- 396 -

Златовратский

1

Николай Николаевич Златовратский — один из выдающихся представителей литературного народничества, наиболее яркий художественный выразитель народнической романтики деревни. Перечисляя «так называемых писателей-народников», которые «усиленно занимались идеализацией деревни, крестьянина», А. М. Горький не случайно поставил во главе их Златовратского.1

Златовратский родился 14 декабря 1845 года в г. Владимире, в семье мелкого чиновника. Родители его вышли из среды сельского духовенства Владимирской губернии. Детство, отрочество и юность Златовратского описаны им самим в «Рассказах о детях освобождения» — «Детские и юные годы», «Как это было».

В семье Златовратских царил «уклад... религиозно-семинарского романтизма».2 В их доме постоянно бывали странники и странницы, религиозные «шатуны». Эти «странные, таинственные образы» оказывали сильное влияние на душу впечатлительного ребенка. В годы подготовки крестьянской реформы в доме Златовратских стали появляться деревенские ходоки, жаждавшие вестей о воле. В те же годы мальчику довелось видеть огромную, чуть не тысячную толпу крестьян, с женщинами и детьми, гонимых в Сибирь по воле какого-то богатого помещика (I, 74—75). Перед глазами подростка воочию вставала та часть патриархально-крестьянской Руси, которая не протестовала и не бунтовала, а «плакала и молилась».3

В то же время в семью Златовратских всё более широкой струей врывались веяния новой эпохи, связанные с общественным подъемом 50—60-х годов. У Златовратских собирались местные прогрессисты, читались их записки о крестьянской реформе. Отец привлек мальчика к работе во вновь организованной Владимирской публичной библиотеке, куда поступали; передовые журналы и новинки литературы. Дядя Александр читал в присутствии мальчика новые стихи Некрасова, статьи из «Колокола» Герцена. Как-то раз Златовратских посетил Добролюбов, с которым был знаком дядя Александр. Предполагалось организовать во Владимире независимую газету с участием Добролюбова. На дом к Златовратским был доставлен станок для будущей типографии. Мальчик сблизился с одним передовым преподавателем гимназии и беседовал с ним не только по предметам его специальности — естествознания, — но и по вопросам литературы. Они

- 397 -

Н. Н. Златовратский.
С фотографии 1880-х годов.

говорили о новых произведениях Тургенева, Островского, Помяловского, о Белинском, Добролюбове «и других знаменитых писателях и критиках» (т. е., конечно, Чернышевском, тогда уже арестованном, — Авт.). Великие критики рассматривались при этом «как аналитики не только художественных образов, но и окружающей жизни» (I, 177), т. е. как революционные публицисты. Первый свой гонорар, полученный за урок, Златовратский истратил на покупку сочинений Белинского. На большом городском литературно-музыкальном вечере Златовратский с восторгом слушал чтение сатир Щедрина. Ранние литературные опыты в стихах и прозе были навеяны именно этим кругом литературных интересов и являлись подражанием Некрасову и Щедрину.

- 398 -

Для характеристики интересов молодого Златовратского важен рассказ о собраниях кружка владимирских семинаристов на какой-то «конспиративной квартире».

С одной стороны, в рассказе показано, как кружок стремился поддержать традиции революционной демократии. В нем, например, ставили Добролюбова выше Писарева.

С другой стороны, некоторыми из членов кружка признавалась естественность «всякого искреннего религиозного чувства», законность «самой возвышенной, трансцендентной разумно-философской» религии (I, 185).

Эти ранние идейные воздействия найдут отражение и в позднейших взглядах Златовратского.

Начавшееся затем «хождение в народ» определило позицию самого Златовратского как литературного народника-анархиста, сохранившего на всю жизнь некий абстрактный «идеал» патриархально-крестьянской «колонии», укрывшейся от государственного вмешательства и оторванной от исторического развития.

2

Златовратский позднее осуждал свои ранние очерки за их «техническую слабость», но вместе с тем признавал, что эти очерки «представляют вполне правдивое отражение общего... <его> тогдашнего настроения по своему резко обличительному и сатирическому тону» и что «наиболее видное место в литературе всё прочнее и прочнее завоевывал знаменитый сатирик», т. е. Салтыков-Щедрин (I, 220—221).

В раннем творчестве Златовратского намечаются две разные тенденции. В своих деревенских картинах и сценах Златовратский следует Н. Успенскому, Якушкину, Слепцову, Наумову. Картины городского — дворянского, купеческого и чиновничьего — быта, сцены земских собраний, показ упадка одной части дворянства и буржуазного перерождения другой его части предвосхищают очерки С. Атавы-Терпигорева «Оскудение».

Все эти произведения печатались в сатирических журналах «Искра» и «Будильник», а также в «Неделе» и «Новостях» во второй половине 60-х — начале 70-х годов. Позднее, в 1876 году, Златовратский выпустил еще книжечку под характерным псевдонимом и заглавием: «Маленький Щедрин. Сатирические рассказы золотого человека. I. Наши палестины». Напечатанный в августовской книжке «Отечественных записок» 1866 года первый рассказ Златовратского «Чупринский мир» поднимает самую злободневную тему — об огромных злоупотреблениях помещиков, мировых посредников и землемеров при введении в деревнях уставных грамот.

В 1868 году в ряде русских губерний был голод. Это бедствие отражено в рассказе «Перепутье», напечатанном в журнале «Будильник» (1869, №№ 16 и 18).

Деревенская темнота правдиво изображена в рассказах «Книжка» и «Вывод».1 В рассказе «Вывод» описан дикий обычай, ярко воспроизведенный позднее А. М. Горьким в одноименном рассказе.

В целом ряде рассказов фигурирует некий Васька Горьянов (в иных случаях — Василий Гурьяныч). Сначала у него «лохматка» на голове, как у всех мужиков («Чупринский мир»), а позднее он уже не уступает своим внешним видом купцу. Выясняется, что, будучи волостным старшиной,

- 399 -

Гурьянов собрал с крестьян деньги на покупку земли, а купил ее на свое имя. Его жертвами становятся не только крестьяне, но и оскудевающие помещики («Холмогорская корова», «Базар»).1 Таким образом, Златовратский еще в 60-х годах подмечает тенденции развития кулачества из недр самого крестьянства.

Златовратский писал свои деревенские сцены на основе личных впечатлений. Кончая гимназию, он прошел одновременно курсы землемеров-таксаторов, а затем принял участие в работах по обмеру земель при введении уставных грамот. В своих воспоминаниях он называет имена некоторых лиц, которых мы встречаем и в его рассказах. Таков, например, письмоводитель мирового посредника «Николай Силыч» или просто «Силыч».

Правдиво показывает писатель, как медицинская и ветеринарная помощь крестьянству превращается в грабеж и издевательство. Неоднократно касается Златовратский положения деревенской школы. При ее открытии меньше всего думают о детях («Деревенские шутники»).2 Но бывает и так, что ее и совсем не открывают, а только сообщают по начальству об ее учреждении. На этом строят свою карьеру и посредник, и «батюшкин зять», т. е. сельский священник («Просветители»).3

Сатирическое изображение резко усиливается, когда Златовратский обращается к губернскому дворянско-буржуазному обществу.

Взяв гоголевскую тему и заглавие «Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», Златовратский показывает видных земцев, таких закадычных друзей, что разлучить их было столь же трудно, как и «Каткова с Леонтьевым» (сравнение взято из «Нашей общественной жизни» Щедрина). Поссорились наши друзья только тогда, когда Ивану Ивановичу удалось захватить выгодное место с трехтысячным окладом. Иван Никифорович не мог этого перенести и направил куда следует донос о том, будто Иван Иваныч «возбуждает недоброжелательство крестьян к дворянскому сословию».4

Еще в сочинении на выпускном экзамене в гимназии Златовратский обращался к «талантливым натурам» Щедрина («Губернские очерки»). Развернутая история такой «талантливой натуры» (в лице молодого дворянского сынка Парамоши) дана в рассказах «Современные нищие» и «Она».5

Очень живой и острый рассказ «Нотариальных дел мастера» показывает соперничество, а затем сговор двух нотариальных контор, действующих в одном провинциальном городе. Каждый из нотариусов так или иначе обирает дворянских «кадыков» и «ташкентцев приготовительного класса». Щедрин, как известно, называл «кадыками» пожилых дворян, а «Ташкентцами приготовительного класса» — дворянских сынков.

В «Губернских очерках» Щедрин вывел двух провинциальных дворянских гегельянцев в лице «В. К. Буеракина» и «Озорника». В рассказе Златовратского эти дворянские западники доживают свои последние дни вдали от шумного губернского мира преуспевающих земцев и новоявленных буржуазных хищников.

Отметим, наконец, созданный Златовратским тип «золотого человека», от лица которого ведутся рассказы «маленького Щедрина». Рассказам предпослано

- 400 -

«Несколько предварений о свойствах и качествах золотого человека». Оказывается, что «золотой человек» — это «золотая середина». В провинции его очень ценят как дамского угодника, что не мешает ему в то же; время «охранять нравы в литературе». Здесь есть нечто общее со «средним человеком» в «Дневнике провинциала в Петербурге» Салтыкова-Щедрина.

Однако все эти более или менее удачные тематические и стилистические заимствования у Салтыкова-Щедрина еще не образуют настоящего продолжения щедринских сатирических традиций в творчестве раннего Златовратского. Здесь более подражания Щедрину, чем действительной творческой преемственности.

3

В 1878—1879 годах писатель забирается в глухую деревню Владимирской губернии в поисках самых «добросовестных наблюдений».

Златовратский отправился в деревню, вооруженный анкетами и программами Вольно-экономического общества. Очень интересовался он и научной, и публицистической литературой по крестьянскому вопросу. Не случайно, что в самом начале издания народнического журнала «Русское богатство» в нем была помещена программная статья Н. Златовратского (Н. Оранского) «Народный вопрос в нашем обществе и литературе».1 Она обнаруживает знакомство автора со взглядами на общину исследователей и публицистов различных направлений. В своих публицистических «Очерках крестьянской жизни», «Деревенские будни» (1879) Златовратский ссылается на труды основателя земской статистики в России В. И. Орлова.2 Златовратский справедливо критикует здесь либеральных экономистов, которые отстаивали «рациональность удобрения и удлинения сроков переделов» общинной земли в «интересах» исправного хозяйственного мужичка, хотя бы и общинника. Но стремлениям буржуазных либералов Златовратский противопоставляет свою мелкобуржуазную либерально-народническую утопию «идеалов общины».

Во взгляде на общину Златовратским смешиваются вслед за народниками-публицистами «две различные стороны вопроса: агрикультурная и бытовая, с одной стороны, и политико-экономическая, с другой».3 Он не отделяет «общину как демократическую организацию местного управления, как товарищеский или соседский союз» от общины как «фискально-крепостнической обузы».

Переходя к художественному воплощению своих «идеалов общины», Златовратский испытал большие творческие трудности. Для понимания литературных взглядов Златовратского много дает его статья об А. И. Левитове, опубликованная гораздо позднее в сборнике «Почин» 1895 года, Златовратского восхищает у Левитова «мягкий поэтический колорит степных картин природы и лирических излияний, смягчавший некоторую мрачность выводимых им типов».

На страницах поздних его произведений крестьяне и рабочие подчас говорят простым, правдивым и вместе с тем красочным, образным языком. Речь самого автора также порою бывает живой, ясной, точной, но становится многословной и вялой, лишь когда его герои начинают произносить поучительные цветисто-кудрявые речи. Безусловно хороши у Златовратского

- 401 -

поэтические картины родной, скромной, неяркой, но прекрасной северной и среднерусской природы.

Первой попыткой Златовратского в новом для него направлении являются «Рассказы рабочего хлопца», не случайно посвященные А. И. Левитову.

В произведении дана правдивая картина одного из «маленьких стеклянных заводов, которых довольно раскидано в дебрях лесов новгородских и муромских». Условия, в которых трудятся рабочие, ужасны. Завод представляет собою дырявый сарай, в котором работающего с одной стороны обдает жар в 1500 градусов, а с другой — ледяные ветры. Люди безвременно гибнут, а отпускаемые ежегодно на ремонт средства идут в карман управляющего. Окружающие завод жалкие лачужки рабочих крыты соломой.

В рассказе изображен старый рабочий, часто переходивший с места на место, Фаддей Ильич — по своим суждениям полуюродивый. Таким же полуюродивым представляется и молодой учитель Иван Якимович, изломанный жизнью с самого детства, в одиночку боровшийся с начальством за рабочую молодежь и напоследок предсказавший своим хлопцам, что за них «будут другие печальники, — держатели света и знания» (I, 413).

В этих двух образах заключены, как в зерне, все будущие народные правдоискатели и все будущие интеллигентские «золотые сердца» Златовратского.

4

Литературная известность Златовратского основана прежде всего на таких произведениях, как «Крестьяне-присяжные» (1874—1875), «Золотые сердца» (1878), «Устои» (1878—1883), а также «Деревенские будни» (1879) и «Очерки народного настроения» (1884).

В своих произведениях, посвященных изображению пореформенного крестьянства, Златовратский правдиво показал появление кулачества в деревне, враждебность кулаков, мироедов основной массе крестьянства. Однако деревенскую действительность Златовратский в соответствии со своими воззрениями осмыслял по-народнически.

В «Крестьянах-присяжных» деревня противопоставляется городу, народное правосознание — уголовному законодательству, выработанному дворянско-буржуазным обществом. Допущение крестьян к участию в суде глубоко возмущает дворянство, чиновников, купечество, мещан. Благодаря крестьянскому большинству оказывается оправданным крестьянский подросток, обвиненный в поджоге. Это вызывает прилив злобы у домовладельцев и лавочников, поговаривающих об усилении охраны их собственности.

Златовратский преклоняется перед «простонародной» бытовой моралью, неразлучной с религией. Носителями этой морали являются типичные середняки: один «мужик обстоятельный», да четверо мужиков «хозяйных», да один крестьянин «правильный» «богобоязненный». На всех них приходится только один «мужик базарный, ловкий».

Всё это «трудолюбивые землепашцы», люди «великорусского типа», «ростом более среднего», с «серыми или бледно-голубыми глазами и белесовато-рыжими... бородами». Все они большие любители говорить, что «мужику баловаться нельзя», «мужик, что бык» и т. д. «Все они более легковерные художники, чем строгие мыслители». В противоположность всем добытым на сходе в деревне или в суде результатам они вдруг выносят

- 402 -

совсем другое решение, лишь бы оно было согласно с их «душевным настроением» (II, 6).

По-народнически враждебно относясь к фабрике, Златовратский тем не менее не без симпатии показывает рабочих. На фабриках скопляются такие отчаянные элементы, что некоторые из них даже выходят на большую дорогу. Но это легко объясняется тягчайшим материальным положением рабочих в эпоху первоначального накопления капитала. Златовратский живописует ужасающие санитарные условия в рабочих общежитиях при кожевенном заводе.

В повести «Золотые сердца» Златовратский открыто заговорил о «романтике». Главный герой этого произведения — Морозов с первых же слов заявляет, что русский человек — романтик и сам он тоже романтик; он заявляет, наконец, что «все некультурные народы — романтики; а наш — тем более» (V, 8). Под «романтизмом» здесь подразумевается патриархально-крестьянская и народническо-интеллигентская мечтательность.

Галерея народных «романтиков» начинается в повести с образов двух женщин — Павлы и Аксентии (Златовратский вспоминает, что лично знал их с раннего детства). За ними следуют парень Кузя, старик Филипп Иваныч и, наконец, какой-то юродивый. У всех них на устах одно слово — «отрешиться». Все они готовятся «отрешиться» от зол мира сего и бежать, «вышнего града взыскуя».

К этому волшебному словечку «отрешиться» жадно прислушиваются и все те интеллигенты, которые должны изображать в повести «новых людей». И они, собственно говоря, не столько думают о борьбе за народное благо, сколько мечтают об успокоении своих душевных тревог. Не случайно, что Морозов сравнивается с Рудиным, с «лишними людьми» 40-х годов. Но и другие герои повести — Башкиров, Миртов — очень мало похожи на революционных борцов. Всех их критически изучает со стороны молодая девушка Катя. В ней одной только и чувствуется некоторая сила.

Сын помещика и крестьянки, Башкиров, еще будучи студентом-медиком, совсем «опростился». По окончании курса он уходит в деревню лечить народ, но превращается уже в какого-то полуюродивого.

Сын дьячка, художник Павел Миртов, не находит удовлетворения ни в своем искусстве, ни в артельных начинаниях своих товарищей. Он возмущается тупоумием и карьеризмом молодого либерально-буржуазного экономиста, который пишет сочинение в духе Шульце-Делича (модный в то время немецкий мелкобуржуазный экономист, организатор ссудно-сберегательных касс для трудящихся). Прототипом Павла Миртова в жизни явился писатель А. И. Левитов.

Всем им противопоставлен некий буржуазный делец Колосьин. Он так хорошо сумел поставить одну небольшую фабрику, что и сам доволен («так и светится»), и рабочие довольны, и даже полиция довольна (прежде было «ежедневное буйство», а теперь — «тихий рай»). Колосьин рассуждает в духе социального «дарвинизма», считая себя представителем «солидной культуры». Он так крепко держит в руках священную «собственность», что готов немедленно удалить с фабрики «всякий элемент, не соответствующий общим интересам нашего учреждения» (V, 184).

В «Крестьянах-присяжных» и в «Золотых сердцах» уже отчетливо дали себя знать народнические позиции автора. Однако программным произведением, в котором с наибольшей полнотой выразились и художественная сила писателя, и несостоятельность его народнических убеждений, является роман «Устои».

- 403 -

5

«Устои» сначала были задуманы Златовратским как «опыт народной комедии» и начаты в драматической форме в 1875 году. Эта пьеса осталась неопубликованной. Она соответствует первой части книги. Затем Златовратский перешел к повествовательной форме.

Для понимания «Устоев» важно отметить, что они печатались вперемежку с публицистическими очерками Златовратского: в 1878 году — часть I «Устоев»: «Дедовское гнездо»; в 1879 году — «Деревенские будни»; в 1880 году — часть II «Устоев»: «Внук»; в 1881 году — «Очерки деревенского настроения»; в 1882 году — часть III и IV «Устоев»: «Между старой и новой правдой» и «На смену». Эта хронология показывает, что в период новой революционной ситуации 1879—1880 годов Златовратский усиленно стремился теоретически осмыслить и практически художественно отразить протекающие в деревне процессы.

В «Деревенских буднях» талант Златовратского-бытописателя развернулся в полной мере. Очерки не лишены юмора, живых разговорных сцен и картин.

В первой главе «На погосте» автор знакомит нас с местностью, где происходит действие. Златовратский проявляет в описании немалое мастерство пейзажиста. Перед читателем развертывается «бесподобный вид». На верху высокой горы — погост Благовещенский (по «Устоям» — Дергачи). Далее — склон и подножие горы, а за ними — первая огромная терраса с полями, лугами, рощами, озерами, речкой. Здесь разбросано до семи деревень (волость Вальковщина). Еще дальше видна вторая громадная терраса, занятая поймой реки (Оки).

Особое внимание привлекают массовые сцены, в частности крестьянские сходки. «Свежему человеку», говорит писатель, мужицкая сходка представляется «совершенно бестолковым набором слов» (VIII, 81).

Но автор с детства привык «долго, молча всматриваться в грубые, загорелые лица» приезжавших к его отцу крестьян, вслушиваться «в их тягучую, размеренную, вежливую, но не подобострастную речь, когда они говорили с его отцом». Это помогло писателю разобраться в народной речи, в ходе мужицких мыслей. Златовратскому удалось воссоздать ряд правдивых черт общинных порядков.

Хорошее знание фактов действительности отнюдь не приводит Златовратского к правильному пониманию сущности экономического развития. Писатель продолжает незыблемо верить в «идеал народной общины». Он несокрушимо убежден, что «идеал» этот свято хранится в глубине народных масс. Он скорбит о том, что раскрыть этот идеал не дано никому из «сторонних наблюдателей», писателей из интеллигенции. Художнику необходимо превратиться для этого в «общинного мирского человека» (VIII, 213).

В особых отступлениях Златовратский говорит об «идеале искусства на социологической подкладке»; он ждет появления «истинно-народного социального художника». Правда, Златовратский несколько пессимистически настроен в отношении возможности распутать деревенский «гордиев узел» даже и для великого художника. Но это не мешает ему незыблемо верить в народные «устои» и «правду» и пытаться самому отразить их художественным образом в своей эпопее.

Непосредственно к «Деревенским будням» примыкает очерк «Красный куст». Салтыков-Щедрин признал его «отличной вещью».1 Сначала автор

- 404 -

рассказывает о зверской грызне двух нагорных деревень из-за лугов, а затем рисует приокскую пойму и товарищескую косьбу пятью подгорными деревнями одного общего луга размером около ста десятин (до трех тысяч косцов). Автор придавал очерку важное, принципиальное значение: он хотел выразить здесь некую «поэзию общего», показать поэтическую картину общинного труда.

Правдивые картины деревенского быта даются и в мелких рассказах, объединенных позднее под заглавием: «Деревенские политики».

С большой патетической силой передает писатель ту глубокую тоску, с которой обитатели нищей деревни Бариново глядят на окружающие их богатые угодья соседних помещиков и других деревень.

В другой деревне крестьяне долгое время позволяли купцу почти задаром держать пристань и производить лов рыбы на большой реке (Оке). Но когда над ними однажды посмеялись за это, они повели против кровососа такую «политику», что он вынужден был бежать («Солдатик Васёк»).

Крестьяне какой-то деревни пять лет с величайшим упорством вели свою «политику» против барышень-помещиц под руководством своего односельчанина, городского рабочего. Они добивались у помещиц согласия на продажу нужной деревне земли. Но так как эта земля была еще нужнее другой деревне, которая издавна арендовала ее у тех барышень, то первая после бурных споров признала правоту давнего владения соседней и отказалась от своих притязаний («Облюбовали», 1882—1884).

Но рядом с этими реалистическими зарисовками Златовратский печатает «Очерки деревенского настроения».1 Особое внимание привлекает здесь глава «Колупаевская революция».

Взяв в заглавие имя известного персонажа Щедрина, Златовратский упоминает в тексте еще и Разуваева и «Антонова-христопродавца» (т. е. Антошку Стрелова из рассказа «Отец и сын» в «Благонамеренных речах»). От Щедрина как будто хочет позаимствовать Златовратский и некоторую долю того гнева, с каким великий сатирик клеймил мироедов в «Убежище Монрепо» («Предостережение»). Но затем Златовратский развивает ни с чем несообразную теорию происхождения и дальнейших судеб кулачества. Оказывается, что Колупаев — это крестьянская реакция против «крепостного рабства», месть освобожденного крестьянина «патриархальному барству».

«Очерки деревенского настроения» — это слезливо-истерическая жалоба сентиментального народника-романтика по поводу торжества кулачества, откуда недалеко и до подчинения кулаку и даже «воспевания» его, как выразился М. Е. Салтыков-Щедрин по поводу «Устоев».

«Устои» — центральное произведение Златовратского и всего литературного народничества. Оно тесно связано с общественно-политической теорией народничества. Именно здесь Златовратский воплотил в художественных образах и картинах свои представления о крестьянской общине как некоей основе русской народной жизни, в течение многих веков сохранявшей свою жизнеспособность и в пореформенной России.

Златовратский в «Устоях» описывает вполне определенную местность — Воршинскую волость Владимирской губернии.

Историю Вальковщины нетрудно восстановить по отдельным разбросанным в книге страницам. Некогда крестьянство здесь было свободным и

- 405 -

знало только одну повинность — представлять в город сено и овес для царских коней. Жизнь на Вальковщине — это своего рода «идеал» патриархально-крестьянского существования: отсиживаться за лесами и болотами от помещиков, чиновников и торговцев.

Когда жадная чиновничья орда нагрянула, наконец, на Вальковщину, то народ принял ее в колья. Однако воинская сила подавила возмущение. После этого Вальковщину закрепостили.

Сколько времени длилась крепостная полоса, неясно. Каковы были помещики, тоже неизвестно. Но уже в последние годы существования крепостного права произошли два события, которые хорошо показали, во-первых, что даже при самом добром помещике крестьянское «счастье» — вещь невозможная; во-вторых, что благочестивая патриархальная робинзонада находится в тесной связи и зависимости от внешнего мира.

Здесь перед нами встает самая любезная сердцу автора семья истинного крестьянина-хлебороба — деда Пимана с сыновьями Борисом, Андроном, Сергеем, внуком Пимахой и другие (часть III, главы: «Дети полей», «Сон счастливого мужика» и др.). Редактор журнала «Отечественные записки», где печатался в основном Златовратский, — Салтыков-Щедрин — вынужден был указать ему, что он избрал «язык вообще неудобный, а в отношении к крестьянскому быту даже немыслимый».1 Однако Златовратский не раз прибегал к нему и в дальнейшем.

Воспевая своего добродетельного середняка, Златовратский не замечает, что одним-двумя словами разрушает сам же всё очарование:

«Хорошие люди, трезвые, работящие, а строги, — говорит о семье Пимана „благомысленная“ старушка Ульяна Мосевна. — Вот недавно у Клопа чуть лошадь не убили, что на отаву к ним зашла... Андрон с Сергеем ровно с ума сошли; кричат: „Голодом поморим!.. Вас, говорят, учить надо, голяков, потому вы знать не хотите, чего чужой труд да забота стоит!..“» (IV, 209).

Старший сын Пимана, Борис, тоже в своем роде — «зверь-мужик». Он сумел понравиться помещику, стал управляющим и ввел во всей волости настоящие аракчеевские порядки, гоняя народ то на поля, то на болота для больших общих работ. Барин от этого разбогател, а Борис прожил четыре года во всю ширь своей натуры, раскатывая на тройках с друзьями и любовницами. Позднее Борис был изгнан с позором добрым барином по просьбе односельчан. Он куда-то пропал, но после крестьянской реформы вернулся на родину достаточно сильным и самостоятельным, «денежным» человеком.

Другим центральным героем «Устоев» является добродетельный мужичок Мосей Волк. Он был наделен такими эстетическими наклонностями, что просто «влюбился» в одну барскую березовую рощу и завладел этой рощей, купив ее у барина. Здесь-то он и создал настоящую «робинзонаду» Волчьего поселка. Но откуда же он добыл денег? И почему он позднее не любил о них вспоминать? Где он пропадал несколько лет в поисках денег? Об этом автор ничего не говорит.

Особенно важной фигурой является внук Мосея Волка — Петр.

Образ Петра — наименее реальный, наиболее надуманный в «Устоях». Он в какой-то мере соединяет в себе черты благомысленного деда, Мосея Волка, и гордого, волевого Бориса Пиманова. История обогащения Петра изложена неясно.

- 406 -

По возвращении в деревню им овладела особая «мужицкая идея». Истолкователем ее является его собственный батрак из беднейших белорусов — Ефим. Он в глаза восхваляет хозяина, который не спрятал деньги в кубышку, а пустил в ход и «дает хлеб народу». А Петр как должное принимает похвалы и мечтает о лесопилке, паровой мельнице, фабрике, полной народа, как под Москвой.

Мало того, Петр принимается за общественную деятельность, становится попечителем школы и волостным писарем, а тестя своего, Пимана, сажает в волостные старшины. И что же? Он «сечет» бедняков, недоимщиков и пьяниц, отнимает от них землю и освободившиеся участки передает зажиточным домохозяевам, «хозяйственным мужикам» и «рядчикам». До тех пор в волости хозяйничали, грабили пришлые кулаки, вроде Марка Маркова. Теперь Петр начинает выращивать своих собственных вальковских мироедов.

Кончается, однако же, дело тем, что середняцко-бедняцкий «мир» требует к ответу Петра и Пимана и находит себе поддержку у благодетельного барина Сухорукова, ставшего теперь непременным членом уездного по крестьянским делам присутствия. Разгневанный Петр бросает дела и самовольно уезжает в Москву. Пиман снова принимается «пахать землю», а на место его мир сажает другого благомысленного старого середняка — Сысоя.

Симпатии Златовратского принадлежат народным «романтикам», хранителям «старой правды», а еще больше — искателям «новой правды». Если Ульяна Мосевна только хранит «устои», то Мин Афанасьевич ищет их обновления. Царистские иллюзии, столь характерные для патриархального крестьянства, полностью разделяются Мином.

Он выдвигает нелепую теорию о том, будто «битва» между крестьянином и барином происходит по царскому соизволению. А вот «объявится царский приказ» «поравненья» — и «объявится правда крестьянству... Крестьянство — держава всему!» (IV, 26). Так, видите, ему, Мину, один странник однажды предсказал. Так и сам он проповедует по пути на богомолье, за что царские слуги и сажают его в острог.

В романе рисуется также, как в результате притеснения пузыревских мироедов-торговцев Вальковщина, наконец, возмущается, созывается огромный народный сход на самом верху горы, у древней часовни, как это бывало в стародавние времена. Оказавшиеся на этом сходе почти против воли добрые хозяева-середняки, вроде Пимана, Сысоя и других, никогда в жизни и помыслить не могли, что их могут послать ходоками в Питер. Но народная стихия подняла их на своем гребне.

Однако чем же разрешается этот мощный подъем народного «духа»? Подачей просьбы царю. Златовратский вольно или невольно поэтизирует патриархальную веру и надежду на милость и защиту с высоты трона.

Освобожденный из тюрьмы, Мин находит себе не только продолжателя в своем сыне, но и сочувствие в интеллигенции, в лице сельской учительницы Лизы и даже московского наставника молодежи Пугаева. Несмотря на свою страшную фамилию, это был какой-то «христианский социалист», создавший себе, по словам самого автора, «туманно-мистическую программу жизни» (III, 286). Он с восторгом следит за «общим подъемом духа» в Вальковщине и видит в нем безусловное «торжество устоев». У гроба Лизы соединяют свои руки Мин, Яня и Пугаев. «Христианско-социалистическое» мировоззрение сливается с «хресьянско»-анархическим, причем и сам автор взирает на своих «героев» с полным умилением. Бог на небе, царь на земле и мужик в деревне — вот тот «золотой век» прошлого, который мечтают утвердить и в будущем герои Златовратского.

- 407 -

6

В первой половине 80-х годов Златовратский сказал всё основное, что хотел и мог сказать о деревне. Появившиеся в 1884—1885 годах очерки «Сила правоты»1 и «Вопросы времени»,2 свидетельствовали лишь о повторных попытках писателя приблизиться к пониманию «мужицкой правоты» и о том, что он всё же ее «никак найти не может».3

Основной темой Златовратского становится теперь история народнической интеллигенции. Однако начало новой жестокой самодержавной и дворянской реакции налагает на эти произведения тяжелую печать. Они отражают упадок духа, либеральное вырождение народничества.

С наибольшим старанием разрабатывает теперь Златовратский образ «кающегося дворянина». Таков Рубанов, герой ряда рассказов, объединенных позднее под знаменательным заглавием «Скиталец» (1881—1884). Это — не борец, ведущий в народе пропаганду и агитацию. Это — именно «скиталец», стремящийся загладить грехи отцов хотя бы самыми скромными филантропическими делами.

Наиболее реалистическим из Произведений этого периода является рассказ «Господа Караваевы» (1885). Здесь рисуется интеллигент-либерал Караваев, который устроился на одной фабрике в уездном городишке. Он ведет очень робкую «борьбу» с хозяином из-за элементарных рабочих нужд.

В рассказе «Мои видения» (1885) выведен художник из мещан, Кузнецов, который увлекается толстовщиной и мечтает о «большом человеке», к которому стремятся люди всех состояний и возрастов.

Во всех этих произведениях отражается нараставшее в те годы увлечение толстовщиной и всякого рода сектантством. В этом выразился и собственный интерес Златовратского к учению Л. Толстого и книге крестьянина Бондарева «Трудолюбие или торжество земледельца».

Образ интеллигента-филолога, который мечтает о «переходе из одного строя жизни в другой», показан Златовратским в психологическом очерке «Гетман» (1888). «Безумец» (былина) (1887) дает суммированный образ страдальца-правдоискателя, которьй собрал и носит на своей груди клад, заключающий в себе все виденные им муки народных масс. Пассивный, жертвенный характер наиболее мирной части народнического движения нашел здесь самое совершенное выражение.

Безотрадно-пессимистическое настроение, разлитое в картинах из жизни интеллигенции, сменяется, однако, чем-то более светлым и бодрым, когда Златовратский обращается к рабочему быту.

Очерк «Город рабочих» (1885), посвященный селу Павлову, дает отличное описание этого городка кустарей. Особенно характерны фигуры старых мастеров металлического производства. Один местный гений-самоучка не довольствуется своими личными успехами. Он принимает горячее участие в организации большой артели для сбыта общей продукции, минуя хищников-скупщиков. Но сам автор сознает «наивность» этой затеи и показывает близорукость честных тружеников, которых обманывают их же агенты, сговаривающиеся с купцами. Правдиво выражает Златовратский и страх кустарей перед фабрикой, угрожающей существованию десяти тысяч человек.

- 408 -

В рассказе «Мечтатели» (1893) характерна фигура старого рабочего Вавилы Липатыча. Он надеется на смотрителя мастерской Бутенко, в котором признает бывшего ученика того технического училища, где сам он прежде работал, причем наслышался многих горячих слов от либеральной молодежи.

Но Бутенко давно забыл об увлечениях юности, поступил в услужение к фабриканту, являя собою тип либеральствующего Иуды. Рабочие наделили его метким прозвищем «Гусь».

После 80-х годов Златовратский уже не создает сколько-нибудь значительных произведений.

*

Подводя итог литературной деятельности Златовратского, можно сказать, что она характеризует собою позиции той части народнической интеллигенции 70—80-х годов, которая наиболее упорно держалась за «идеалы» русской сельской общины, не желая видеть ее распада под ударами капитализма, а затем, признав, наконец, факт нарождения кулачества из недр самой деревни, пыталась найти в нем «новых людей», способных по-новому организовать жизнь крестьянства. Однако хорошее знание Златовратским русского деревенского быта помогло ему правдиво воспроизвести отдельные эпизоды деревенского быта, поэтические картины среднерусской природы и сельского труда.

Сноски

Сноски к стр. 396

¹ М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, Гослитиздат, М., 1953, стр. 476.

² Н. Н. Златовратский, Собрание сочинений, т. I, изд. «Просвещение», СПб., 1911, стр. 3. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—VIII, 1911—1913).

³ В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 184.

Сноски к стр. 398

¹ «Будильник», 1869, № 10; «Искра». 1871, №№ 4, 5.

Сноски к стр. 399

¹ «Будильник», 1869, №№ 7, 19, 35.

² Там же, 1868, № 43.

³ «Искра», 1868, №№ 27, 28. См. также рассказ «Книжка» («Будильник», 1869, № 10).

⁴ «Будильник», 1870, № 40.

⁵ Маленький Щедрин. Сатирические рассказы золотого человека. 1876.

Сноски к стр. 400

¹ «Русское богатство», 1880, № 3.

² Уместно напомнить, что эти труды высоко ценились К. Марксом и В. И. Лениным.

³ В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 74.

Сноски к стр. 403

¹ Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XIX, Гослитиздат, М., 1939, стр. 183.

Сноски к стр. 404

¹ «Отечественные записки», 1881, №№ 2—5.

Сноски к стр. 405

¹ Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XIX, стр. 276.

Сноски к стр. 407

¹ «Русская мысль», 1884, № 1.

² «Русское богатство», 1885, № 3.

³ Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XIX, стр. 395.