. Иногда Гун Цзы-чжэнь предпочитал форму притчи и аллегории, как, например, в «Записках о Павильоне больной сливы», в которых вошедшая в моду и эстетски культивируемая «кривизна» деревьев зимней сливы мэй противопоставлена их естественной «прямоте». Суть аллегории: людей «кривых» надо лечить, как деревья, делать «прямыми», восстанавливая их естественные природные свойства.

Прогрессивные взгляды Гун Цзы-чжэня-публициста повлияли на его поэтическое творчество, в частности на знаменитый цикл «Разные стихи 1839 года». Он состоит из 315 четверостиший (своего рода исповеди поэта), написанных за восемь месяцев 1839 г. Как поэт Гун Цзы-чжэнь сполна отдал дань традиционным темам. У него есть выразительные пейзажные миниатюры, стихи о славящихся своими достопримечательностями городах («Храм Лунцзинсы в Ханчжоу», «Проезжая Янчжоу»); цикл, посвященный гетере Сяо-юнь; стихи о встречах с друзьями, воспоминания о друзьях. Отчетливо прослеживаются в его творчестве и буддийские мотивы. Поэт писал о буддийских храмах, праздниках и обрядах, монахах, с которыми дружил, о своем увлечении буддийскими сутрами («Утром взял сутру, иду, укрываясь зонтом...», «Учитель Те толкует сутры...»). Но в поэзии Гун Цзы-чжэня звучали и социальные мотивы. Он обличал верхушку общества, порицал бездеятельность правителей, сочувствовал простому люду («Песенка о лепешке», «Не рассуждаю о соли и железе...»). Когда он видел бурлаков на реке — «по десять в связке», им овладевало чувство раскаяния: «Я ведь тоже транжирил зерно из императорских амбаров. А услышал вечером это „эй, взяли“ и ручьем хлынули слезы». Когда налетает ветер с западных гор — «страшный, как пьяный тигр», поэта беспокоит, что «за вечер цена на уголь поднялась до тысячи связок медяков», — где найти беднякам такие деньги? Социальную окраску имели и стихи Гун Цзы-чжэня о героях прошлого, в которых он видел нравственный идеал и пример для современников.

Манера у Гун Цзы-чжэня своя, очень своеобразная. Он любил редкие, не встречающиеся у других поэтов слова, охотно пользовался буддийской лексикой. Поэтический язык его усложнен, часто аллегоричен. Образ почти всегда строится на скрытых ассоциациях, на исторических намеках и сопоставлениях. Гун Цзы-чжэнь отличался и от тунчэнцев, и от поэтов сунской школы. Просветительские устремления, пробиваясь сквозь толщу традиционных взглядов, привитых конфуцианским воспитанием, играли существенную роль в его мировоззрении. Эти устремления нашли сочувственный отклик у его современников, в частности у членов Сюаньнаньского поэтического общества, а впоследствии были восприняты передовыми поэтами начала XX в.

Единомышленник Гун Цзы-чжэня, влиятельный политический деятель Линь Цзэ-сюй (1794—1856), также представлял прогрессивное крыло служилой интеллигенции и, осуждая отсталость Китая, выступал за проведение реформ. Его имя связано с решительной борьбой против курения опиума и торговли им. Патриотические идеи Линь Цзэ-сюя, глубокое понимание им политической ситуации проявились в его публицистике («Обращение к английской королеве», 1839; «Секретное донесение императору», 1841). Линь Цзэ-сюй заботился об интересах Китая, стоял за отпор английской агрессии. Его публицистика, остроактуальная по тематике, свободна от подражательства и оппозиционна по стилю тунчэнской школе. В его стихах, как и в его эссе, слышался голос эпохи, но звучал он приглушенно, и осуждение капитулянтской группировки при дворе высказывалось Линь Цзэ-сюем не прямо, а намеками, в его стихах, как отмечали критики, был «ропот, но не гнев».

Поэт и эссеист Вэй Юань (1794—1856) прославился и своими учеными трудами. Из конфуцианских классиков он твердо усвоил, что «настоящее обязательно коренится в древности», но ему уже было ясно, что в новых условиях страна при всей непреходящей ценности прошлого уже не может довольствоваться простым его повторением, — она нуждается в нововведениях. При этом Вэй Юань считал, что сама по себе конфуцианская ученость далеко не всегда правильно применяется на практике. В «Записках Мо» (Мо — сокращение от Мошэнь, второго имени Вэй Юаня) немало рассуждений о древности и современности, о преемственности и различиях между ними. Вэй Юань понимал,

613

что «мерить современность мерками древности — это значит оскорблять современность». Прогрессивных для своего времени взглядов придерживался Вэй Юань и на роль народа в обществе: «А что Поднебесная — не единое ли это целое? Правитель — голова; министры — руки, ноги; чиновники, дающие советы, — язык и глотка. Коль это так, то кто ж тогда дыхание? Уж не простой народ ли? Все органы чувств, все кости, все конечности зависят от дыхания».

Один из путей преодоления отсталости Китая Вэй Юань видел в изучении западного опыта, особенно технических достижений. Он полагал, что Китай должен иметь верфи и заводы, чтобы строить корабли и изготовлять оружие, только тогда у него будут сильные армия и флот, способные дать отпор внешним врагам. Эти и другие аналогичные мысли Вэй Юань изложил в «Иллюстрированном описании заморских стран» (1844—1846), сыгравшем важную роль в знакомстве Китая с Западом. Однако, подобно Гун Цзы-чжэню, Вэй Юань искал аргументы для обоснования своих теорий по преимуществу все в тех же конфуцианских книгах, рассчитывая, как подсказывали эти книги, «с помощью иноземцев покорить иноземцев» (формула из «Истории Поздней Хань», V в. н. э.). Патриотизм Вэй Юаня срастался с синоцентризмом. Забота об укреплении государства перед лицом английской экспансии вызвала к жизни националистические по духу «Записки о священных походах» (1842), в которых прославлялись завоевательные и карательные войны маньчжурских императоров.

В поэзии Вэй Юань старался подражать Во Цзюй-и (VIII—IX вв.), и это, в частности, проявилось в активном использовании формы народных песен. Он был плодовитым поэтом. В его собрании около 800 стихотворений — в основном пейзажная лирика. Воссоздавая картины природы, Вэй Юань охотно изображал движение в природе, ее метаморфозы и контрасты, быструю смену впечатлений. Вот типичные строки из стихотворения «Наблюдая прилив на реке Цяньтан»:

Река устремилась вспять, море вздыбилось вдруг,
Ветер с неба пронесся над морем, обнажилось морское дно.
Вскипели серебряные валы, катятся, расшибаясь о небо.
Увидит это немощный — воспрянет духом,
Храбрец увидит — замрет от страха...

Поэт не оставался безразличным и к жизни общества. Он видел, что народу постоянно угрожали наводнения, засухи, войны и налоги, а общим следствием этих «четырех бед» всегда был голод. В «Случайных строфах» он говорил: «Не печалюсь, когда одна семья мерзнет. Вся печаль о том, что страна Четырех Морей (т. е. Китай. — В. Петров) голодает... Управляя страной, поспешай с государевым делом. Но тем более важно накормить тысячи тысяч народа... Когда в ушах крики замерзших и голодных, как тут предаваться самоотрешению». В «Десяти стансах, сложенных в Цзяньнани» (1831) тревожно звучали строки о бедах крестьян, изнемогающих под бременем налогов и поборов. В «Тринадцати стансах, написанных в столице» Вэй Юань с беспокойством писал о разложении правящей элиты, забросившей государственные дела, о сановниках, у которых «золото и шелка на шапках, как облака, громоздятся» и которые «беззаботно, в песнях и танцах, проводят время». Тупости маньчжурских сановников поэт противопоставлял мудрость и подвиги славных деятелей прошлых веков. «Десять стансов об осенних настроениях» (1841—1842) и «Десять стансов о морских просторах» (1840) передают патриотические настроения, навеянные первой «опиумной» войной. Многие из них посвящены сопротивлению китайского народа английским агрессорам, обличению опиума как социального зла, причиняющего Китаю огромный ущерб.

В стихах Вэй Юань осуждал недальновидных и лицемерных политиков, которые пренебрегли укреплением границ и на сумели дать отпор англичанам, когда те развязали войну на китайской земле, и «былой славой напрасно пытались запугать иноземцев». Патриотические стихи Вэй Юаня, насыщенные критикой капитулянтской группировки при дворе, перекликались с просветительскими суждениями в его публицистике и демонстрировали нарастание прогрессивной тенденции в поэзии.

Патриотическая тема вдохновляла многих поэтов. Одним из первых откликнулся на события первой «опиумной» войны Чжан Цзи-лян («Слухи», «Плач о Чжэньхае», «Плач о Нинбо», «Беседка Заходящего Солнца»). Его батальные зарисовки, весьма скупые на изобразительные эффекты, тяготели к условным обобщениям и обычно делали акцент в рассказе о войне на внезапности вражеского нападения, на упорстве китайских войск и их тяжелых потерях в боях. Широкую известность получили «Песня о трех генералах» и «Деревня Саньюаньли» Чжан Вэй-бина. В первом стихотворении воссозданы образы смельчаков, стойко сражавшихся с врагом и погибших на поле боя. Во втором поэт воспел крестьян-ополченцев, которые вопреки запретам трусливых маньчжурских чиновников подняли знамя восстания и дали бой англичанам у деревни Саньюаньли под Гуанчжоу.

614

Интересный цикл из 188 сатирических стихов «Причитания» написал Бэй Цин-цяо (1810—1863), участник отпора английской агрессии в Восточном Китае. Повод к появлению каждого из них объясняется в прозаическом комментарии, сопровождающем текст стихотворения и тоже написанном в сатирической тональности. Бэй Цин-цяо высмеивал неподготовленность к войне, трусость и капитулянтскую политику цинских генералов, их неумение и нежелание воевать: «Пусть пули сыплются дождем, пусть дым клубится черный, словно тушь, — // Лежит он трупом под шатром походным и тянет опиум из лампы». Вот сатира не некоего «командира», которому было приказано охранять мост на подступах к городу Нинбо.

Тема войны чаще всего воплощалась в форме стихотворной хроники военных действий. Иногда создавались большие поэтические циклы, например «Десять плачей» Чжао Ханя. Поэты оплакивали поражения китайской армии. Вместе в тем они прославляли смелых полководцев, не бежавших с поля боя, как это нередко случалось с цинскими военачальниками, а отважно дравшихся с врагом. В этом же ряду стоят и стихи о женщинах-героинях, предпочитавших смерть бесчестию. В интерпретации событий периода «опиумной» войны наблюдались разные тенденции. Большинство поэтов призывало к решительному отпору агрессорам, некоторые отмечали участие народных масс в войне. Другие восхваляли императора, который, как они считали, понимал и жалел страдающий народ. Были, наконец, и такие, которые сочувствовали капитулянтской доктрине маньчжурской знати, добивавшейся мира с англичанами ценой любых уступок и предававших забвению чувство национального достоинства. Довольно часто война побуждала поэтов обращаться к отечественной истории, находя в ней примеры патриотизма и государственной мудрости. Их прежде всего привлекали события, связанные с отпором завоевателям.

Патриотическая поэзия была традиционной и по форме, и по языку, и по характеру образной системы. Поэты часто прибегали к гиперболе, воспевая героев войны. Об одном из них Чжан Вэй-бин писал в стихотворении «Адмирал Хуан»: «Разбойники боялись его, как небесного духа. Солдаты любили его, как родного отца». В арсенале изобразительных средств господствовали заимствования из предшествовавшей литературы. Обязательный образ при описании поля боя — бай гу (белые кости); при характеристике тех, кто пролил кровь в битве за правое дело, — би сюэ (лазоревая кровь). Устойчивый символ целостности и прочности государства — цзинь оу (золотая чаша); состояния боевой готовности — чжэнь гэ — «спать на копье, используя его как подушку».

Издавна злодеев, отличавшихся агрессивным нравом, образно называли цзин ни (монстры-киты; буквально: киты и касатки). Этот образ постоянно фигурировал в стихах об «опиумной» войне, когда речь заходила об агрессорах-англичанах: «Голодные монстры-киты пьют кровь, трясут рыжими бородами (!)». Англичан называли также «варварами-островитянами» (даои), «рыжеволосыми» и «красноволосыми» (хунмао, чимао), «собаками и свиньями» (цюань чжу), т. е. почти всегда пренебрежительно или оскорбительно. Напротив, для характеристики положительных героев употреблялось слово «тигр» и производные от него. Вот как изображал поэт Янь Фэнь генерала, защитника форта близ Шанхая: «Враг боится тебя, называет тигром. Тигр глядит на врага, сверкает глазами».

Отдавалось предпочтение постоянным эпитетам, не отличавшимся, как правило, оригинальностью и индивидуальной выразительностью. Белые облака (бай юнь); синее или лазурное море (цан хай, би хай); долгая или черная ночь (чан е, хэй е). Сравнения тоже чаще всего были стереотипными: море — как зеркало, канонада — как гром, ядра — как дождь (но и слезы — как дождь), огромные корабли — как горы (о величине) или как тучи (о количестве).

Поэтический лексикон оставался полностью традиционным, однако тема войны с иноземцами побуждала поэтов вводить в стихи новые слова, прежде всего иностранные собственные имена и географические названия в китайской транскрипции, а также неологизмы типа холунь, холуньчуань (пароход), япянь (опиум), синьвэнь (газета), цзяби (от цзябидань — капитан). В ходу у поэтов было и слово «фаланьцзи», употреблявшееся в двух значениях — Франция, французы и... пушка, т. е. оружие, заимствованное у французов-европейцев. Обновление лексики, пусть еще незначительное, исподволь подготавливало разрушение старой формы стиха.

Темы, связанные с «опиумной» войной, разрабатывались в творчестве многих поэтов. А такие поэты, как Лу Сун (1791—1860), Хуан Се-цин (1805—1864), Яо Се (1805—1864), активно обращавшиеся к военной тематике, писали также о бедах простого народа и тем самым продолжали традиции социальной лирики, восходящие к поэзии Ду Фу и Бо Цзюй-и. В «Песне о проданном сыне» Лу Сун писал о горе стариков, вынужденных продать сына,

615

чтобы прокормить семью, а Яо Се в стихотворении «Чей это мальчик семи лет» — о голодном мальчишке-сироте, что «лежит на земле и грызет сухую травинку... бродячие псы обнюхивают его, вертятся рядом и ждут, когда он окоченеет». Жуткие картины разорения («деревни заброшены, и голодные псы, виляя хвостами, жрут человечье мясо»; «трупы грудами громоздятся») изображены в стихах Хуан Се-цина «Возвращение на юг» и «Вздохи беженцев», «Гляжу на дожь» Лу Суна и в его же «Поэме плача». В этих произведениях оплакиваются бездомные крестьяне, ставшие жертвами стихийных бедствий. Но в этих же стихах звучит осуждение богачей и чиновников, которые «объедаются просом и мясом», а «на людей и их жизнь глядят, как на букашек».

Опыт поэтов периода «опиумной» войны, выступавших со стихами гражданского звучания, был обобщен поэтом Линь Чан-и (1803—?) в его «Рассуждениях о стихах из Башни стреляющего в сокола». Линь Чан-и, близкий по взглядам к Линь Цзэ-сюю и Вэй Юаню, отметил достоинства и неудачи произведений своих современников, высказал прогрессивный взгляд на поэтическое творчество. Он ратовал за идейную содержательность и социальную значимость поэзии, ссылаясь при этом на примеры Ду Фу и Лу Ю. Поэт, как ему представлялось, должен откликаться на события современности. В то время как ортодоксальная эстетика абсолютизировала подражание древним, Линь Чан-и выступал за самостоятельность поэтической манеры, за разнообразие форм и стилей, не связанных жесткой ориентацией на одни только древние образцы, хотя и не отрицал их значения.

Волна патриотических стихов и стихов с явным социальным звучанием означала, что прогрессивное течение в литературе первой половины века заявило о себе вполне отчетливо и в достаточно широких масштабах, а не только в творчестве одних его лидеров Гун Цзы-чжэня и Вэй Юаня. Это течение порождала сама эпоха, и ортодоксальные школы, державшие под своим контролем литературную жизнь страны, уже не могли заглушить живой голос эпохи. Однако едва ли можно утверждать, что у китайских поэтов уже сформировался последовательно прогрессивный взгляд на мир. Наоборот, он часто был противоречив. Так, Чжан Вэй-бин, прославлявший вооруженную борьбу народа в Саньюаньли, демонстративно заявлял о своей непричастности к событиям: «Пушки, как гром, сабли, как снег. А старый рыбак сидит одиноко и бормочет стихи». Многие поэты сочувствовали обездоленным, что не мешало им открыто проявлять враждебность к восстанию тайпинов. Эпоха выводила поэзию на новые пути, но историческая инерция и мощное давление конфуцианского мировосприятия противодействовали этому. Поднебесная империя жила еще в мире средневековых представлений о всесильной власти Сына неба, о завещанных древними моральных ценностях, об особом месте Китая в мире, о других странах и народах, которые рассматривались не иначе как данники и вассалы Цинской империи. Болезненно переживая национальный позор Китая, некоторые поэты оказывались в плену шовинистических настроений. Чжу Ци, например, в 1843 г. написал «Новые военные песни», в которых прославлял военные и карательные походы маньчжурских императоров. Появление подобных стихов объясняется тем, что Чжу Ци видел действительность преимущественно с конфуцианских позиций.