- 261 -

ЛЕРМОНТОВ

- 262 -

- 263 -

Великий русский поэт Михаил Юрьевич Лермонтов в условиях жесточайшей реакции царствования Николая I продолжил дело Пушкина, зачинателя новой русской литературы и создателя русского литературного языка. За свою краткую и напряженную жизнь Лермонтов совершил такой творческий подвиг, что имя его по праву поставлено Белинским непосредственно после имени Пушкина и рядом с именем Гоголя.

Вместе с тем, Белинский со всей определенностью настаивал на различии между творчеством Пушкина и творчеством Лермонтова, убедительно показывая, что оба великих писателя отразили в своих произведениях два различных периода в истории русской жизни. Еще при жизни Лермонтова Белинский писал в «Отечественных записках»: «... не назовем мы его ни Байроном, ни Гёте, ни Пушкиным, и не скажем, чтоб из него со временем вышел Байрон, Гёте или Пушкин: ибо мы убеждены, что из него выйдет ни тот, ни другой, ни третий, а выйдет — Лермонтов...» (VI, 62).1

Упоминая имя молодого русского поэта в ряду величайших поэтов мировой литературы нового времени, Белинский указывал на особое значение Лермонтова не только в русской, но и в мировой литературе.

Как великий поэт, мыслитель и гражданин, Лермонтов с исключительной глубиной и силой осознал и выразил устремления передовых людей своего времени. Подобно Белинскому, Герцену и Огареву, Лермонтов принадлежал к тому поколению русских людей, которое вступило в жизнь в годы общественного патриотического подъема, вызванного Отечественной войной 1812 года. Гром пушек на Сенатской площади 14 декабря 1825 года, по образному выражению Герцена, разбудил младенческий сон души его передовых современников. «Все мы, — писал Герцен, — были слишком юны, чтобы принимать участие в 14 декабря. Разбуженные этим великим днем, мы увидели только казни и изгнания. Принужденные к молчанию, сдерживая слезы, мы выучились сосредоточиваться, скрывать свои думы — и какие думы! То не были уже идеи просвещающего либерализма, идеи прогресса, то были сомнения, отрицания, злобные мысли. Привыкший к этим чувствам, Лермонтов не мог спастись в лиризме, как Пушкин. Он влачил тяжесть скептицизма во всех своих фантазиях и наслаждениях. Мужественная, грустная мысль никогда не покидала его чела, — она пробивается во всех его стихотворениях».2

В условиях последекабрьской политической реакции, когда дворянская революция была разгромлена, а Герцен еще не развернул своей революционной агитации, Лермонтову, по словам Герцена, «надо было приспособиться

- 264 -

к неразрешимым сомнениям, к горьчайшим истинам, к собственной немощности, к каждодневным оскорблениям; надо было с самого нежного детства приобрести навык скрывать все, что волнует душу, и не растерять того, что хоронилось в ее недрах, — наоборот, надо было дать вызреть в немом гневе всему, что ложилось на сердце. Надо было уметь ненавидеть из любви, презирать из-за гуманности; надо было обладать беспредельною гордостью, чтобы высоко держать голову, имея цепи на руках и ногах».1

Лермонтов в своем творчестве запечатлел определенный момент в истории развития русского общества, в истории формирования передового общественного самосознания 30—40-х годов, став в полном смысле слова народным поэтом. Это произошло благодаря тесной связи поэта с народной жизнью. Именно поэтому так убедительно каждое сказанное им слово, не надуманное, но пережитое и выстраданное.

Н. А. Добролюбов в статье «О степени участия народности в развитии русской литературы» говорил о том, что Лермонтов «умевши рано постичь недостатки современного общества, умел понять и то, что спасение от этого ложного пути находится только в народе. Доказательством служит его удивительное стихотворение „Родина“, в котором он становится решительно выше всех предрассудков патриотизма и понимает любовь к отечеству истинно, свято и разумно».2

Говоря о стихотворении Лермонтова «Родина», Добролюбов ставит вопрос о характере патриотизма поэта. Добролюбову был глубоко враждебен реакционно-охранительный «патриотизм» идеологов крепостнического государства Николая I — Бенкендорфа и Уварова. Но подлинный революционный патриотизм Пушкина и Лермонтова, Белинского и Герцена был дорог и близок Добролюбову.

Вот почему революционеры-демократы видели в Лермонтове своего предшественника и так высоко ценили его творчество. Вот почему наследие Лермонтова поэта-патриота, поэта-гражданина так близко и дорого нам, гражданам социалистического общества, строителям коммунизма.

1

Михаил Юрьевич Лермонтов родился 3 (15 нов. ст.) октября 1814 года в Москве. Грудным ребенком он был перевезен в Тарханы, небольшое поместье его бабки Елизаветы Алексеевны Арсеньевой, в 16 верстах от Чембара, уездного городка Пензенской губернии. Здесь, среди бесконечных полей, пересеченных оврагами, изредка затененных дубовыми рощицами, прошли детские годы поэта. Мальчик рос близко к родной природе, слышал вокруг себя живую, меткую речь народа, наблюдал быт и крепостные нравы не только в Тарханах, но и в окрестных поместьях, где ему иногда приходилось бывать со старшими.

Семейная жизнь Марии Михайловны, матери поэта, сложилась несчастливо. У нас слишком мало документальных данных, чтобы разгадать историю отношений Юрия Петровича Лермонтова и Марии Михайловны. Можно лишь с уверенностью утверждать, что вмешательство властолюбивой Елизаветы Алексеевны весьма осложняло напряженную семейную обстановку. Молодой капитан в отставке, Юрий Петрович Лермонтов происходил из старинной, обедневшей дворянской семьи. Не такого зятя хотела бы

- 265 -

видеть Е. А. Арсеньева, старшая дочь влиятельного откупщика Алексея Емельяновича Столыпина, разбогатевшего при Екатерине II.

Рождение сына и несчастливое супружество подорвали слабое здоровье Марии Михайловны. Уже больная, Мария Михайловна все свое внимание уделяла сыну. От матери мальчик унаследовал необычайную впечатлительность. Мария Михайловна любила музыку. Она играла сыну на фортепиано и пела ему свои любимые песни. Об этом впоследствии вспоминал Лермонтов в одной из своих юношеских записей: «Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал: ее не могу теперь вспомнить, но уверен, что если б услыхал ее, она бы произвела прежнее действие. Ее певала мне покойная мать».1

Автобиографические отголоски этих детских впечатлений звучат и в юношеской драме Лермонтова «Странный человек». В сцене III Аннушка говорит о Владимире, молодом герое драмы: «Помню (ему еще было 3 года) бывало барыня посадит его на колена к себе и начнет играть на фортепьянах что-нибудь жалкое. Глядь: а у дитяти слезы по щекам так и катятся!» (IV, 196). Песни матери едва ли не самые ранние впечатления и воспоминания Лермонтова.

В феврале 1817 года состояние здоровья Марии Михайловны резко ухудшилось, а 24 марта того же года она умерла.

Через несколько дней после смерти Марии Михайловны между Е. А. Арсеньевой и Ю. П. Лермонтовым разгорелся спор о праве воспитывать мальчика. Арсеньева выдала зятю вексель на 25 тысяч рублей и завещала все свое состояние внуку при условии, что он останется до совершеннолетия на ее попечении. Юрий Петрович согласился и уехал в свою деревеньку Кропотово Тульской губернии.

Впоследствии Лермонтов неоднократно возвращался в своих юношеских стихах и драмах к этой семейной трагедии. То ему казалось, что виновата бабушка, то он склонен был во всем обвинять отца. В черновом наброске к «Стансам» 1831 года Лермонтов писал:

Я сын страданья. Мой отец
Не знал покоя по конец.
В слезах угасла мать моя:
От них остался только я,
Ненужный член в <шуму> пиру людском,
Младая ветвь на пне сухом...

(I, 490).

Эта распря пробудила в чутком ребенке пристальный интерес к поведению окружающих, к сложным и противоречивым явлениям душевной жизни. Лермонтов рано задумывался над такими вопросами личной и общественной жизни, о которых не подозревали его сверстники.

2

Арсеньева трижды, в 1818, 1820 и 1825 годах, для укрепления здоровья внука возила его на Кавказские минеральные воды, в Горячеводск (впоследствии переименованный в Пятигорск). Далекие поездки на лошадях через всю Россию, величественная природа Кавказа, отзвуки разгоравшейся в те годы кавказской войны, рассказы старших о набегах черкесов

- 266 -

и чеченцев на наши казачьи станицы, об экспедициях против них, о кавказских пленниках — все это обогащало творческое воображение Лермонтова. «Синие горы Кавказа, приветствую вас! — писал он в 1832 году, — вы взлелеяли детство мое; вы носили меня на своих одичалых хребтах, облаками меня одевали, вы к небу меня приучили, и я с той поры все мечтаю об вас да о небе...» (I, 341).

В середине двадцатых годов XIX столетия в московских и петербургских журналах довольно часто появлялись всевозможные очерки о Кавказских минеральных водах, письма с Кавказа и т. д. По этим многочисленным статьям и заметкам можно составить довольно полное представление о жизни, окружавшей Лермонтова-ребенка на Кавказе, о тех впечатлениях, которые он вынес из поездки летом 1825 года.

Так, П. П. Свиньин поместил в «Отечественных записках» подробное описание праздника Байрама, который состоялся 15 июля 1825 года в пяти верстах от Горячеводска в черкесском Аджи-ауле. «Водяное общество» проявило живейший интерес к этому празднику с песнями, плясками, скачками горцев.

Десятилетний Лермонтов, конечно, слышал разговоры старших об этом празднике, а может быть и присутствовал на нем; в таком случае он видел ловкую черкесскую скачку с джигитовкой, слышал песни народного певца Султана Керим-Гирея. Да и описание самого праздника в «Отечественных записках» вряд ли осталось незамеченным; в этой книжке журнала был опубликован «Список посетителей и посетительниц Кавказских вод», в котором вместе с Е. А. Арсеньевой, «вдовой поручицей из Пензы», был впервые упомянут в печати ее внук Михайла Лермонтов.1

В Горячеводск летом обыкновенно приезжали из соседних аулов народные певцы, и Лермонтов в отрочестве мог слышать не только Султана Керим-Гирея, но и известного кабардинского поэта Шора Бекмурзина Ногмова, а также многочисленных странствующих сазандаров. Знакомство Лермонтова с народными песнями и преданиями горцев сказалось в его юношеских поэмах о Кавказе.

Уже в «Кавказском пленнике» упоминается «Гирей-ездок» (ч. I, строфы VI и VII). Когда в 1832 году восемнадцатилетний Лермонтов работал над поэмой «Измаил-Бей», он вспомнил черкесский праздник:

Дни  мчатся. Начался байран.
Везде веселье, ликованья;
Мулла оставил алкоран,
И  не  слыхать его  призванья.

(Часть II, строфа VII).

Действие поэмы происходит

...у чистых  вод,
Где по кремням  Подкумок  мчится.
Где за  Машуком  день встает,
А за  крутым  Бешту садится...

     (Часть I, строфа VI).

то есть в тех местах, где был Аджи-аул.

На Кавказе Лермонтов услыхал и сказания об ангеле смерти Азраиле. Этот мотив он разрабатывает в незавершенной поэме «Азраил» (1831).

Точно так же Лермонтову было знакомо предание об Амиране (Амране) — кавказском Прометее. В поэме «Измаил-Бей» упоминается

- 267 -

гора Шайтан, которая в представлении горцев обычно связывалась с мифами об Амиране:

Ужасна ты, гора Шайтан,
Пустыни старый великан;
Тебя злой дух, гласит преданье,
Построил дерзостной рукой,
Чтоб хоть на миг свое изгнанье
Забыть меж небом и землёй.
Здесь три столетья очарован,
Он тяжкой цепью был прикован,
Когда надменный с новых скал
Стрелой пророку угрожал.

(Часть II, строфа XVI).

Упоминание о злом духе Шайтане находим также в поэме «Аул Бастунджи».

Эти фольклорные образы, воспринятые Лермонтовым непосредственно на Кавказе в годы его детства, впоследствии обогатились новыми чертами и закрепились в сознании под влиянием прочитанного. Лермонтов рано начал следить за московскими журналами, в которых уже тогда довольно часто публиковались сведения о верованиях и мифологии горских народов. Читая всевозможные письма с Кавказа и рассказы путешественников, Лермонтов углублял первоначальные знания в области народного творчества вообще и кавказского фольклора в частности.

Азраил, образ плачущего духа, след, выжженный в камне «нечеловеческой слезой» — все эти поэтические представления, подсказанные кавказским народным творчеством, нашли свое отражение даже в поздних редакциях «Демона».

3

Е. А. Арсеньева дала внуку хорошее по тем временам воспитание. Чтобы он рос среди сверстников, в Тарханах воспитывалось несколько мальчиков — не только родственников Арсеньевой, но и просто детей соседних помещиков. Гувернер-француз Капе, некогда служивший сержантом в наполеоновской армии и оставшийся в России, охотно делился со своими воспитанниками воспоминаниями о французской революции, о походах Наполеона. Брат бабушки Александр Алексеевич Столыпин служил в свое время адъютантом при Суворове, другой ее брат Афанасий Алексеевич был участником Бородинской битвы. В Тарханах старики хорошо помнили восстание Пугачева. Среди тарханских крепостных были и ополченцы 1812 года. Рассказы старших пробудили в Лермонтове интерес к героическому прошлому родины, к истории народа.

Товарищами детских игр Лермонтова были и дворовые крестьянские мальчики. От них Лермонтов рано узнал о современной ему жизни крестьян, о беспросветной мужицкой нужде, о бескормицах, недородах, рекрутчине.

Подобно Тургеневу и Некрасову, Лермонтов с детских лет наблюдал крепостные нравы. Арсеньева была убежденной крепостницей, только, быть может, несколько более сдержанной, чем ее соседи. Провинившимся крестьянам по ее приказанию на первый раз обривали половину головы, а у дворовых девушек отрезали косы. За непослушание, непокорность пороли розгами на конюшне, отдавали в солдаты.

Неограниченным доверием Арсеньевой пользовалась ключница Дарья Григорьевна Куртина. Немало горя натерпелись дворовые от ее мелочных

- 268 -

придирок, неустанного сыска, клеветы и доносов. Еще девчонкой она была взята из деревни в барский дом, научилась грамоте, вошла в силу. Впоследствии Лермонтов зарисовал ее хищный образ в драме «Menschen und Leidenschaften», даже оставив без изменения ее настоящее имя.

Быт Тарханской усадьбы наводил мальчика на горькие раздумья об участи народа. И он знал, что Тарханы не исключение: во многих окрестных поместьях и деревнях крестьянам жилось значительно хуже.

Много страшного рассказывали в Чембарском уезде о семье помещиков Мосоловых. Знал Лермонтов и о бесчеловечном обращении с крепостными в поместьях других помещиков и помещиц, например М. Я. Давыдовой, против которой в 1828 году даже было возбуждено судебное дело. Сын этой Давыдовой одно время воспитывался вместе с Лермонтовым в Тарханах.

Прошло несколько лет, и впечатления, вынесенные Лермонтовым из Тархан и из соседних имений, дали богатый материал для художественных обобщений в антикрепостнических сценах юношеских драм «Menschen und Leidenschaften», «Странный человек», а затем в историческом романе «Вадим».

Эти произведения перекликаются с драматическим опытом молодого В. Г. Белинского «Дмитрий Калинин». Через своего отца Белинский также хорошо знал о жестокостях чембарских помещиков. И Лермонтов и Белинский наблюдали в детстве один и тот же круг помещиков, исправников, приказчиков и крестьян. Оба с детских лет узнали крепостническую действительность и рано задумались о судьбе родного народа.

До Тархан время от времени доходили вести о крестьянских волнениях во многих губерниях. В 1825 году, когда Арсеньева с внуком ездила на Кавказ, было неспокойно в Пензенской, Симбирской и Нижегородской губерниях. Непосильные оброки и самоуправства приказчиков доводили крестьян до отчаяния, побеги учащались, начинались жестокие расправы с управителями. В Тамбовской губернии крестьяне жгли помещичьи усадьбы, взламывали амбары, делили господский хлеб.

В начале декабря 1825 года до Тархан дошла весть о том, что 19 ноября в Таганроге умер Александр I, потом донеслись раскаты грома с Сенатской площади. Через несколько дней было сообщено о восстании Черниговского полка на юге.

Известия о восстаниях в Петербурге и на юге должны были взволновать Е. А. Арсеньеву. Ее братья Столыпины были близки с видными руководителями заговора. Не чуждый литературных интересов, широко образованный, Д. А. Столыпин хорошо знал по военной службе П. И. Пестеля. У Александра I и его приближенных Столыпин не пользовался доверием. Об этом свидетельствует найденная в кабинете Александра I после его смерти записка, относящаяся к 1824 году, в которой Дмитрий Столыпин назван царем среди самых передовых и, по его мнению, опасных генералов.1

Через несколько дней после получения первых известий о восстании в Петербурге Е. А. Арсеньеву уведомили, что Дмитрий Алексеевич скоропостижно скончался. Его смерть совпала с арестами заговорщиков в Москве.

Незадолго до восстания, в мае 1825 года, в Петербурге умер другой брат Е. А. Арсеньевой — А. А. Столыпин. Это был один из самых близких

- 269 -

друзей М. М. Сперанского, не порывавший с ним связи даже в годы его опалы. Во время следствия по делу о декабристах Н. А. Бестужев, со слов К. Ф. Рылеева, показал, что покойный сенатор А. А. Столыпин «одобрял общество и потому верно бы действовал в нынешних обстоятельствах вместе с ним».1

Лермонтов услышал о декабрьском восстании 1825 года, когда ему было всего только одиннадцать лет. По-настоящему значение этого события он оценил, конечно, позднее, но и в отроческие годы ему были хорошо знакомы и дороги имена Пестеля, Рылеева, Грибоедова и Кюхельбекера. Через несколько лет Лермонтов выступил как идейный наследник и продолжатель декабристской поэзии.

4

Осенью 1827 года Е. А. Арсеньева переселилась с внуком в Москву, чтобы подготовить его к поступлению в Московский университетский благородный пансион. Среди других учителей в дом к Арсеньевой был приглашен кандидат университета А. З. Зиновьев, связанный через М. П. Погодина и С. П. Шевырева с кружком журнала «Московский вестник», через профессора М. Г. Павлова с журналом «Атеней» и через С. Е. Раича с журналом «Галатея». А. З. Зиновьеву удалось завоевать доверие воспитанника, мальчик стал показывать ему свои первые стихотворные опыты. «Миша учился прекрасно, — вспоминал А. З. Зиновьев, — вел себя благородно, особенные успехи оказывал в русской словесности».2

Мальчик с увлечением читал произведения Ломоносова, Державина, Дмитриева, Озерова, Батюшкова, Крылова, Жуковского, Козлова и в особенности Пушкина.

Одно время домашние уроки Лермонтову давал известный поэт, профессор Московского университета А. Ф. Мерзляков.

В часы, свободные от учебных занятий, Лермонтов совершал прогулки по Москве. После Отечественной войны и сентябрьского пожара 1812 года прошло 15 лет. Следы героического прошлого были заметны на каждом шагу.

В Кремле восстанавливалось громадное здание арсенала, взорванного маршалом Мортье. Вдоль разрушенных стен от Троицкой до Никольской башен были поставлены 875 пушек, отбитых у наполеоновской армии только в пределах России: французские, прусские, австрийские, голландские, саксонские, польские, испанские орудия.

И в сознании поэта Москва и ее Кремль прежде всего связывались с «грозой двенадцатого года». Впоследствии в поэме «Сашка» Лермонтов восклицал:

Москва, Москва!.. люблю тебя как сын,
Как русский, — сильно, пламенно и нежно!
Люблю священный блеск твоих седин
И этот Кремль зубчатый, безмятежный.
Напрасно думал чуждый властелин
С тобой, столетним русским великаном,
Померяться главою и — обманом
Тебя низвергнуть. Тщетно поражал
Тебя пришлец: ты вздрогнул — он упал!

- 270 -

Вселенная замолкла... Величавый,
Один ты жив, наследник нашей славы.
Ты жив!.. Ты жив, и каждый камень твой —
Заветное преданье поколений.

(Гл. I, строфы VII, VIII).

5

По переезде в Москву Лермонтов неоднократно бывал в московских театрах и здесь снова увидел волшебную оперу К. А. Кавоса на слова Лифанова «Князь-Невидимка», которую видел еще в шестилетнем возрасте в один из приездов с бабушкой в Москву. Повидимому, эта опера, «украшенная пантомимами, военными эволюциями, сражениями и семнадцатью превращениями» произвела на мальчика сильное впечатление. Видел также Лермонтов и волшебную оперу на либретто М. Н. Загоскина «Пан Твардовский» по сюжету, заимствованному из старинной польской легенды. Это первое крупное произведение композитора А. Н. Верстовского пользовалось у московской публики большим успехом.

Под воздействием этих театральных впечатлений возникают первые драматические замыслы Лермонтова. Самый ранний дошедший до нас его драматический опыт представляет собой начало либретто оперы, в котором намечена разработка сюжета незадолго до того напечатанной поэмы Пушкина «Цыганы». Кроме стихов Пушкина, использован также хор цыган из оперы «Пан Твардовский»: «Мы живем среди полей и лесов дремучих». Этой песней Лермонтов начал первое действие задуманной им оперы.

Обращение начинающего Лермонтова к сюжету пушкинской поэмы не случайно. В 1827—1828 годах, когда Лермонтов начинал писать, в альманахах и журналах одно за другим появлялись стихотворения и отрывки из поэм Пушкина, его романтические поэмы выходили отдельными изданиями, печатались отрывки из «Бориса Годунова», отдельными выпусками издавались главы «Евгения Онегина».

Мы не знаем точно, когда Лермонтов впервые познакомился с произведениями Пушкина. «Кавказским пленником» тогда зачитывались многие посетители Минеральных вод, и, скорее всего, именно на Кавказе в 1825 году впервые услышал Лермонтов об этой поэме. Во всяком случае, осенью 1827 года он был уже увлечен поэзией Пушкина, и с этих пор Пушкин становится для него навсегда самым любимым поэтом-учителем.

В ноябре 1827 года Лермонтов переписывает в свою заветную тетрадь «Бахчисарайский фонтан» Пушкина. Затем от простого переписывания пушкинских произведений он переходит к более или менее близкому их пересказу. Самые ранние поэмы Лермонтова — «Черкесы», «Кавказский пленник» и «Корсар» — навеяны чтением, прежде всего, южных поэм Пушкина, хотя, конечно, в этих юношеских поэмах отчетливо сказались и недавние кавказские впечатления Лермонтова.

В своей первой поэме «Черкесы» Лермонтов рассказывает о попытке черкесского князя выручить из русского плена родного брата. Такой фабулы Лермонтов не мог почерпнуть ни у Пушкина, ни у других поэтов старшего поколения. Эта фабула несомненно навеяна рассказами, слышанными на Кавказе.

Однако связь с творчеством Пушкина в этой своей первой поэме Лермонтов отчетливо сознавал и даже подчеркнул ее эпиграфом, не совсем точно воспроизводящим заключительное восьмистишие эпилога пушкинского «Кавказского пленника».

- 271 -

«Черкесы» Лермонтова посвящены победе русского оружия, победе, исторически предопределенной. Эта мысль от «Черкесов» и до «Спора» пройдет через все творчество Лермонтова. Именно она и выражена в строках Пушкина, выбранных в качестве эпиграфа к поэме. Характерно, что в предпоследней строфе «Черкесов», несмотря на ее ученическую несамостоятельность, уже звучат отклики на недавние события Отечественной войны 1812 года.

 

«Черкесы». Поэма М. Ю. Лермонтова. 1828.
Заглавный лист рукописи, рисованный Лермонтовым,
с его автографом (эпиграф из поэмы А. С. Пушкина
«Кавказский пленник»).

Вторая поэма Лермонтова «Кавказский пленник» — более самостоятельный опыт. Однако и в этой поэме Лермонтов иногда цитирует стихи из пушкинского «Кавказского пленника», пересказывает довольно значительные отрывки и развертывает повествование почти в той же последовательности, что и Пушкин. Но, сохраняя заглавие, Лермонтов как бы вступает в единоборство с учителем и по-своему рассказывает историю пленника и черкешенки.

Суровая простота пушкинского замысла была еще недоступна Лермонтову в 1828 году. Детское романтическое воображение искало более яркой, «трагической», развязки: пленника в минуту расставания с черкешенкой убивает из-за деревьев черкес, который оказывается ее отцом. Черкешенка в отчаянии бросается в горный поток. Поэма заканчивается призывом к убийце-отцу — «терзаться век».

Лермонтов сознательно отступил от Пушкина и в некоторых фабульных подробностях. Так, у Пушкина пленник в черкесском ауле одинок. Это соответствовало разочарованному характеру пушкинского пленника, «равнодушию к жизни и к ее наслаждениям».1 Лермонтову в эти годы еще не были понятны разочарованность и опустошенность пленника Пушкина. Его пленник встречается в ауле с товарищами по несчастью — другими пленниками, которые неожиданно оказываются его старыми «незабытыми друзьями». Эта черта характерна для четырнадцатилетнего поэта с его мечтами о дружбе и рано созревшим сознанием своего одиночества.

- 272 -

6

В первых своих поэмах «Черкесы» и «Кавказский пленник» Лермонтов выступил как певец Кавказа. Ближайшим его предшественником в этом отношении был Пушкин.

По меткому выражению Белинского, именно «с легкой руки Пушкина, Кавказ сделался для русских заветною страною не только широкой, раздольной воли, но и неисчерпаемой поэзии, страною кипучей жизни и смелых мечтаний! Муза Пушкина как бы освятила давно уже на деле существовавшее родство России с этим краем, купленным драгоценною кровью сынов ее и подвигами, ее героев. И Кавказ — эта колыбель поэзии Пушкина — сделался потом и колыбелью поэзии Лермонтова...» (XII, 16).

«Кавказский пленник» Пушкина знаменовал утверждение новой для русской литературы романтической поэмы и нового героя, родоначальника нескольких поколений русских дворянских интеллигентов, прогрессивно мыслящих, но отравленных опустошающим анализом, искренне стремящихся к борьбе и деятельности, но не способных ни к тому, ни к другому. Сам Пушкин писал о своем пленнике: «Я в нем хотел изобразить это равнодушие к жизни и к ее наслаждениям, эту преждевременную старость души, которые сделались отличительными чертами молодежи 19-го века» (письмо к В. П. Горчакову, октябрь — ноябрь 1822 года).1

«Кавказский пленник» Пушкина был первой в русской литературе попыткой противопоставить условному, отвлеченному герою классической поэмы — реальный характер. Отсюда открывался путь к созданию образов Алеко и Евгения Онегина. Для Лермонтова, создавшего впоследствии образы Арбенина, Мцыри, Демона, Печорина, знакомство с родоначальником всех этих героев — «Кавказским пленником» Пушкина — было событием исключительного значения. Слова Пушкина о пленнике:

И лучших дней воспоминанья
В увядшем сердце заключил

очень скоро отозвались в редакции лермонтовского «Демона» 1829 года:

Печальный демон, дух изгнанья,
Блуждал под сводом голубым,
И лучших дней воспоминанья
Чредой теснились перед ним...2

Еще большее значение для Лермонтова имели следующие стихи «Кавказского пленника» Пушкина:

Таил в молчаньи он глубоком
Движенья сердца своего,
И на челе его высоком
Не изменилось ничего...3

Эти стихи Лермонтов запомнил на всю жизнь; в окончательной редакции «Демона» они зазвучали с новой силой:

Презрительным окинул оком
Творенье бога своего,
И на челе его высоком
Не отразилось ничего.

           (Часть I, строфа III).

- 273 -

От романтического «Кавказского пленника» Пушкина начался путь, который привел Лермонтова к реалистическому «Герою нашего времени», к «Бэле», где тема «Кавказского пленника» была разработана еще раз уже совершенно по-новому и где Лермонтов не только преодолел влияние своего великого учителя, но и стал рядом с ним в истории нашей литературы.

7

Московский университетский благородный пансион, основанный еще во второй половине XVIII века, был одним из лучших учебных заведений в России того времени. Здесь воспитывались Д. И. Фонвизин, В. А. Жуковский, А. И. Тургенев, А. С. Грибоедов, В. Ф. Одоевский. Многие деятели русской науки и литературы вышли из стен этого пансиона.

В пансионе была еще свежа память о некоторых декабристах, воспитывавшихся в его стенах.

С первых же месяцев царствования Николая I Университетский пансион, даже в большей степени, чем сам Московский университет, привлек пристальное и недоброжелательное внимание царя.

Однако в дворянских кругах, в том числе в семействах Столыпиных и Арсеньевых, Московский университетский пансион попрежнему пользовался репутацией прекрасного учебного заведения. Вот почему Е. А. Арсеньева 1 сентября 1828 года определила своего внука именно в Университетский пансион.

Лермонтов был подготовлен настолько серьезно, что его смогли зачислить в четвертый класс. Преподавание в пансионе было поставлено достаточно основательно. В старших классах читали почти исключительно профессора университета. В их числе, кроме М. Г. Павлова, следует назвать Д. М. Перевощикова — крупного математика и астронома, а также законоведа Н. Н. Сандунова — известного драматурга, переводчика шиллеровских «Разбойников».

Талантливый ученик профессора М. Г. Павлова, М. А. Максимович читал в пансионе естественную историю. Любитель устной народной поэзии, Максимович в 1827 году выпустил в свет сборник украинских песен.

Таким же знатоком народного творчества, в особенности русского народного стиха, был Д. Н. Дубенский, который преподавал в пансионе русский и латинский языки. В 1828 году вышел его «Опыт о народном русском стихосложении», труд, проникнутый горячей любовью к народной поэзии.

В старшем классе теорию изящных искусств и русскую словесность читал профессор А. Ф. Мерзляков. Это был известный поэт, переводчик античных авторов, убежденный сторонник литературного классицизма. По приглашению Е. А. Арсеньевой Мерзляков давал Лермонтову частные уроки. Мерзляков благосклонно отнесся к первым поэтическим опытам своего воспитанника. Лермонтова раздражало, что Мерзляков, отдавая должное поэтическому дарованию Пушкина, все же не мог признать многих его произведений. Товарищ Лермонтова по пансиону А. М. Миклашевский рассказывает: «Живо помню, как на лекциях русской словесности заслуженный профессор Мерзляков принес к нам в класс только что вышедшее стихотворение Пушкина:

Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя...

            и проч.

- 274 -

и как он, древний классик, разбирая это стихотворение, критиковал его, находя все уподобления невозможными, неестественными, и как все это бесило тогда Лермонтова. Я не помню, конечно, какое именно стихотворение представил Лермонтов Мерзлякову; но чрез несколько дней возвращая все наши сочинения на заданные им темы, он, возвращая стихи Лермонтову, хотя и похвалил их, но прибавил только: „молодо, зелено“, какой, впрочем, аттестации почти все наши сочинения удостоивались».1

Упражнениями в практической словесности руководил С. Е. Раич, поэт и переводчик, знаток античной и итальянской поэзии. В молодости он примыкал к декабристскому движению, до 1821 года даже состоял членом Союза благоденствия, но потом отошел от политической деятельности и всецело занялся литературой. В конце 20-х годов Раич был довольно известным литератором. В 1828 году в его переводе вышли в свет четыре части «Освобожденного Иерусалима» Торквато Тассо. В годы учения Лермонтова в Университетском пансионе Раич жил в помещении пансионской библиотеки, и здесь по субботам, после классных занятий, у него собирались юные члены «Общества любителей российской словесности». Постоянным участником этих собраний был и Лермонтов. Раич подвергал разбору и критике прочитанное, а затем выступал сам с переводами из латинских и итальянских авторов. По совету Раича, Лермонтов еще в пансионские годы перевел и переделал несколько стихотворений и баллад Шиллера: «Перчатка», «К Нине», «Встреча», «Дитя в люльке», «Над морем красавица-дева сидит», «Делись со мною тем, что знаешь», а также отрывок «Три ведьмы» из шекспировского «Макбета» в переделке того же Шиллера.

Однако углубленное изучение богатств мировой литературы не отрывало молодого Лермонтова от окружавшей действительности. Русская жизнь, родная национальная тематика все больше и больше овладевают его творческим воображением; так возникают «Песня», «Романс», «Два сокола», «Грузинская песня». В «Русской мелодии» Лермонтова уже в 1829 году появляется образ народного певца:

Так, перед праздною толпой
И с балалайкою народной
Сидит в тени певец простой
И бескорыстный и свободный!..

Лермонтов живо откликался на всякое проявление искренних дружеских чувств, и теме дружбы и дружеской верности в его пансионской лирике уделено большое место. Таково, например, стихотворение «Я пробегал страны России...», обращенное к Д. Д. Дурнову.

Показательно сходство этого стихотворения с первыми стихами посвящения к поэме Рылеева «Войнаровский» (к А. А. Бестужеву).

Послание Лермонтова написано менее архаистическим языком, поэт прямо говорит о России, не прибегая к иносказательному упоминанию «Аравии», иначе раскрывает свои чувства и думы, но по развитию мысли о большой идейной дружбе стихотворение Лермонтова восходит к культу дружбы в декабристской поэзии и прежде всего к упомянутым стихам Рылеева. Конечно, это стихотворение молодого Лермонтова еще не поднимается до высокого гражданского пафоса послания молодого Пушкина «К Чаадаеву» («Любви, надежды, тихой славы»), но оно продолжает традицию дружеских посланий декабристской поэзии, и этим обусловлено его внешнее сходство со стихами поэта-декабриста Рылеева.

- 275 -

Творчество Рылеева было хорошо знакомо воспитанникам Университетского пансиона. Его поэзия, так же как и поэзия Пушкина, оказывала большое влияние на развитие политических и литературных интересов Лермонтова и его сотоварищей по пансиону. О круге чтения воспитанников пансиона рассказывает в своих воспоминаниях Д. А. Милютин: «Преобладающею стороною наших учебных занятий была русская словесность. Московский университетский пансион сохранил с прежних времен направление так сказать литературное. Начальство поощряло занятия воспитанников сочинениями и переводами вне обязательных классных работ. В высших классах ученики много читали и были довольно знакомы с тогдашнею русскою литературой — тогда еще очень необширною. Мы зачитывались переводами исторических романов Вальтер Скотта, новыми романами Загоскина, бредили романтическою школою того времени, знали наизусть многие из лучших произведений наших поэтов. Например, я знал твердо целые поэмы Пушкина, Жуковского, Козлова, Рылеева („Войнаровский“)».1

 

«Кавказский пленник». Автограф М. Ю. Лермонтова. Первая страница рукописи
с автоиллюстрацией на фронтисписе. 1828.

После разгрома декабрьского восстания самое упоминание имен декабристов в печати стало невозможно. Правда, друзьям писателей-декабристов удавалось иногда, начиная с 1827 года, анонимно публиковать их произведения. Так, одна глава повести в стихах А. А. Бестужева «Андрей, князь Переяславский» была издана отдельной брошюрой в 1828 году в Москве. Ряд произведений А. И. Одоевского появился сразу в нескольких изданиях в 1830 году. Стихи Рылеева печатались в «Северных цветах на 1828 год» и в «Альбоме северных муз» 1828 года. Все эти издания,

- 276 -

так же как и утаенные имена опальных авторов, были хорошо известны пансионской молодежи. Но с декабристской литературой молодежь знакомилась, главным образом, в списках. Можно с уверенностью утверждать, что Лермонтову-пансионеру творчество Бестужева-Марлинского, А. И. Одоевского и Рылеева было хорошо знакомо. Среди многих, запомнившихся Лермонтову стихов поэтов-декабристов следует с определенностью назвать стих «Белеет парус одинокий» из поэмы Бестужева-Марлинского «Андрей, князь Переяславский». Прошло три года, и эта строка Бестужева по-новому зазвучала в мятежном стихотворении Лермонтова «Парус».

Русское дворянское общество в своем отношении к декабристам не было чем-то единым. Многие дворяне, даже и сочувствовавшие в прошлом движению дворянских революционеров, после 14 декабря 1825 года примирились с самодержавием Николая I. Но среди передовой учащейся молодежи, а в особенности в университетских кругах, где большое влияние имела разночинская молодежь, зарождается и развивается настоящий культ декабристов, возникают тайные кружки, например, братьев Критских в 1826—1827 годы, Сунгурова в 1830—1831 годы. К этой передовой дворянской молодежи и принадлежали молодые Герцен, Огарев и Лермонтов.

Н. П. Огарев вспоминал в стихотворении «Памяти Рылеева», какое влияние оказали декабристы на его поколение и, в особенности, как много значила поэзия Рылеева для его сверстников, родившихся в годы Отечественной войны:

Мы были отроки. В то время
Шло стройной поступью бойцов —
Могучих деятелей племя,
И сеяло благое семя
На почву юную умов.

Везде шепталися. Тетради
Ходили в списках по рукам:
Мы, дети, с робостью во взгляде,
Звучащий стих свободы ради,
Таясь, твердили по ночам.
Бунт, вспыхнув, замер. Казнь проснулась.
Вот пять повешенных людей...
В нас сердце молча содрогнулось,
Но мысль живая встрепенулась
И путь означен жизни всей.

Рылеев мне был первым светом...
Отец! по духу мне родной —
Твое названье в мире этом
Мне стало доблестным заветом
И путеводною звездой.1

И Лермонтову с его ближайшими друзьями по Университетскому пансиону были дороги «доблестные заветы» декабристов; «путеводная звезда» творчества Рылеева, так же как Герцену и Огареву, светила и ему во все сгущающемся мраке николаевской реакции.

Списка запрещенных стихов Пушкина и поэтов-декабристов обращались не только среди пансионеров, но и среди некоторых преподавателей пансиона. Так, незадолго до поступления Лермонтова в Университетский пансион, там служил в качестве одного из надзирателей и библиотекарей кандидат университета А. Ф. Леопольдов. В 1826 году он был привлечен к следствию по делу о распространении запрещенных цензурой стихов из

- 277 -

элегии Пушкина «Андрей Шенье в темнице», которые были истолкованы как стихи на 14 декабря 1825 года. Лермонтов уже не застал в пансионе Леопольдова, но слышал о его деле не только в пансионе, но и в семействе Вадковских, на даче у которых летом 1826 года Леопольдов жил вместе с племянником Вадковского — прапорщиком лейб-гвардии пионерского батальона Л. А. Молчановым, также привлеченным к следствию по этому делу. С третьим обвиняемым по делу о распространении недозволенных стихов Пушкина, штабс-капитаном конно-егерского полка А. И. Алексеевым, Лермонтов встречался у своей приятельницы и дальней родственницы А. М. Верещагиной. По окончании следствия, просидев более полугода под арестом, А. И. Алексеев в 1830 году жил в Москве под надзором полиции.

При Московском университетском пансионе еще с конца XVIII в. издавался ряд альманахов, в которых публиковались литературные опыты воспитанников. Последним из них, по времени, был альманах «Каллиопа» (1815—1817 и 1820).

В 1828 году М. Г. Павлов предполагал возобновить издание «Каллиопы». Для этого издания он взял у 14-летнего Лермонтова не дошедшее до нас его произведение «Геркулес и Прометей». Как раз в это время Лермонтов вместе со своими приятелями А. П. Шан-Гиреем и Н. Г. Давыдовым, приехавшими к Арсеньевой из Тархан, издавал домашний рукописный журнал «Утренняя заря». Здесь была помещена известная нам только по заглавию поэма Лермонтова «Индианка».

Однако возобновить издание «Каллиопы» М. Г. Павлову не удалось. Впрочем, особой надобности в издании специального пансионного журнала действительно не было. Журналы М. Г. Павлова «Атеней» и С. Е. Раича «Галатея» охотно предоставляли свои страницы молодым авторам-воспитанникам пансиона. Так, в «Атенее» 1830 года было напечатано стихотворение Лермонтова «Весна». Печатались произведения пансионеров и в «Дамском журнале» Шаликова.

Кроме того, через С. Е. Раича и А. З. Зиновьева литературная общественность пансиона была связана с кругом «Московского вестника».1

Однако воспитанники пансиона едва ли не в большей степени увлекались собственными рукописными журналами. Известно, что в 1829—1830 годы в пансионе издавались по крайней мере четыре рукописных журнала: «Арион», «Улей», «Пчелка» и «Маяк».

В. С. Межевич, еще при жизни Лермонтова, в 1840 году в «Северной пчеле» вспоминал о том, как «воспитанники Благородного пансиона... издавали журналы, разумеется для своего круга, и рукописные». Из этих «детских журналов» В. С. Межевич впервые узнал имя Лермонтова, которое случалось ему «встречать под стихотворениями, запечатленными живым поэтическим чувством, и нередко зрелостию мысли не по летам».

«Не могу вспомнить теперь первых опытов Лермонтова, — писал Межевич, — но кажется, что ему принадлежат читанные мною отрывки из поэмы Томаса Мура „Лалла Рук“ и переводы некоторых мелодий того же поэта (из них я очень помню одну, под названием „Выстрел“)».2

По всей вероятности, Межевич вспоминал о стихотворении Лермонтова «Ты помнишь ли, как мы с тобой прощались позднею порою». Если это так, то этот стихотворный перевод Лермонтова из Мура, обычно датируемый 1841 годом, следует отнести к 1829—1830 году, признав, что уже

- 278 -

в пансионе Лермонтов в полной мере овладел мастерством стихотворного перевода.

В марте 1830 года пансион посетил Николай I. С первых же дней своего царствования он был предубежден против пансиона, считая его рассадником вольномыслия, очагом либерализма. Посещение пансиона произвело на царя неблагоприятное впечатление. Николай I остался недоволен независимостью воспитанников и чрезмерной гуманностью педагогов. 29 марта последовал высочайший указ о преобразовании пансиона в гимназию. Вместе с рядом воспитанников старшего класса Лермонтов не захотел продолжать обучение в казенной гимназии и ушел из пансиона.

Зашла было речь о продолжении образования за границею, но затем Лермонтов решил готовиться к экзамену в Московский университет.

8

В эти годы молодой Лермонтов с увлечением читает не только русских писателей конца XVIII — начала XIX века, но и произведения крупнейших корифеев западноевропейских литератур.

В 1830 году Лермонтов прочел только что вышедшую книгу Томаса Мура о жизни Байрона, где впервые были опубликованы письма и дневники английского поэта. В юношеских записях Лермонтов не раз упоминает имя Байрона.

Для декабристов, как и для Пушкина, а вслед за ними и для юного Лермонтова, Байрон был, прежде всего, могучим и неукротимым борцом против торжествующей реакции, «гражданином грядущих поколений». В своих поэмах Байрон утверждал образ гордого мятежника, ниспровергающего моральные устои патриархально-феодального общества. Такое содержание романтической поэмы стало возможным только после победы французской буржуазной революции. Молодая буржуазия, пришедшая на смену феодальному обществу, утверждала новые идеалы, новые права и новые нормы поведения. В этих условиях ранний буржуазный индивидуализм имел прогрессивное значение.

Однако при всем своем интересе к Байрону и его творчеству Лермонтов, подобно Пушкину, отчетливо сознавал свою самобытность и тесную связь с русской действительностью. Уже в 1832 году он писал:

Нет, я  не  Байрон, я  другой,
Еще неведомый  избранник,
Как он  гонимый  миром странник,
Но только с  русскою  душой.

     («Нет я не Байрон, я другой...»).

Лермонтов прекрасно знал французскую, английскую и немецкую литературы, но признавался, что в русских народных сказках он находил «больше поэзии, чем во всей французской словесности».

В пору пребывания в Университетском пансионе, а затем и в самом университете, Лермонтов вошел не только в круг литературных, но и театральных интересов передовой дворянской молодежи. Громадным успехом среди молодежи пользовались драмы и трагедии Шиллера и Шекспира. «Разбойники», «Дон-Карлос» и «Коварство и любовь» Шиллера, а также «Отелло» и «Гамлет» Шекспира шли в изуродованном театральною цензурою виде. Тем не менее замечательные русские актеры, и среди них прежде всего П. С. Мочалов и М. С. Щепкин, даже в эти искалеченные тексты

- 279 -

трагедий Шекспира и Шиллера вкладывали так много благородных дум и пылких чувств, что передовая русская молодежь слышала и видела в их ролях выражение своих стремлений и своих переживаний.

«Предсказание». Автограф М. Ю. Лермонтова. 1830.

«Из трагедий Шиллера, — вспоминал А. Д. Галахов, — Мочалову особенно приходилось по душе „Коварство и любовь“; а он, своей страстной игрой, заставил и москвичей полюбить ее. Я помню, как он исполнял роль Фердинанда в поре своей молодости, искренний пыл которой обнаруживался и в сценах нежной любви, и в сцене отчаянной ревности. Мы, студенты, знали почти наизусть всю эту роль, особенно в последнем акте...».1

Вольнолюбивые идеи Шиллера перекликались с освободительными стремлениями русской передовой молодежи. Те, кто ненавидел крепостнический режим и самодержавие Николая I, слышали в пламенных тирадах шиллеровских героев выражение своего собственного общественного протеста; благородный разбойник Карл Моор в исполнении Мочалова превращался в борца за свободу.

- 280 -

«Шиллер был необыкновенно по плечу нашему студенту, — писал А. И. Герцен. — Поза и Макс, Карл Моор и Фердинанд, студенты, разбойники-студенты — все это протест первого рассвета, первого негодования».1 В автобиографических «Записках одного молодого человека» в главе «Юность» Герцен восклицал: «Шиллер! Благословляю тебя, тебе обязан я святыми минутами начальной юности! Сколько слез лилось из глаз моих на твои поэмы! Какой алтарь я воздвигнул тебе в душе моей!..».2

Подобно Герцену и Белинскому, юный Лермонтов воспринимал драматургию Шиллера в исполнении Мочалова как выражение идей воинствующего романтического гуманизма. Эти идеи в условиях русской крепостнической действительности приобретали особую направленность и силу. И вполне понятно, что именно этими театральными впечатлениями во многом определялось направление творческих исканий Лермонтова в последний год пребывания его в пансионе и в первый год после поступления в Московский университет. Наряду с большим числом стихотворений, представляющих собой нечто вроде лирического дневника, Лермонтов записывает в своих тетрадях ряд планов трагедий, драм и драматических поэм. Тут и разбойничья, типичная для романтизма тема и замыслы исторических трагедий о Ма́рии (из Плутарха), о Мстиславе Черном и т. д. Эти замыслы сменяют друг друга так быстро, что Лермонтов успевает только конспективно их записывать.

Летом 1830 года Лермонтов приступил к работе над пятиактной стихотворной трагедией «Испанцы». Это — первое законченное драматическое произведение Лермонтова.

Действие трагедии происходит в Кастилии в XVI веке. «То было время, — по определению Карла Маркса, — когда Васко-Нуньес Бальбоа водрузил знамя Кастилии на берегах Дариена, Кортес — в Мексике, Писарро — в Перу; то было время, когда влияние Испании безраздельно господствовало в Европе, когда пылкое воображение иберийцев ослепляли блестящие видения Эльдорадо, рыцарских подвигов и всемирной монархии. Свобода Испании исчезала... но вокруг лились потоки золота, звенели мечи, и зловеще горело зарево костров инквизиции».3

Для России Испания давно не была такой уж экзотической страной. С XVIII века между ними устанавливаются регулярные дипломатические и торговые сношения. Наряду с этим в России из года в год растет знакомство с жизнью Испании и с классической испанской литературой, главным образом при посредстве переводов и переделок с французского. Так, русское общество знакомится не только с Испанией «ночных серенад, любовных интриг и „кинжальных страстей“», но и с Испанией «суеверия, деспотизма и религиозного гнета».4

Рост революционных настроений в России в годы, предшествовавшие восстанию декабристов, вызвал в передовом русском обществе сочувственный интерес к борьбе испанских патриотов против интервенции Наполеона, а затем к событиям буржуазно-либеральной революции начала 20-х годов. Будущие декабристы с глубоким восхищением относились к испанскому революционеру Риэго, который в 1820 году поднял восстание против Фердинанда VII, а в 1823 году был предательски захвачен и повешен.

- 281 -

Именем Риэго Рылеев закончил свое стихотворение «Гражданин»; на смерть Риэго откликнулся Пушкин.

Когда в 1830 году Лермонтов писал свою трагедию, буржуазная революция в Испании была уже разгромлена. От былых революционных надежд в Испании, как и в России, не оставалось и следа. Вот почему обличительные монологи молодого героя лермонтовской трагедии, разоблачающие продажность испанского суда и церкви, в известной степени были направлены не только против Испании XVI века, но и против современной Лермонтову реакционной Испании Фердинанда VII. Передовая русская дворянская и разночинная молодежь начала 30-х годов, вслед за поколением декабристов, относилась к Фердинанду VII резко отрицательно, нередко сравнивая его с русскими самодержцами Александром I и Николаем I.

Вряд ли следует искать в «Испанцах» Лермонтова прямых намеков на определенные события современной поэту русской действительности. Но, несомненно, общая идейная направленность этой трагедии, страстные разоблачения социального неравенства, национальной розни, высокомерия и алчности «благородного дворянства» и духовенства в условиях николаевской России приобретали злободневный политический характер.

В 1830 году, кроме трагедии «Испанцы», Лермонтов пишет поэмы «Две невольницы» и «Исповедь». Героиня первой поэмы — одна из невольниц цареградского гарема — испанка Гюльнара:

С улыбкой гордости ревнивой
Она гитару вновь берет,
И песнь Испании счастливой
С какой-то дикостью поет...

Действие «Исповеди» происходит в Испании, поэма открывается испанским пейзажем.

По сравнению с поэмой «Две невольницы», в значительной мере воспроизводящей сюжет пушкинского «Бахчисарайского фонтана», и далеко еще незрелой «Исповедью», в какой-то степени предвосхищающей «Боярина Оршу» и «Мцыри», первая романтическая трагедия Лермонтова «Испанцы» свидетельствует о значительной самостоятельности молодого драматурга. Существенно отметить, что герой «Испанцев» Фернандо, в отличие от многих романтических героев, — безвестный плебей, приемыш. Его честь — честь благородной души, а не благородного происхождения:

Поверьте, благородство не в бумагах,
А в сердце...

Напряженность романтического сюжета усиливает социально-политическую остроту обличительных монологов Фернандо. Выразительно звучит его реплика о суде в Испании:

...где суд в Испании?
Есть сборище разбойников!..

Высоким пафосом гражданской поэзии исполнена речь Фернандо о продажном и развращенном испанском обществе:

У них и рай и ад, всё на весах,
И деньги сей земли владеют счастьем неба,
И люди заставляют демонов краснеть,
Коварством и любовью к злу!..
У них отец торгует дочерьми,
Жена торгует мужем и собою,
Король народом, а народ свободой...

(Действие 2, сцена 2).

- 282 -

Резко и саркастически высмеивает Лермонтов социальные предрассудки знати. Для общественно-политических взглядов молодого поэта в особенности характерна демократическая идея социального равенства. Об этом говорит Фернандо:

...каждый день
Я чувствовать был должен, что рожден
Я в низком состояньи, что обязан
Всем, всем тому, кого душою выше.

В трагедии Лермонтова есть еще одна особенность, которая характерна именно для русского поэта, преемника Пушкина. «Что развивается в трагедии? какая цель ее? Человек и народ»,1 — писал Пушкин. В пушкинском «Борисе Годунове» главное действующее лицо — народ. В этом Пушкин пошел значительно дальше всех своих предшественников и современников.

Лермонтов вводит в свою романтическую трагедию отдельные сцены, где народ высказывает свое мнение о событиях, причем это мнение разделяется и автором. Испанский народ не одобряет религиозного изуверства, преследований евреев, осуждает инквизицию.

Конечно, в этой ранней лермонтовской трагедии народ еще не является решающей действующей силой, он скорее подобен хору древних греческих трагедий. Однако пройдет несколько лет, и в первом историческом прозаическом произведении Лермонтова, романе о Пугачевском восстании, получившем по имени его героя название «Вадим», появится народ как главное действующее лицо, как движущая сила истории.

Трагедия «Испанцы» обнаруживает юного, но уже сильного мастера. При известной наивности отдельных сцен и риторичности некоторых монологов пьеса написана достаточно ярко; она богата событиями, сцены сменяются, резко контрастируя одна с другой: так, сцена кутежа наемных убийц иезуита Соррини сменяется разговором кроткой Ноэми с ее няней Сарой. В этой первой драме Лермонтова нет еще глубокого раскрытия характеров и их развития. И все же нельзя сказать, что характеры даны одноцветно, что в «Испанцах» показаны лишь «люди одной страсти, одного порока». Дон Алварец — горд и вспыльчив, но он горячо любит свою дочь, а в глубине души любит и выгнанного им юношу. Корыстолюбивая мачеха Эмилии, донна Мария, предав несчастную девушку иезуиту Соррини, испытывает жестокие мучения совести. Только Соррини — законченный злодей, но и им руководят различные страсти — он корыстолюбив, лицемерен, мстителен, сластолюбив.

Сам Фернандо — прототип будущего героя Лермонтова — мятежного, отверженного обществом изгнанника. Чистый духом и горячий сердцем, полный любви к людям и добру, пылкий Фернандо отвергнут лживым и лицемерным дворянским обществом. И сам он отрекается от этого общества, от жестокой церкви, от бога. В образе Фернандо, в его речах уже проступают черты будущих мятежных изгнанников Лермонтова — Арсения («Боярин Орша»), Мцыри, Демона.

9

Лермонтов не долго мог удовлетворяться романтическими сюжетами, построенными на иноземном материале. Суровая русская действительность все больше приковывала его внимание. В 1830 году Лермонтов записывает

- 283 -

«сюжет трагедии»: «Молодой человек в России, который не дворянского происхождения, отвергаем обществом, любовью, унижаем начальниками. (Он был из поповичей или из мещан, учился в университете и вояжировал на казенный счет). — Он застреливается» (IV, 402).

Сюжет этот весьма близок к сюжету драмы «Дмитрий Калинин», написанной в том же году молодым Белинским. Сходство этих драматических замыслов объясняется, конечно, тем, что Лермонтов и Белинский с детских лет наблюдали один и тот же круг явлений русской действительности. Возможно, что в основе неосуществленного замысла Лермонтова и драмы Белинского лежит одна и та же трагическая история, о которой они оба узнали из какого-то общего источника. Ведь отроческие годы Белинского прошли в небольшом городке Чембаре, отстоящем от Тархан всего в 16 верстах.

Лермонтов не осуществил замысла трагедии о молодом человеке «не дворянского происхождения». Но вскоре после окончания «Испанцев», а может быть и параллельно с ними, он приступает к работе над прозаической драмой в пяти действиях из современной ему русской жизни: «Menschen und Leidenschaften» («Люди и страсти»). Драматургия Шиллера, в которой передовая русская молодежь видела в те годы выражение созвучных дум и чувств, сказалась в заглавии этой второй пьесы Лермонтова. Однако самое существенное в этой пьесе — не ее немецкое заглавие, а обращение молодого Лермонтова к современной ему русской жизни и страстный протест против крепостничества. Создавая свою вторую драму на материале, смело выхваченном из самой обычной среднерусской поместной жизни, и не замыкаясь в узкие автобиографические рамки, Лермонтов решительно вступал на путь широких социальных обобщений.

Несмотря на незрелость и крупные художественные недостатки драмы «Люди и страсти», Лермонтову удалось показать в ней трагическую судьбу героя как результат общественных противоречий. В этом мире социального зла и несправедливости Юрий Волин не видит для себя иного выхода, кроме смерти. Но самоубийство героя, не имеющего положительной программы, лишенного определенной, ясно осознанной цели и, вместе с тем, не желающего мириться с окружающим его злом, Лермонтов трактует как последнее проявление его протеста против общества.

Социальная обусловленность видна в действиях и других персонажей драмы, таких, как жестокая, лицемерная и властная помещица Громова, или ее ключница Дарья, вконец развращенная крепостническими отношениями. Сцены, рисующие быт крепостнической усадьбы, отличаются выразительным просторечием и полны обличительного пафоса:

«Марфа Ив. Как ты смела, Дашка, выдать на кухню нынешний день 2 курицы — и без моего спросу? — а? — отвечай!

«Дарья. Виновата... я знала, матушка, что две-то много; да некогда было вашей милости доложить...

«Марфа Ив. Как, дура, скотина — две много... да нам есть нечего будет — ты меня эдак пожалуй с голоду уморишь — да знаешь ли, что я тебе сейчас вот при себе велю надавать пощечин...

«Дарья (кланяясь). Ваша власть, сударыня — что угодно — мы ваши рабы...». (Действие 2, явление 1).

Обществу жестоких, лицемерных, корыстных крепостников противостоит Юрий Волин, в какой-то мере выражающий чувства и мысли самого Лермонтова.

В начале драмы Юрий предстает перед нами утратившим веру в людей и добро. Он говорит Заруцкому: «Я не тот Юрий, которого ты знал

- 284 -

прежде,.. у которого при одном названии свободы сердце вздрагивало... — того юношу давным-давно похоронили». Он туманно рассказывает своему другу о причинах своего разочарования: «Любовь мою к свободе человечества почитали вольнодумством» (IV, 130—131).

Несмотря на свою романтическую фразеологию, Юрий Волин — не традиционный романтический бунтарь. Его возмущает не столько «злодейство» отдельных людей, сколько весь уклад жизни, общественный порядок. В соответствии с этим, драма Лермонтова строится не на злодейских страстях, не на столкновениях характеров, а на раскрытии общественных нравов и отношений. Характерная для всей лермонтовской драматургии злобная и подлая интрига против благородного героя, доводящая до самоубийства Юрия Волина, порождена в этой драме не столько страстями, сколько столкновениями житейских денежных интересов.

Если сопоставить драму «Люди и страсти» с лирикой юного Лермонтова, то создается впечатление, что в речах Юрия поэт как бы подводит итог своих лирических размышлений о русской действительности и о своем отношении к ней. Монологи Юрия напоминают лермонтовскую лирику 1830 года не только по своему идейному содержанию, но и всем своим складом, оборотами, обилием патетических метафор и сравнений, вплоть до прямой перефразировки. Так, в предсмертном монологе Юрия слова «об смерти моей, верно, больше будут радоваться, нежели о рождении моем» (IV, 178) повторяют заключительные строки стихотворения «Одиночество» (1830):

...И будут (я уверен в том)
О смерти больше веселиться,
Чем о рождении моем...

«Люди и страсти» — драма автобиографическая. В ней отразилась многолетняя распря между Елизаветой Алексеевной Арсеньевой и Юрием Петровичем Лермонтовым.

10

В предисловии к своей третьей драме «Странный человек» (1831) Лермонтов писал: «Я решился изложить драматически происшествие истинное, которое долго беспокоило меня, и всю жизнь, может быть, занимать не перестанет. Лица, изображенные мною, все взяты с природы; и я желал бы, чтоб они были узнаны, — тогда раскаяние, верно, посетит души тех людей...» (IV, 183).

Это происшествие — все та же семейная распря, но взятая в несколько ином аспекте. Действие пьесы перенесено из поместья в Москву; в основу сюжета взят не раздор между отцом и бабушкой, а отношения между отцом и матерью, как они могли бы сложиться, если бы мать осталась жива.

Повидимому, незадолго до начала работы над новой драмой, Лермонтов узнал что-то очень важное из истории отношений отца и матери. Эти новые, ранее ему не известные сведения, коренным образом изменили его отношение к отцу. Если год назад в драме «Люди и страсти» Лермонтов был склонен оправдывать Юрия Петровича и виновницей семейной распри представлял бабушку, то теперь он изобразил Юрия Петровича в лице Павла Григорьевича Арбенина — бессердечным деспотом, черствым эгоистом. В центре драмы его сын — талантливый молодой поэт Владимир Арбенин — жертва жестокой семейной вражды — и его несчастная мать Мария Дмитриевна, напоминающая мать поэта — Марию Михайловну.

- 285 -

Вместе с тем в драме отразилось увлечение Лермонтова Натальей Федоровной Ивановой, дочерью известного московского драматурга Ф. Ф. Иванова. Лермонтов изобразил ее под именем Натальи Федоровны Загорскиной, девушки, которая сначала любила Владимира Арбенина, а затем изменила ему и вышла замуж за его друга, Дмитрия Белинского.1

«Странный человек». Обложка рукописи М. Ю. Лермонтова. 1831.

Впечатление «документальности» событий драмы Лермонтов усилил тем, что точно датировал каждую из 13 сцен пьесы. Действие драмы происходит между, 26 августа 1830 года и 12 мая 1831 года.

Но семейная и личная драма героя — бездушное поведение отца, смерть матери, измена девушки, предательское поведение друга, словом все, что доводит Владимира Арбенина до самоубийства, — все это лишь внешние обстоятельства драмы. Подлинное содержание пьесы, как и в драме «Люди и страсти», — столкновение глубоко чувствующего юноши-поэта с низким и бездушным светским обществом, которое не может понять человека, возвышающегося над ним. Лермонтов говорит в предисловии: «Справедливо ли описано у меня общество? — не знаю! По крайней мере оно всегда останется для меня собранием людей — бесчувственных, самолюбивых в высшей степени, и полных зависти к тем, в душе которых сохраняется хотя малейшая искра небесного огня!..» (IV, 183).

Всеми участниками драмы, кроме Владимира, руководят мелкие страсти, низкие чувства, ничтожные житейские расчеты. Таков и отец Владимира, Павел Григорьевич Арбенин, таковы друг его Дмитрий Белинский и княжна Софья, которая из любви к Арбенину предпринимает низкую интригу против Наташи Загорскиной; такова и сама Наташа, поверхностная и бесхарактерная светская барышня, которая сама перед собой оправдывает свою измену тем, что Арбенин не похож на других людей ее общества: «...какой несносный характер, какой злой ум и какое печальное всегда воображенье. Боже мой! да такой человек в одну неделю тоску нагонит. Есть многие, которые не меньше его чувствуют, а веселы» (IV, 226).

В образе Владимира Лермонтов создает, в значительной мере, психологический автопортрет, проявляя исключительную точность самопонимания.

- 286 -

Кроме непосредственных высказываний о себе самого Владимира, в пьесе даны отзывы о нем Дмитрия Белинского, Натальи Загорскиной и третьего гостя на вечере в доме графа.

Вот что говорит о Владимире третий гость: «Впрочем, если он и показывался иногда веселым, то это была только личина. Как видно из его бумаг и поступков, он имел характер пылкий, душу беспокойную, и какая-то глубокая печаль от самого детства его терзала. Бог знает, отчего она произошла! Его сердце созрело прежде ума; он узнал дурную сторону света, когда еще не мог остеречься от его нападений, ни равнодушно переносить их. Его насмешки не дышали веселостию; в них видна была горькая досада против всего человечества! Правда — были минуты, когда он предавался всей доброте своей. Обида, малейшая, — приводила его в бешенство, особливо когда трогала самолюбие. У него нашли множество тетрадей, где отпечаталось все его сердце; там стихи и проза, есть глубокие мысли и огненные чувства! — Я уверен, что если б страсти не разрушили его так скоро, то он мог бы сделаться одним из лучших наших писателей» (IV, 244).

Сам Владимир говорит о себе: «...я не создан для людей: я для них слишком горд, они для меня — слишком подлы» (IV, 207). Противопоставление себя дворянскому обществу, осуждение так называемого света — постоянная тема переписки и лирики Лермонтова тех лет. Начало одного из таких стихотворений, озаглавленного «1831-го июня 11 дня», Лермонтов включил в текст драмы, где оно дано среди других стихотворений, будто бы написанных Владимиром Арбениным.

Лермонтов определил в подзаголовке к «Странному человеку» жанр этого произведения как «романтическую драму». Монологи Владимира Арбенина, действительно, часто напоминают патетические речи героев романтического склада, но не они определяют стиль драмы. Наряду с романтическими речами героя-протестанта, в еще большей степени, чем в драме «Люди и страсти», Лермонтов вводит бытовые разговорные сцены из обыденной жизни.

В «Странном человеке» Лермонтов широко пользуется резким, контрастным столкновением лиц и чередованием сцен. Перипетии семейной драмы Владимира Арбенина чередуются со сценами светского веселья; вслед за сценой, раскрывающей холодное бездушие отца Арбенина, следует сцена смерти матери; наконец сцену развлечений светской молодежи сменяет разговор Белинского и Арбенина с крепостным — крестьянином-ходоком из деревни, который умоляет Белинского выкупить крестьян от бесчеловечной помещицы. Смена этих сцен раскрывает острейшие социальные противоречия эпохи. Разговор Белинского с мужиком — одно из самых сильных и правдивых в русской литературе 30-х годов изображений крепостнических отношений:

«Мужик. Раз как-то барыне донесли, что дескать, „Федька дурно про тебя говорит и хочет в городе жаловаться!“. А Федька мужик был славной; вот она и приказала руку ему вывёртывать на станке... а управитель был на него сердит. Как повели его на барский двор, дети кричали, жена плакала... вот стали руки вывёртывать. „Господин управитель!“ сказал Федька „что я тебе сделал? ведь ты меня губишь!“ — Вздор! сказал управитель. Да вывёртывали да ломали... Федька и стал безрукой. На печке так и лежит да клянет свое рожденье.

«Белинский. Да что, в самом деле, кто-нибудь из соседей, или исправник или городничий не подадут на нее просьбу? — на это есть у нас суд. — Вашей госпоже плохо может быть.

- 287 -

«Мужик. Где защитники у бедных людей? — У барыни же все судьи подкуплены нашим же оброком. — Тяжко, барин! тяжко стало нам! — Посмотришь в другое село... сердце кровью обливается!» (Сцена V).

Чтобы помочь Белинскому выкупить злополучную деревню, Владимир отдает ему свои деньги. Вслед за этим очень характерный разговор:

«Владимир. Есть люди, более достойные сожаленья, чем этот мужик. Несчастия внешние проходят, — но тот, кто носит всю причину своих страданий глубоко в сердце, в ком живет червь, пожирающий малейшие искры удовольствия... тот, кто желает и не надеется... тот, кто в тягость всем, даже любящим его... тот! — но для чего говорить об таких людях? — им не могут сострадать: их никто, никто не понимает.

«Белинский. Опять за свое! о эгоист! как можно сравнивать химеры с истинными несчастиями? Можно ли сравнить свободного с рабом?» (Сцена V).

Какой вывод делает Лермонтов из всего этого для своего героя? Понимание общественных противоречий и своего личного конфликта с светским обществом не толкает героя на борьбу с этим обществом. Непонимание, предательство, измена, клевета — все это рождает в нем лишь безвыходные страдания, приводящие его к гибели.

Эта вынужденная трагическая бездейственность героя отражает черты промежуточной стадии общественного развития конца 20 — начала 30-х годов, когда одна революционная вспышка была подавлена, а силы для другой еще не выявились. Это время неорганизованных, жестоко подавляемых крестьянских бунтов, время, когда формировалось революционное сознание Белинского и Герцена. После Пушкина Лермонтов, вместе с Гоголем, были самыми яркими представителями художественной мысли этой эпохи. Горькие раздумья о бессмысленности и мелочности современной общественной жизни, задолго до знаменитой «Думы», уже были выражены Лермонтовым в раннем стихотворении «Монолог» (1829):

Поверь, ничтожество есть благо в здешнем свете. —
К чему глубокие познанья, жажда славы,
Талант и пылкая любовь свободы,
Когда мы их употребить не можем.
Мы, дети севера, как здешние растенья,
Цветем недолго, быстро увядаем...
Как солнце зимнее на сером небосклоне,
Так пасмурна жизнь наша. Так недолго
Ее однообразное теченье...
И душно кажется на родине,
И сердцу тяжко, и душа тоскует...
Не зная ни любви, ни дружбы сладкой,
Средь бурь пустых томится юность наша,
И быстро злобы яд ее мрачит,
И нам горька остылой жизни чаша;
И уж ничто души не веселит.

В этом «Монологе», как в зерне, заключен не только замысел позднейшей «Думы», но и романа «Герой нашего времени».

11

Антикрепостнические сцены в драмах юного Лермонтова, напряженность социальных раздумий поэта в его юношеской лирике становятся понятными и приобретают особый исторический смысл на широком фоне политической жизни России и Западной Европы 1830—1831 годов.

- 288 -

В России лето 1830 года было богато бурными политическими событиями. 3 июня в Севастополе вспыхнул бунт. Население Корабельной слободки было ожесточено и доведено до последней степени отчаяния бесконечными карантинами, объявленными в связи с тем, что в Севастополь будто бы занесена чумная зараза. На самом деле никакая чума в Севастополь не проникала, это был только предлог для карантинных чиновников, чтобы теснить народ и наживаться на всевозможных злоупотреблениях. Слухи о «чумном бунте» дошли до Москвы еще в июне, несмотря на то, что Николаем I строжайше предписывалось «дабы несчастное происшествие в Севастополе случившееся, до времени не было разглашаемо».1 События в Севастополе имели самое непосредственное отношение к семье Лермонтова, так как военным генерал-губернатором Севастополя был брат Е. А. Арсеньевой, Николай Алексеевич Столыпин, не сумевший обуздать алчных чиновников и убитый восставшими. Вскоре по слухам, а затем и по сообщениям печати, Лермонтов смог составить довольно полное представление о севастопольском восстании. Знал он, конечно, и о жестокой расправе с зачинщиками бунта: семеро были расстреляны, остальные наказаны кнутом и розгами. Большая часть гарнизона сослана на север, а на смену из Кронштадта присланы новые флотские экипажи.

Но севастопольский чумный бунт был только началом ряда более грозных событий. С востока, с Поволжья, к Москве приближалась холера. Многие губернии уже были охвачены жестоким бедствием. Озлобленное непонятными мерами предосторожности и злоупотреблениями властей, крестьянство глухо волновалось. В Москву начали доходить слухи о холерных бунтах. Казалось, что в России назревают новые грозные события, подобные восстанию Пугачева.

Лирика Лермонтова в этих условиях приобретает особую политическую остроту и социальную направленность. И даже глубоко личные переживания поэта, даже чувства любви и дружбы раскрываются на широком и мрачном фоне взволнованного океана народной жизни:

Чума явилась в наш предел;
Хоть страхом сердце стеснено,
Из миллиона мертвых тел
Мне будет дорого одно...

Так начинает Лермонтов стихотворение, первоначально озаглавленное «Чума в Саратове» с подзаголовком: «Cholera-morbus. 1830 года, августа 15 дня».

В отрывке, названном «Чума», Лермонтов начал мрачную повесть о том, как

Два человека в этот страшный год,
Когда всех занимала смерть одна,
Хранили чувство дружбы...

В конце июля 1830 года в Париже вспыхнула революция. 29 июля народ с боем овладел Тюильрийским дворцом, над которым тотчас взвился трехцветный флаг первой республики. Карл X был вынужден отречься от престола и бежать в Англию. Однако слабость республиканской партии и неорганизованность рабочего класса дали возможность крупной буржуазии воспользоваться народной победой и захватить власть в свои руки. Герцог Орлеанский Луи-Филипп, близкий к буржуазным кругам, 31 июля

- 289 -

был провозглашен наместником королевства, а 7 августа — королем французов.

Первые известия об июльской революции во Франции дошли до Петербурга и Москвы в самом начале августа. И придворно-бюрократические круги и передовая дворянская и разночинная молодежь — одни с тревогой, другие с надеждой — следили за развитием событий. В те дни еще трудно было предвидеть, что все это приведет лишь к воцарению «короля-банкира», к буржуазной монархии.

Пока Николай I оттягивал признание Луи-Филиппа и строил планы вооруженной интервенции держав Священного Союза с целью восстановления династии Бурбонов, вспыхнула революция в Бельгии, которая привела к отделению ее от Голландии, затем революционное движение охватило Саксонию, Брауншвейг, Гессен, Баварию, а в конце ноября началось восстание в Польше.

«Славное было время, — вспоминал Герцен, — события неслись быстро. Едва худощавая фигура Карла X успела скрыться за туманами Голируда, Бельгия вспыхнула, трон короля-гражданина <Луи-Филиппа> качался; какое-то горячее, революционное дуновение началось в прениях, в литературе. Романы, поэмы — все снова сделалось пропагандой, борьбой... Мы следили шаг за шагом за каждым словом, за каждым событием, за смелыми вопросами и резкими ответами, за генералом Лафайетом и за генералом Ламарком; мы не только подробно знали, но горячо любили всех тогдашних деятелей, разумеется, радикальных, и хранили у себя их портреты...».1

Лермонтов едва ли не первый среди этого всеобщего возбуждения передовой молодежи откликнулся на события июльской революции стихотворением, озаглавленным: «30 июля — (Париж). 1830 года».

Крестьянские волнения в России и революционные события на Западе приковывают творческое сознание Лермонтова к теме грядущей народной революции и связанных с ней неизбежных социальных потрясений. В стихотворении «Предсказание» Лермонтов задумывается о низвержении самодержавия:

Настанет год, России черный год,
Когда царей корона упадет;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь...

Молодой Лермонтов все чаще и чаще возвращается к мысли о своем личном участии в народном движении, о великом подвиге поэта и гражданина, о возможности пожертвовать своей жизнью ради свободы народа:

За дело общее, быть может, я паду,
Иль жизнь в изгнании бесплодно проведу;
Быть может, клеветой лукавой пораженный,
Пред миром и тобой врагами униженный,
Я не снесу стыдом сплетаемый венец
И сам себе сыщу безвременный конец...

Так писал Лермонтов в юношеском стихотворении, озаглавленном «Из Андрея Шенье». На самом деле у Шенье такого стихотворения нет. Вслед за Пушкиным Лермонтов обратился к Шенье, чтобы создать образ вольнолюбивого поэта, который «грудью шел вперед» и «жертвовал собой».

- 290 -

Стихотворение Пушкина «Андрей Шенье» было хорошо знакомо Лермонтову. Знал он также и о судебном деле Леопольдова, Молчанова и Алексеева, обвиненных в распространении этого стихотворения. Вот почему заглавие лермонтовского «Из Андрея Шенье» подчеркивало оппозиционный, антиправительственный его характер, звучало как смелый вызов.

В стихотворениях, обращенных к Н. Ф. Ивановой, тема трагической гибели поэта, его изгнания или казни развертывается в неразрывной связи с темой любви:

Когда твой друг с пророческой тоскою
Тебе вверял толпу своих забот,
Не знала ты невинною душою,
Что смерть его позорная зовет,
Что голова, любимая тобою,
С твоей груди на плаху перейдет...

(«К ***»).

Насколько этот мотив прочно вошел в творческое сознание поэта, можно судить по тому, что через несколько лет, в 1837 году, Лермонтов разработал его в новом варианте, в стихотворении — «Не смейся над моей пророческой тоскою».

Одно из самых глубоких и важных в лирике юного Лермонтова стихотворений, полная раздумий о смысле жизни и назначении поэта элегия «1831-го июня 11 дня», завершается ожиданием «кровавой могилы» «без молитв и без креста»:

Я предузнал мой жребий, мой конец,
И грусти ранняя на мне печать;
И как я мучусь, знает лишь творец;
Но равнодушный мир не должен знать.
И не забыт умру я. Смерть моя
Ужасна будет; чуждые края
Ей удивятся, а в родной стране
Все проклянут и память обо мне.

(Строфа 28).

Однако предчувствие трагической гибели как неизбежной развязки конфликта с обществом не приводит Лермонтова к смирению и отказу от борьбы. Именно в этом стихотворении Лермонтов восклицает:

Мне нужно действовать, я каждый день
Бессмертным сделать бы желал, как тень
Великого героя, и понять
Я не могу, что значит отдыхать.

Всегда кипит и зреет что-нибудь
В моем уме. Желанье и тоска
Тревожат беспрестанно эту грудь.
Но что ж? Мне жизнь все как-то коротка
И все боюсь, что не успею я
Свершить чего-то! — жажда бытия
Во мне сильней страданий роковых...

(Строфы 22—23).

Жажда активного вмешательства в жизнь, жажда действия была присуща передовым русским людям 30-х годов. Лермонтов поэтически высказывал то, что волновало и Белинского, и Герцена. «Жизнь есть действование, а действование есть борьба» — заявлял в «Литературных мечтаниях» Белинский (I, 319).

Человеку, — утверждал Герцен, — «мало блаженства спокойного созерцания и видения; ему хочется полноты упоения и страданий жизни; ему

- 291 -

Рисунки М. Ю. Лермонтова на обложке романа «Вадим». 1833—1834 гг.

- 292 -

хочется действования, ибо одно действование может вполне удовлетворить человека. Действование — сама личность».1

Но положительная программа этого активного вмешательства в жизнь, этого «действования» представлялась в то время в весьма туманных очертаниях даже Герцену. «Что мы, собственно, проповедывали, трудно сказать, — писал он впоследствии в «Былом и думах». — Идеи были смутны; мы проповедывали декабристов и французскую революцию, потом проповедывали сен-симонизм и ту же революцию; мы проповедывали конституцию и республику, чтение политических книг и сосредоточение сил в одном обществе; но пуще всего проповедывали ненависть ко всему насилью, ко всякому правительственному произволу».2

Следуя революционной традиции декабристской поэзии, Лермонтов обращается в поисках героических образов и примеров к событиям народной истории России. В 1830 году он пишет поэму «Последний сын вольности» о Вадиме, погибшем в единоборстве с поработителем Новгорода Рюриком. В тексте поэмы есть несколько строк, которые воспринимаются как намек на сосланных декабристов:

Но есть поныне горсть людей,
В дичи лесов, в дичи степей;
Они, увидев падший гром,
Не перестали помышлять
В изгнаньи дальном и глухом,
Как вольность пробудить опять;
Отчизны верные сыны
Еще надеждою полны...

Призывом к действию, к борьбе с тиранией звучат в поэме слова Вадима, обращенные к его боевым товарищам славянам:

«Ужель мы только будем петь,
Иль с безнадежием немым
На стыд отечества глядеть,
Друзья мои?»

И совсем в духе декабристской поэзии, в частности «Дум» Рылеева, старик Ингелот в заключительной части поэмы отвечает Вадиму:

Пусть так! старик ему в ответ,
Но через много, много лет
Все будет славиться Вадим;
И грозным именем твоим
Народы устрашат князей
Как тенью вольности своей.
И скажут: он за милый край
Не размышляя пролил кровь,
Он презрел счастье и любовь...
Дивись ему — и подражай!

Новгородская тема в творчестве Лермонтова, наследника и продолжателя поэзии декабристов, в начале 30-х годов занимает видное место. Так, в одной из тетрадей Лермонтова есть зачеркнутый набросок:

Сыны снегов, сыны славян.
Зачем вы мужеством упали?

- 293 -

Зачем?.. Погибнет ваш тиран,
Как все тираны погибали!..
До наших дней при имени свободы
Трепещет ваше сердце и кипит!..
Есть бедный град, там видели народы
Все то, к чему наш дух летит.

«Последний сын вольности». Автограф М. Ю. Лермонтова. 1830.

Набросок озаглавлен «Новгород» и датирован 3 (13?) октября 1830 года. В начале 30-х годов эти стихи звучали, как революционный призыв.

И не случайно именно этот юношеский набросок Лермонтова вспомнила и прочла своим товарищам-молодогвардейцам Ульяна Громова в предсмертный час в фашистском застенке — словами Лермонтова советская героиня выразила свою верность родине и уверенность в грядущей победе над захватчиками.1

- 294 -

12

Замечательную характеристику общественно-политического значения Московского университета времени пребывания в нем Лермонтова дал Герцен:

«Московский университет вырос в своем значении вместе с Москвою после 1812 года, — писал Герцен, — ...университет больше и больше становился средоточием русского образования. Все усилия для его развития были соединены: историческое значение, географическое положение и отсутствие царя. Сильно возбужденная деятельность ума в Петербурге, после Павла, мрачно замкнулась 14 декабрем. Явился Николай с пятью виселицами, с каторжной работой, белым ремнем и голубым Бенкендорфом. Все пошло назад; кровь бросилась к сердцу; деятельность, скрытая снаружи, закипала, таясь внутри. Московский университет устоял и начал первый вырезываться из-за всеобщего тумана. Государь его возненавидел с Полежаевской истории... опальный университет рос влиянием: в него, как в общий резервуар, вливались юные силы России со всех сторон, из всех слоев; в его залах они очищались от предрассудков, захваченных у домашнего очага, приходили к одному уровню, братались между собой и снова разливались во все стороны России, во все слои ее».1

Одновременно с Лермонтовым в Московском университете учились Белинский, Станкевич, Герцен, Огарев, Сатин, Сазонов, С. Строев, Гончаров, поэты В. И. Красов и И. П. Клюшников, Я. М. Неверов, те представители передовой русской молодежи, о которой Герцен писал в «Былом и думах»: «Россия будущего существовала исключительно между несколькими мальчиками, только что вышедшими из детства, ...а в них было наследие... общечеловеческой науки и чисто народной Руси».2 И хотя во время пребывания в университете Лермонтов, повидимому, не был близко знаком ни с Белинским, ни с Герценом, он жил теми же интересами, общаясь с той же студенческой средой. А студенты «говорили в аудитории открыто всё, что приходило в голову; тетрадки запрещенных стихов ходили из рук в руки, запрещенные книги читались с комментариями...».3 Среди университетского начальства установилось к Лермонтову недоброжелательное отношение. В конце второго учебного года Лермонтову было предложено подать прошение об увольнении. В этом же году был исключен из университета и Белинский.

В стихотворениях и поэмах Лермонтова, написанных в годы пребывания в Университетском пансионе и Московском университете, большое внимание уделено Кавказу.

Воспоминания о Кавказе отразились в таких стихотворениях, как «Черкешенка» (1829), «Грузинская песня» (1829), «Кавказу», «Утро на Кавказе» и «Крест на скале» (1830), «Люблю я цепи синих гор» и «Синие горы Кавказа, приветствую вас» (1832). Однако Лермонтов вспоминал не только о прекрасной и суровой природе Кавказа, он много думал и о разгоравшейся в те годы Кавказской войне, понимая историческую неизбежность присоединения Кавказа к России и вместе с тем сочувствуя вольнолюбивым горцам. Противоречивость высказываний Лермонтова об этой войне отражала противоречия реальной исторической действительности.

- 295 -

Лермонтов не идеализирует быта и нравов горцев Кавказа. В поэмах «Каллы» и «Аул Бастунджи» Лермонтов выступает против кровной мести и закрепощения женщины. Герой романтической поэмы «Каллы», молодой кабардинец, по требованию жестокого муллы, охранявшего закон кровной мести, убивает своего врага Акбулата, его сына и старика-отца. Убивает он и ни в чем не повинную молодую дочь Акбулата. Это убийство потрясает душу молодого кабардинца. Он понимает, что на бессмысленные убийства его толкнул мулла, охранитель кровавых обычаев старины. Каллы приносит мулле волосы убитой им девушки и убивает муллу.

«Каллы» — типичная романтическая поэма, небольшая по объему, с гордым, мятежным романтическим героем, противостоящим патриархально-феодальному обществу с его моралью и обычаями. В прерывистом, взволнованном повествовании много недосказанного и романтически условного. Стих «Каллы», и в еще большой степени стих «Аула Бастунджи» и «Измаил-Бея», — по сравнению со стихом ранних поэм 1829—1830 годов, — энергичен и сжат. Насколько Лермонтов овладел техникой не только четырехстопного, но и пятистопного ямба, видно хотя бы из поэмы «Аул Бастунджи», которая написана октавами. Как раз в самом начале 30-х годов вопросы поэтики октавы привлекают внимание русских поэтов и критиков. В 1828 году С. Е. Раич переводит октавами «Освобожденный Иерусалим» Тассо, а в 1832 году начинает работу над переводом «Неистового Роланда» Ариосто. В 1831 году в «Телескопе» печатается статья С. П. Шевырева «О возможности ввести италианскую октаву в русское стихосложение» (№№ 11 и 12). В 1830 году Пушкин октавами пишет «Домик в Коломне». Однако эта пушкинская повесть в стихах была напечатана только в 1833 году, когда «Аул Бастунджи» уже был написан Лермонтовым. Таким образом, Лермонтов обращается к октаве одним из первых среди русских поэтов и едва ли не единственный применяет ее в романтической поэме.

Поэма «Аул Бастунджи», так же как и «Каллы», навеяна воспоминаниями о Кавказе. Между Машуком и Бештау в конце XVIII — самом начале XIX века был расположен аул Бостанджи (от слова бостан — бахча, огород, сад). Развалины этого аула Лермонтов видел в детстве, в одну из поездок на Кавказ. Среди черкесов было широко распространено предание о вражде двух братьев Канбулата и Атвонука (в другой записи Антиноко). В основе этого предания лежало действительное событие, относящееся к середине XVII столетия. У Лермонтова Канбулату соответствует Акбулат, Атвонуку — Селим.

Поэма начинается описанием развалин аула Бастунджи, в котором некогда жили два брата Акбулат и Селим. Описания природы Кавказа и быта горцев настолько точны, что в них уже можно различать элементы реалистического стиля. Но характеристика героев, в особенности младшего Селима, еще дана в традиционно-романтической манере. Высшей точкой в развитии сюжета поэмы является рассказ о похищении Селимом Зары и о возвращении к сакле Акбулата его коня с трупом Зары.

Романтический герой поэмы, юный Селим, не может и не хочет признать никаких преград своей страсти. Однако Лермонтов не идеализирует и не оправдывает Селима. Его отношение к своему герою во многом напоминает отношение Пушкина к Алеко в «Цыганах».

В следующей, еще более зрелой кавказской романтической поэме «Измаил-Бей» Лермонтов выходит за рамки любовно-индивидуалистического сюжета и обращается к политической теме, разработанной на широком историческом и этнографическом фоне.

- 296 -

В основе поэмы лежат исторические события, о них Лермонтов знал не только из слышанных им горских песен и преданий и современных журнальных статей и книг о Кавказе, но также и по воспоминаниям своих родственников Александра и Афанасия Алексеевичей Столыпиных, П. П. и М. А. Шан-Гирей, Е. А. Хастатовой, П. И. Петрова, Г. В. Арсеньева и других лиц, непосредственно соприкасавшихся с участниками событий, описанных в поэме.

Тройка в санях у почтовой станции. Рисунок М. Ю. Лермонтова. 1832—1834 гг.

Герой поэмы — реальное историческое лицо — Измаил-Бей Атажукин, «из лучшей фамилии кабардинской». В царствование Екатерины II, еще мальчиком, он был привезен в Петербург, где получил военное образование и овладел русским и французским языками. Произведенный в офицеры, Измаил-Бей принимал участие во второй турецкой войне, был среди горцев, которые состояли при Потемкине. В письме к А. А. Безбородко Потемкин аттестовал Измаил-Бея «храбрейшим наездником». А. В. Суворов в своем донесении о штурме Измаила в декабре 1790 года особо отметил боевую доблесть «подполковника князя Измаил-Бея». За штурм Измаила Измаил-Бей был награжден Георгием 4-й степени; этот «белый крест на ленте полосатой» Измаил-Бей сохранил до последнего дня своей жизни, и его упомянул Лермонтов в заключительной строфе поэмы. В списке награжденных за штурм Измаила рядом с именем Измаил-Бея назван А. В. Хастатов — отец М. А. Шан-Гирей, любимой тетки Лермонтова. В этом же штурме отличились и, несомненно, знали Измаил-Бея Н. Д. и В. Д. Арсеньевы — двоюродные братья деда Лермонтова. После смерти Потемкина Измаил-Бей был отправлен на родину.

- 297 -

В 1794—1795 годах кабардинские феодалы подняли восстание. Среди главарей этого восстания был и Измаил-Бей. По приказу Екатерины II, Измаил-Бей должен был снова оставить родину. Несколько лет находился он в ссылке в Екатеринославе, а затем в Петербурге.

Кавказский вид с саклей. Картина М. Ю. Лермонтова. 1837.

В 1804 году Измаил-Бей представил Александру I записку «О разных неудобствах доселе бывшего горских народов управления» и изложил в ней «средства, признаваемые им лучшими к поправлению оных». В этой записке говорилось: «Усмирить силою... горских жителей никогда возможности не будет»,1 указывалось на притеснения, чинимые царскими властями, и доказывалась необходимость привлечь горцев на сторону России мирным путем. Записка Измаил-Бея произвела на царя и его молодых друзей благоприятное впечатление, и было решено отправить Измаил-Бея в Кабарду, чтобы содействовать умиротворению его соотечественников. К 20 августа относится рескрипт Александра I генерал-лейтенанту Глазенапу и к 22 августа — письмо министра внутренних дел Кочубея к главнокомандующему в Грузии князю Цицианову об отправлении Измаил-Бея на Кавказскую линию.

По всей вероятности, уже в сентябре 1804 года Измаил-Бей появился в Кабарде. Именно к этому времени Лермонтов приурочил начало своей поэмы.

Укрепление Кавказской линии в районе Пятигорья, в частности учреждение Кисловодской крепости в 1803 году, было использовано кабардинскими

- 298 -

феодалами и мусульманским духовенством для того, чтобы поднять ряд восстаний и побудить кабардинцев, абазин и ногайцев, обитавших в Пятигорье и в соседних местностях, к массовому переселению из пределов линии в горы. Это движение и нашло отражение в строфах VII и VIII первой части лермонтовской поэмы:

Стада теснились и шумели,
Арбы тяжелые скрипели,
Трепеща, жены близ мужей
Держали плачущих детей,
Отцы их, бурками одеты,
Садились молча на коней
И заряжали пистолеты,
И на костре высоком жгли,
Что взять с собою не могли! —
Когда же день новорожденный
Заветный озарил курган,
И мокрый утренний туман
Рассеял ветер пробужденный,
Он обнажил подошвы гор,
Пустой аул, пустое поле,
Едва дымящийся костер
И свежий след колес — не боле.

Во главе восставших был двоюродный брат Измаил-бея Росламбек Мисостов, славившийся вероломством и коварством.

В поэме Лермонтова верно воспроизведены исторические события и их последовательность. Не получили освещения только попытки Измаил-Бея мирным посредничеством добиться согласия между русскими властями и непокорными князьями, попытки, в которых Измаил-Бей столкнулся с ничем неоправданной жестокостью русских военных властей, с одной стороны, и упорством и ограниченностью кабардинских князей — с другой. Все больше чувствовал Измаил-Бей моральную раздвоенность и полное одиночество — чувства, которые так верно раскрыл в своем герое Лермонтов.1

Однако, в основном верно воссоздавая в своей поэме конкретные исторические события, во всем остальном Лермонтов не выходит еще за пределы традиционной романтической поэмы. Так, образ Измаил-Бея, при всей своей относительной конкретности, отдельными чертами напоминает героев других романтических поэм Лермонтова. Вместе с тем — и это особенно характерно для романтической манеры, — в этом образе немало черт, роднящих его и с тем романтическим образом поэта, который отчетливо проступает в лирике молодого Лермонтова.

Как лишний меж людьми, своим рожденьем
Он душу не обрадовал ничью,
И, хоть невинный, начал жизнь свою,
Как многие кончают — преступленьем.
Он материнской ласки не знавал:
Не у груди, под буркою согретый,
Один провел младенческие леты;
И ветер колыбель его качал,
И месяц полуночи с ним играл! —
Он вырос меж землей и небесами,
Не зная принужденья и забот;

- 299 -

Привык он тучи видеть под ногами,
А над собой один лазурный свод;
И лишь орлы да скалы величавы
С ним разделяли юные забавы.
Он для великих создан был страстей,
Он обладал пылающей душою,
И бури юга отразились в ней
Со всей своей ужасной красотою!..

              (Часть II, строфа V).

Если в первой части этой характеристики Измаил-бея Лермонтов почти дословно приводит ряд стихов, относившихся к Селиму в «Ауле Бастунджи», то вторая половина характеристики («он для великих создан был страстей...») явственно перекликается с мотивами ранней лирики Лермонтова (ср., например, «1831-го июня 11 дня»).

Измаил-Бей не мог ответить на любовь Зары потому, что он оставался верен своей прежней любви. Об этой любви читатель узнает из рассказа о встрече Измаила со своим давним врагом и соперником — русским офицером, которого он гостеприимно принимает ночью у своего костра, а затем, встретившись с ним в бою, убивает с глубоким убеждением, что имеет право на эту месть. Крайняя противоречивость чувств и стремлений Измаила, долго жившего на севере и получившего в Петербурге европейское воспитание, а затем вернувшегося на родину и сражавшегося против русских на стороне восставших горских князей, проходит через всю поэму и особо подчеркивается в заключительных стихах: Измаил-Бей убит завистником Росламбеком, черкесы — верные соратники Измаила — расстегивают чекмень на груди убитого и обнаруживают «какой-то локон золотой» и «белый крест на ленте полосатой...».

Отшатнувшиеся от Измаил-Бея черкесы предают его проклятью. Так заканчивается лучшая романтическая поэма юного Лермонтова.

Поэма «Измаил-Бей» не была опубликована при жизни Лермонтова и впервые напечатана только в 1843 году в «Отечественных записках», причем ряд стихов не был пропущен цензурой. «По причинам, от нас не зависящим, — сообщалось в примечании, — мы... не могли напечатать вполне всю поэму».1

Сам Лермонтов относился к своим юношеским поэмам очень строго и никогда не предназначал их для печати. Но ряд стихов и образов, удовлетворявших его, он перенес из этих ранних произведений в свои зрелые поэмы и стихотворения конца 1830 — начала 1840-х годов. Так, черкесская песня («Много дев у нас в горах») легла затем в основу песни Казбича в «Бэле». Посвящение к «Аулу Бастунджи» было использовано Лермонтовым для поэмы «Демон». Наконец, краткое описание боя Селима с барсами («Аул Бастунджи», гл. II, строфа VIII) является ранним наброском к будущей картине, изображающей бой Мцыри с барсом. Все это свидетельствует об исключительно напряженной и целеустремленной творческой работе взыскательного поэта, который постоянно возвращался к уже воплощенным замыслам, чтобы снова и снова переработать их и достигнуть еще большего совершенства.

13

В августе 1832 года Лермонтов отправился для продолжения образования в Петербург. Дорога лежала через Новгород. Для Лермонтова, как для Пушкина и поэтов-декабристов, Новгород был памятником легендарной

- 300 -

славянской вольности. Настроение, овладевшее поэтом при виде древнего Новгорода, отразилось в черновом наброске:

Приветствую тебя, воинственных славян
Святая колыбель! пришлец из чуждых стран,
С восторгом я взирал на сумрачные стены,
Через которые столетий перемены
Безвредно протекли; где вольности одной
Служил тот колокол на башне вечевой,
Который отзвонил ее уничтоженье
И сколько гордых душ увлек в свое паденье!..
— Скажи мне, Новгород, ужель их больше нет?
Ужели Волхов твой не Волхов прежних лет?

После патриархальной Москвы и легендарного Новгорода императорский Петербург произвел на Лермонтова гнетущее впечатление:

Увы! как скучен этот город,
С своим туманом и водой!..
Куда ни взглянешь, красный ворот
Как шиш торчит перед тобой...

(«Примите дивное посланье...»).

Однажды во время прогулки по берегу Финского залива Лермонтов написал одно из лучших своих юношеских стихотворений «Парус». Мятежный поэт остался верен себе — стихи о парусе звали вперед. «Парус», «одинокий в тумане моря голубом», для нескольких поколений передовых людей стал символом и знаменем продолжающейся борьбы; это стихотворение говорило о предчувствии грядущей желанной бури.

В Петербургском университете Лермонтову отказались зачесть два курса, пройденных в Московском университете. Начинать все заново Лермонтов не захотел. По совету своего родственника А. Г. Столыпина, штаб-ротмистра лейб-гвардии Гусарского полка, Лермонтов решил идти на военную службу, и 10 ноября он был зачислен в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров.

Военно-учебные заведения тогда находились под начальством брата Николая I, великого князя Михаила Павловича. Казарменную муштру он считал основой военного воспитания. Лермонтов с детских лет привыкший к личной свободе, широко образованный и независимый, попал в условия настоящей николаевской казармы. Впоследствии он сам говорил о двух годах, проведенных в военной школе, как о «двух страшных годах».

Однако, несмотря на неблагоприятную обстановку, Лермонтов продолжает много и напряженно работать над своими произведениями. В Школе Лермонтов продолжал работать над ранее начатым «Демоном», а также написал поэму «Хаджи Абрек». Есть сведения, что сюжет этой поэмы был сообщен Лермонтову знакомым горцем, по происхождению шапсугом. Действительно, поэма насыщена кавказскими фольклорными мотивами.

Как и предыдущие юношеские поэмы Лермонтова, «Хаджи Абрек» — типичная романтическая поэма. Загадочному и суровому мстителю Хаджи Абреку противостоит резвая и беспечная Леила. Стих поэмы выразителен и энергичен, действие развивается стремительно, причем поэт воссоздает только узловые, важнейшие моменты фабулы. Лучшие места в поэме — описания природы, сцена пляски Леилы, возвращение Хаджи с головой убитой им лезгинки.

И эту поэму Лермонтов не предназначал для печати. Но дальний родственник и приятель Лермонтова Н. Д. Юрьев без ведома поэта передал рукопись «Хаджи Абрека» редактору «Библиотеки для чтения», и

- 301 -

в августовской книжке этого журнала за 1835 год поэма была напечатана за подписью «Лермонтов». При жизни Лермонтова никаких откликов в печати «Хаджи Абрек» не вызвал.

Иллюстрация:

«Хаджи Абрек». Поэма М. Ю. Лермонтова. Первопечатный
текст в журнале «Библиотека для чтения». 1835.

В годы пребывания в школе Лермонтов также начал работу над историческим романом, который впоследствии был напечатан под редакторским заглавием «Вадим». В основу романа положены исторические события Пугачевского движения, относящиеся к летним месяцам 1774 года. Как известно, в июле 1774 года Пугачев, избегая преследования Михельсона, переправился у Кокшайска на правую сторону Волги и через Ядрин, Алаты, Саранск и Пензу двинулся на юг к Саратову. И сразу же крестьянские восстания вспыхнули в Симбирской, Пензенской, Саратовской, Нижегородской и Тамбовской губерниях. «Возмущение переходило от одной деревни к другой, от провинции к провинции», — писал Пушкин в «Истории Пугачева».1

- 302 -

Пользуясь рассказами старших современников, Лермонтов в своем романе отразил характерные черты крестьянского восстания в Пензенской губернии — его стихийность, «пугачевщину без Пугачева». События 1773—1775 годов в 1830-е годы не ощущались как далекое прошлое. По-прежнему была тяжела жизнь русского крестьянина. То там, то тут в различных губерниях вспыхивали крестьянские восстания. Крестьянский вопрос попрежнему был самым жгучим вопросом русской жизни.

Вопрос о точной датировке «Вадима» до сих пор не может считаться окончательно решенным. Можно только сказать с уверенностью, что замысел романа возник в творческом сознании Лермонтова под непосредственным впечатлением крестьянских восстаний 1830—1831 гг. Самая же работа над романом, повидимому, велась во время пребывания Лермонтова в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров в 1833—1834 годы, когда Пушкин уже перешел от «Дубровского» к работе над «Историей Пугачева», а затем и «Капитанской дочкой».

Имя Пугачева несколько раз упоминается в историческом романе Лермонтова. О нем говорят между собой крестьяне, его ждут с нетерпением как избавителя от помещичьего гнета. Однако не Пугачев является главным действующим лицом романа. Почти через все главы проходит образ горбача Вадима, добровольно поступившего в услуженье к помещику Палицыну.

В романтически очерченном образе Вадима — многое от героев юношеских драм и поэм Лермонтова. В сумрачной келье монастыря прошли его юные годы. Колокольный звон, пенье молитв и чтенье псалмов — вот все, что Вадим слышал, а между тем, он рвется к кипучей деятельности и борьбе, у него «бурный нрав» и «лоб ученого». Человек большого ума («гений блистал на его челе») и силы воли, Вадим не рожден для рабства. В его глазах «целая будущность».

Вадим верил когда-то в добро и справедливость, но люди насмеялись над ним, не поняли и не хотели понять лучших его стремлений. И Вадим стал презирать мир и людей. Люди для него стали злыми и коварными, низкими и подлыми. Вадим считает своим долгом отомстить обществу, основой которого является зло, несправедливость, угнетение человека человеком.

Таким образом, стремление Вадима к мести вызвано реальными историческими причинами. Но Вадим не является народным героем, его месть и его протест — индивидуально ограничены.

Внешний облик Вадима и весь его бурный внутренний мир воссозданы Лермонтовым в приподнятой романтической манере. Этой романтический манере соответствует и стремление Лермонтова подчеркнуть демонизм Вадима. Даже в портрет Вадима вводятся такие психологические черты: «...его товарищи ...уважали в нем какой-то величайший порок, а не безграничное несчастие, демона — но не человека...» (V, 2). Или: «Горькая язвительная улыбка придала чертам его, слабо озаренным догорающей свечой, что-то демоническое».

Определения «демон», «Мефистофель» и подобные им, сопровождают имя Вадима на протяжении всего романа. Демонизм Вадима воплощается в ненависти: «Вадим покраснел... и с этой минуты имя Юрия Палицына стало ему ненавистным... Что делать! он не мог вырваться из демонской своей стихии» (V, 7 и 29).

Работа Лермонтова над созданием демонического образа Вадима идейно и художественно связана с творческой историей «Демона». Как раз к 1833 году относится одна из ранних редакций этой философской

- 303 -

«Вадим». Автограф М. Ю. Лермонтова. Первая страница рукописи. 1833—1834 гг.

- 304 -

богоборческой поэмы, где тема добра и зла намечена уже совершенно отчетливо.

Характерный для романтизма закон контраста в «Вадиме», как и в «Демоне», при разработке проблемы добра и зла, проявляется особенно последовательно. Демону-Вадиму противопоставлена ангел-Ольга. При первом же ее появлении автор замечает: «Это был ангел, изгнанный из рая за то, что слишком сожалел о человечестве» (V, 5). Мотивы демона и ангела, ада и небес, зла и добра постоянно скрещиваются и оттеняют друг друга: «О! чудна природа; далеко ли от брата до сестры? — а какое различие!... эти ангельские черты, эта демонская наружность... Впрочем разве ангел и демон произошли не от одного начала?..» (V, 14).

Эта мысль об относительности добра и зла находит прямое выражение в риторическом вопросе и ответе автора: «...что такое величайшее добро и зло? — два конца незримой цепи, которые сходятся удаляясь друг от друга» (V, 21). Вот почему злобный мститель Вадим, выступающий против общества, в котором господствует социальное неравенство и насилие, не злодей и не преступник.

Вместе с тем, в отличие от многих западных романтиков, Лермонтов ни в какой мере не идеализирует своего героя. Вадим примыкает к восставшим крестьянам и даже в известной мере берет на себя руководящую роль, но не в интересах народа. Его цель ограничена узко личными интересами. Он должен отомстить обидчику своего отца. Эгоистическую ограниченность стремлений Вадима Лермонтов разоблачает в его разговоре с казаками: «О я вас знаю! вы сами захотите потешиться его <Палицына> смертью ...а что мне толку в этом! что я буду? стоять и смотреть!.. нет, отдайте мне его тело и душу, чтоб я мог в один час двадцать раз их разлучить и соединить снова; чтоб я насытился его мученьями, один, слышите ли, один, чтоб ничье сердце, ничьи глаза не разделяли со мною этого блаженства...» (V, 95). Сам Вадим, как это показывает Лермонтов, в минуты горьких раздумий о своей судьбе осознает ничтожность своих узко личных замыслов, свою оторванность от народа.

Прямая речь Вадима и Ольги, а также замечания автора об этих героях, почти всегда выдержаны в приподнятом романтическом стиле. Мелодраматическая фразеология, изобилующая смелыми гиперболами и неожиданными метафорами, прерывистая, взволнованная речь — таковы черты стиля многих страниц романа, посвященных Вадиму и Ольге.

Однако стиль этого романа Лермонтова, в целом, противоречив и сложен и не может быть определен только как романтический. Вадим с его неистовой жаждой мести, с его бурными страстями окружен обыкновенными людьми, той крепостнической средой, в непримиримом конфликте с которой находится сам автор романа. Низкой, пошлой среде крепостников соответствует сознательно сниженная речь, построенная на бытовом просторечии. Вот, например, как характеризует Лермонтов помещика Бориса Петровича Палицына: «Представьте себе мужчину лет 50, высокого, еще здорового, но с седыми волосами и потухшим взором, одетого в синее полукафтанье с анненским крестом в петлице; ноги его, запрятанные в огромные сапоги, производили неприятный звук, ступая на пыльные камни; он шел с важностью размахивая руками и наморщивал высокий лоб всякий раз как докучливые нищие обступали его; — двое слуг следовали за ним с подобострастием» (V, 3).

А вот портрет жены Палицына Настасьи Сергеевны: «Перед ореховым гладким столом сидела толстая женщина, зевая по сторонам, добрая женщина!.. жиреть, зевать, бранить служанок, приказчика, старосту, мужа,

- 305 -

когда он в духе... какая завидная жизнь! и все это продолжается сорок лет, и продолжится еще столько же..., и будут оплакивать ее кончину... и будут помнить ее, и хвалить ее ангельский нрав, и жалеть... чудо что за жизнь!..» (V, 5).

Рисунок М. Ю. Лермонтова из его тетради. 1832—1834 гг.

В отличие от речей Вадима и Ольги, Палицын даже в самые напряженные и тревожные минуты говорит обыкновенным разговорным языком без всяких гипербол и метафор. Правдивая речевая характеристика самого Палицына, Настасьи Сергеевны, их верного слуги Федосея, солдатки, а также казаков и крестьян вносит в стиль романа реалистические черты, которые вместе с развитием темы разгорающейся борьбы крестьян против помещиков крепнут и все больше противостоят романтическим элементам. И получилось так, что реалистически обрисованные образы Палицына и его жены, Федосея и солдатки, казаков и крестьян оказались более живыми и впечатляющими, чем условные и в значительной мере абстрактные романтические образы Вадима и Ольги.

Особенно удались Лермонтову народные сцены, разговоры крестьян. Как только в романе заходит речь о народе, тотчас начинает пробиваться живая реалистическая струя, веет подлинной правдой жизни. Здесь уже чувствуется личный жизненный опыт Лермонтова, его удивительное знание народной жизни, понимание русской природы, чутье правдивого художника, располагающего неисчерпаемым богатством языка. Эти страницы овеяны поэзией старинных преданий и разбойничьих песен, с которыми Лермонтов познакомился еще в детстве в Тарханах, а потом в Середникове.

Подобно Пушкину — автору «Истории Пугачева» и «Капитанской дочки» — Лермонтов не смягчает правдивых описаний жестоких расправ восставшего народа с помещиками. Лермонтов глубоко понимает всю неизбежность и историческую правоту народной мести. «Умы предчувствовали

- 306 -

переворот и волновались: каждая старинная и новая жестокость господина была записана его рабами в книгу мщения, и только кровь их могла смыть эти постыдные летописи» (V, 9).

С простотой и жизненной правдивостью воссоздана сцена народного суда. Глубокое знание русской крепостнической действительности, верное понимание крестьянской психологии подсказали Лермонтову тон живого правдивого рассказа: «С отчаянием в груди смотрел связанный приказчик на удаляющуюся толпу казаков, умоляя взглядом неумолимых палачей своих, — с дреколием теснились они около несчастной жертвы и холодно рассуждали о том, повесить его или засечь, или уморить с голоду в холодном анбаре; последнее средство показалось самым удобным, и его с торжеством, хохотом и песнями отвели к пустому анбару, выстроенному на самом краю оврага, втолкнули в узкую дверь и заперли на замок. — Потом народ рассыпался частью по избам, частью по улице; — все сии происшествия заняли гораздо более времени, нежели нам нужно было, чтоб описать их, и уже солнце начинало приближаться к западу, когда волнение в деревне утихло; девки и бабы собрались на заваленках, — и запели праздничные песни!.. — вскоре стада с топотом, пылью и блеянием, возвращаясь с паствы, рассыпались по улице, и ребятишки с обычным криком стали гоняться за отсталыми овцами... и никто бы не отгадал, что час или два тому назад, на этом самом месте, произнесен смертный приговор целому дворянскому семейству!..» (V, 95—96).

Однако не изображение внешней стороны пугачевского движения привлекает Лермонтова. Все его внимание устремлено на раскрытие исторического содержания борьбы двух основных социальных сил: дворянства и крестьянства. В раскрытии этой темы и заключается подлинный историзм романа «Вадим».

По своей антикрепостнической направленности «Вадим» Лермонтова продолжал революционные традиции книги Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» и перекликался с антикрепостнической драмой молодого Белинского «Дмитрий Калинин». Созданный одновременно с «Дубровским» и «Капитанской дочкой» Пушкина, исторический роман Лермонтова решал важнейшие социальные проблемы, выдвинутые русской жизнью в начале 30-х годов. Внимание к народу и признание за ним исторического права на революционное восстание позволяет определить незаконченный роман Лермонтова как одно из самых прогрессивных произведений русской литературы, работа над которым неслучайно была начата вскоре после появления в печати трагедии Пушкина «Борис Годунов».

14

22 ноября 1834 года Лермонтов был произведен в офицеры и выпущен в Лейб-гвардии гусарский полк, который стоял в Царском Селе. Но Лермонтов ездил туда только на парады и дежурства, проводя большую часть времени в столице. Наблюдения над петербургским светом вскоре были творчески обобщены в драме «Маскарад» и незаконченном романе «Княгиня Лиговская».

А. Н. Муравьев писал о Лермонтове в своих воспоминаниях: «Пришло ему на мысль написать комедию, вроде „Горе от ума“, резкую критику на современные нравы...».1 Сопоставление «Маскарада» с «Горем от ума»

- 307 -

не случайно: оба писателя стремились дать «резкую критику на нравы» одного и того же русского дворянского общества. Но Грибоедов изображал московское общество в годы, предшествовавшие декабрьскому восстанию, а Лермонтов разоблачал петербургское общество в годы всеобщего упадка после поражения декабристов. Это было время, о котором Герцен писал, что расцвет русской аристократии кончился. «Все, что имелось в ее среде благородного и великодушного, находилось в рудниках или в Сибири. Все, что оставалось или сохранило благоволение деспотизма, пало до... степени низости или раболепия...».1

Светское общество в «Маскараде» состоит из низких льстецов, сплетников, картежников:

...глупость и коварство,
Вот все, на чем вертится свет.

В нем царит разврат, прикрытый приличием, злобные интриги, замаскированные лицемерной приязнью. Светская жизнь кажется поэту таким же лживым маскарадом, какой он изобразил в одной из картин своей пьесы.

Позднее, в 1840 году, в стихотворении «1 января» Лермонтов вновь обратился к этому обобщенному образу маскарада современного ему светского общества:

Как часто, пестрою толпою окружен,
Когда передо мной, как будто бы сквозь сон,

При шуме музыки и пляски,

При диком шопоте затверженных речей,
Мелькают образы бездушные людей,

Приличьем стянутые маски...

«Маскарад» принадлежит к числу произведений Лермонтова, написанных тем самым «железным стихом, облитым горечью и злостью», которым поэт хотел «смутить веселость» бездушного светского общества и показать без маски его истинное лицо.

В творчестве Лермонтова Евгений Арбенин — первый «герой своего времени». Лучше, чем кто-либо, он понимает, что в этом обществе вся жизнь основана на обмане, все призрачно, все во власти зла: «Повсюду зло — везде обман...». И вместе с тем, Арбенин, так же как и Печорин, глубоко ненавидит это общество и его пороки. Не порывая с людьми своего круга, он испытывает презрение к ним и скуку. Страстные монологи Арбенина обличали общественный упадок и нравственное разложение аристократического общества.

Последнее прибежище для разочарованного и ожесточенного эгоиста и собственника Арбенина — его любовь к жене — чистому, непосредственному, любящему существу. Но Арбенину кажется, что ложь, господствующая вокруг, проникла и в его семью. Арбенин любит Нину эгоистическою любовью собственника. Достаточно малейшей искры ошибочного подозрения, чтобы в Арбенине разгорелся пожар ревности и мести. Слишком часто видел он ложь в семейных отношениях, обманывал сам; ему легче поверить в измену Нины, чем в ее невиновность. Он страдает не столько от ревности, сколько от сознания, что добро оказалось бессильно и в этом последнем, чистейшем его прибежище, что Нина, как он ошибочно полагает, так же полна обмана, как и все окружающее общество.

- 308 -

Герои юношеских драм Лермонтова погибали, не пытаясь бороться с бездушием и ложью общества. Не таков Арбенин. Он сознает необходимость борьбы со злом. Арбенин мстит, но он мстит не обществу, породившему зло и обман, а конкретным носителям этого зла и обмана. С холодной расчетливостью игрока он мстит князю Звездичу — лишает его чести в глазах общества. Он убивает любящую его и любимую им Нину в уверенности, что она обманула его. Не личная злоба руководит Арбениным, но «ненависть из любви к добру». Вступаясь за поруганное добро, он считает себя вправе быть безжалостным судьей отдельных виновников зла. Так Арбенин совершает преступленье; это преступленье — убийство жены — его трагическая ошибка. Подобно своему предшественнику Алеко из поэмы Пушкина «Цыганы», Арбенин «для себя лишь хочет воли» и любит только для себя. Поднимая Арбенина над ничтожеством петербургского светского общества, Лермонтов, вместе с тем, разоблачает и его самого, как индивидуалиста и собственника. Путь, которым Арбенин доходит до убийства Нины, последовательно подготовлен и объяснен всем развитием роли Арбенина.

Впервые создавая образ человека своего времени, Пушкин характеризовал его ум, как «кипящий в действии пустом». Этот разрыв между волей, высокими свойствами ума и «пустым действием», на которое они направлены, еще ярче, еще глубже и еще губительнее был для человека эпохи николаевской реакции. И в этом отношении Арбенин — герой своего времени, один из предшественников Печорина.

Обрекая Нину на смерть, Арбенин убивает свою последнюю надежду на счастье, убивает свою веру в добро. Обнажая социальные корни трагедии героя, Лермонтов достигает исключительной выразительности романтически приподнятого декламационного стиха. Взволнованные, страстные монологи Арбенина сочетаются с эпиграмматически-острой, светски-непринужденной речью Казарина, циническим острословием Шприха, злоречием игроков. В «Маскараде» чередуются контрастные сцены картежных страстей и маскарадного веселья, пламенной любви и низкой интриги. Живые разговорные сцены, меткие разоблачительные характеристики отдельных представителей светского общества позволяют рассматривать «Маскарад» как драму, в которой уже отчетливо проступают черты возникавшего в те годы искусства критического реализма.

Афористически-отточенный, гибкий язык драмы Лермонтова в значительной мере следует грибоедовским традициям. Так называемый вольный, разностопный ямб воссоздает разговорную речь, дает возможность в нужных местах ритмически выделить, подчеркнуть мысль, чувство.

Грибоедов и Пушкин были предшественниками Лермонтова в острой социальной характеристике героев, в ярком изображении общественных нравов. «Маскарад» звучал как обличение общественного упадка и нравственного разложения аристократического общества. Эта направленность драмы противоречила целям и требованиям правительства Николая I. Лермонтов настойчиво добивался постановки «Маскарада», но царская цензура не пропускала пьесу на сцену.

Первая редакция «Маскарада» была написана Лермонтовым в трех актах и представлена в драматическую цензуру при III Отделении в октябре 1835 года. Текст этой первой редакции до нас не дошел.

8 ноября 1835 года первая редакция «Маскарада» была возвращена Лермонтову «для нужных перемен», причем было высказано пожелание, чтобы пьеса кончалась «примирением между господином и госпожой Арбениными». Тогда Лермонтов прибавил четвертый акт, введя фигуру Неизвестного.

- 309 -

Это романтически обрисованный образ игрока, которого семь лет тому назад обыграл и разорил Арбенин. Подобно пушкинскому Сильвио, подобно лермонтовскому Хаджи-Абреку, Неизвестный ждал своего часа, чтобы отомстить врагу. Он следил за каждым шагом Арбенина и, злорадствуя, рассказал ему, что Нина ни в чем не была виновна, что ему известно, кто отравил Нину. Вторая четырехактная редакция «Маскарада» кончается сумасшествием Арбенина.

В лице Неизвестного поэт, по существу, разоблачал низость и пороки светского общества. Общество ненавидит Арбенина, не понимает его и жаждет отомстить ему за его превосходство, его презрение, его независимость. Неизвестный и есть воплощение этого общества. Арбенин «видел зло и, гордый, перед ним нигде не преклонился». Наоборот, Неизвестный — весь во власти социального «зла»:

Я увидал, что деньги царь земли,
И поклонился им.

      (Действие 4, сцена 1).

Лермонтов ввел Неизвестного во вторую редакцию «Маскарада» как палача, рукой которого официальная добродетель казнит несчастного убийцу Нины. Вместе с тем, месть Неизвестного психологически мотивирована и художественно оправдана.

Работа над второй редакцией «Маскарада» проходила очень спешно и уже в первой половине декабря 1835 года была закончена. Но и этот новый вариант лермонтовской драмы так же, как и первый, не был пропущен цензурой.

В марте 1836 года Лермонтов приступил к работе над третьей редакцией «Маскарада».

На этот раз, следуя указаниям цензуры, он вынужден был основательно изменить сюжет драмы, уравновесить «порок» с «добродетелью» и ослабить напряженность драматического конфликта. Действительное отравление Нины было заменено мистификацией; сумасшествие Арбенина — его отъездом, и т. д. Последовало новое запрещение. Последнюю переработку своей драмы, носившей уже новое название — «Арбенин», Лермонтов закончил только 28 октября 1836 года. На эту искаженную под давлением цензуры последнюю редакцию драмы цензор дал благосклонный отзыв.

Однако и на этот раз пьеса не была разрешена к постановке. При всех сюжетных переделках, Лермонтов не мог отказаться ни от смелого критического изображения петербургского общества, ни от образа героя своего времени, порожденного этим обществом и вместе с тем уже резко противопоставленного ему.

Лермонтову не удалось увидеть своей драмы ни на сцене, ни в печати. Впервые «Маскарад» был опубликован в третьей части «Стихотворений М. Лермонтова», в 1842 году. Появление «Маскарада» в печати возбудило среди передовых театральных деятелей надежду, что цензура, наконец, разрешит поставить драму на сцене. Однако ни П. С. Мочалову в 1843 и 1848 годах, ни М. И. Валберховой в 1846 году не удалось получить разрешения на постановку драмы. Впервые отдельные сцены из «Маскарада» были разрешены для постановки в Александринском театре в Петербурге лишь в 1852 году, и то только на один спектакль. Впрочем, получив разрешение на один спектакль, Александринский театр показал сцены из «Маскарада» трижды. Первая полная постановка «Маскарада» в четырехактной редакции состоялась в Москве в Малом театре в 1862 году, но

- 310 -

в репертуар наших театров драма Лермонтова прочно вошла только после 1917 года.1

16 января 1836 года Лермонтов писал из Тархан своему другу С. А. Раевскому: «...пишу четвертый акт новой драмы, взятой из происшествия, случившегося со мною в Москве» (V, 387). «Новая драма» — это пьеса «Два брата», автобиографического характера.

Прекраснодушный и пылкий герой драмы Юрий Радин во многом еще напоминает романтических героев других ранних драм Лермонтова. Его тирады похожи на монологи Юрия Волина или Владимира Арбенина, хотя в его речах нет уже страстных обличений неправды жизни — они перешли к другому герою, к его брату Александру. Роль Александра сюжетно в известной мере соответствует роли Белинского в драме «Странный человек». Вместе с тем образ Александра Радина является как бы одним из ранних этюдов к образу Печорина; недаром исповедь Александра впоследствии использована для соответствующего монолога Печорина в «Герое нашего времени».

«Два брата» — неоконченный черновик: Лермонтов оставил работу над драмой и больше к ней не возвращался. В отличие от «Маскарада» драма «Два брата» лишена широкого социального фона и острой социальной проблематики. «Демонические» речи второго героя, Александра Радина, направлены не столько против общества, сколько против семьи, где его никто не понимает. В героях «Двух братьев» нет большого художественного обобщения, нет и социальной типичности. Эти черты последней драмы Лермонтова очень заметны: странным кажется, что «Два брата» могли быть написаны после «Маскарада», остро социальной драмы. Некоторое время исследователи считали даже, что пьеса написана раньше и завершает собою цикл юношеских, автобиографических драм Лермонтова. Однако пьеса определенно датируется 1836 годом.

В том же 1836 году Лермонтов перешел к работе над романом «Княгиня Лиговская». Сюда из драмы «Два брата» Лермонтов перенес сюжетную ситуацию: встречу героя с некогда любимой им девушкой, вышедшей замуж за старика (Печорин и Вера Лиговская).

Над дошедшей до нас рукописью романа Лермонтов работал, во всяком случае, не позднее января 1837 года. По возвращении из первой ссылки Лермонтов вернулся к работе над романом, но затем отказался от его продолжения, «ибо обстоятельства, которые составляли его основу, переменились» (V, 397).

В 1830-е годы экзотика романтических повестей уже отходила в прошлое. С далеких окраин России, с неприступных гор Кавказа, из цыганского табора герой переносится в обычную бытовую обстановку города или усадьбы. Главное внимание уделяется уже не приключениям, не необычным происшествиям, но переживаниям героя, его взаимоотношениям со светским обществом. Вокруг светской повести в литературной критике середины 30-х годов разгоралась ожесточенная полемика. Для писателей, группировавшихся вокруг «Литературной газеты», и в первую очередь для Пушкина, особое значение приобретала борьба против реакционных нравственно-сатирических и нравоописательных романов, вроде «Ивана Выжигина» Булгарина и ряда его подражателей.

Сам Пушкин с конца 20-х годов обращается к прозаическим повестям из светской жизни. В 1828—1829 годах он набрасывает отрывок: «Гости

- 311 -

съезжались на дачу», в 1829 году «На углу маленькой площади» и «Роман в письмах». К этим замыслам примыкает и «Рославлев», написанный Пушкиным в 1831 году. Появившаяся в 1834 году в «Библиотеке для чтения» «Пиковая дама» в значительной мере осложняла уже определившуюся к этому времени форму светской повести. Трагедия бедного офицера, страстного игрока Германна, в значительной мере усиливала обличительное изображение жизни светского Петербурга, для которой так характерна власть золота и жажда наживы.

«Пиковая дама» Пушкина непосредственно предшествовала «Маскараду» и «Княгине Лиговской» Лермонтова. Изображение круга светских игроков в «Маскараде» по-новому раскрывает уже знакомые читателю по «Пиковой даме» картины светской столичной жизни. В еще большей степени продолжает традиции «Пиковой дамы» роман «Княгиня Лиговская».

Григорий Александрович Печорин из «Княгини Лиговской» во многом напоминает Печорина «Героя нашего времени». Подобно Арбенину, он не порывает со своим обществом, но глубоко презирает его, осознав пустоту его интересов, лицемерие и фальшь. В молодом герое «Княгини Лиговской» начинают намечаться те черты характера, которые потом так отчетливо проступят в образе главного действующего лица «Героя нашего времени», — независимость и смелость суждений, глубокий аналитический ум, пылкое воображение, охлажденное опытом жизни и пониманием людей, сильная воля.

В «Княгине Лиговской» Лермонтов вводит в повествование образ бедного чиновника Красинского и его матери. Явное сочувствие к демократическому герою впервые в русской прозе проявилось в «Станционном смотрителе» Пушкина, а затем в «Невском проспекте» и «Записках сумасшедшего» Гоголя. Лермонтов относится к своему Красинскому без сентиментальной жалости, с подлинным сочувствием. И замечательно, что образ бедного чиновника Красинского возникает в творчестве Лермонтова до того, как была написана Гоголем «Шинель» и задолго до «Бедных людей» и «Униженных и оскорбленных» Достоевского.

По дошедшим до нас первым девяти главам романа можно предположить, что в основу сюжета «Княгини Лиговской» была положена не только история отношений Печорина и Веры, но и социальная по своей природе борьба между блестящим гвардейским офицером Печориным и бедным тружеником Красинским.

Если Печорин показан в своем кабинете, в первых рядах кресел Александринского театра, на балу, на званом обеде, то Красинский появляется перед читателем в толпе прохожих на Вознесенском проспекте, а затем в бедной своей квартире у Обухова моста. Желая оказать услугу мужу любимой женщины, Печорин отправляется на поиски чиновника Красинского, в департаменте которого разбирается запутанное дело князя Лиговского о 20 тысячах десятин лесу. Так Печорин попадает на грязный двор огромного дома, в котором ютится чиновная и нечиновная беднота. Описание двора и черной лестницы во многом предвосхищает «Петербургские углы» Некрасова: «Вы пробираетесь сначала через узкий и угловатый двор, по глубокому снегу, или по жидкой грязи; высокие пирамиды дров грозят ежеминутно подавить вас своим падением, тяжелый запах, едкий, отвратительный, отравляет ваше дыхание, собаки ворчат при вашем появлении, бледные лица, хранящие на себе ужасные следы нищеты или распутства, выглядывают сквозь узкие окна нижнего этажа. Наконец, после многих расспросов, вы находите желанную дверь, темную и узкую как дверь в чистилище; поскользнувшись на пороге, вы летите две ступени вниз и попадаете

- 312 -

ногами в лужу, образовавшуюся на каменном помосте, потом неверною рукой ощупываете лестницу и начинаете взбираться наверх. Взойдя на первый этаж и остановившись на четвероугольной площадке, вы увидите несколько дверей кругом себя, но увы, ни на одной нет нумера; начинаете стучать или звонить, и обыкновенно выходит кухарка с сальной свечой, а из-за нее раздается брань, или плач детей...» (V, 154—155).

Тема Красинского в дальнейшем развитии романа должна была приобрести еще большее значение. Таким образом, в «Княгине Лиговской» происходит своеобразное соединение жанра светской повести с повестью с бедном чиновнике. Лермонтов не только относится к Красинскому с сочувствием, но и подчеркивает его моральное превосходство над Печориным.

В творческом развитии Лермонтова «Княгиня Литовская» знаменовала решительный переход от поэтики романтизма к трезвой прозе критического реализма. «Повести Белкина» и «Пиковая дама» Пушкина, с одной стороны, и первые петербургские повести Гоголя, с другой стороны, непосредственно предшествовали формированию реалистической прозы Лермонтова. Романтические метафоры «Вадима», приподнятые риторические монологи героев юношеских драм Лермонтова почти исчезают в стиле «Княгини Лиговской».

Роман «Княгиня Лиговская», оборванный на девятой главе, при жизни Лермонтова напечатан не был. Впервые он был опубликован П. А. Висковатым в 1882 году, когда русское общество уже далеко отошло от тех проблем и социальных конфликтов, которые были так важны для передовых русских людей 30-х годов.

15

Лермонтов уже с отроческих лет понимал всемирно-историческое значение Отечественной войны 1812 года. Он принадлежал к тому поколению русских людей, которые не могли быть участниками и свидетелями самой войны, но подобно Герцену Лермонтов мог сказать о себе: «Рассказы о пожаре Москвы, о Бородинском сражении, о взятии Парижа были моей колыбельной песнью, детскими сказками, моей Илиадой и Одиссеей».

От брата бабушки, Афанасия Алексеевича Столыпина, одного из участников Бородинского сражения, от гувернера Капе, от тарханских крестьян, среди которых были ополченцы 1812 года, от старых солдат своего полка, в течение всей своей сознательной творческой жизни Лермонтов слышал рассказы о недавнем героическом прошлом и не раз обращался к теме Отечественной войны.

В 1830—1831 годах Лермонтовым было написано стихотворение «Поле Бородина» и в 1832 — баллада «Два великана». В конце 1836 или в самом начале 1837 года Лермонтов переработал «Поле Бородина». Новая редакция этого замысла, вернее новое стихотворение на эту тему, получило заглавие «Бородино».

Войну 1812 года Лермонтов всегда оценивал как героическую национально-освободительную, Отечественную войну. В драме «Странный человек», созданной вскоре после стихотворения «Поле Бородина», студент Заруцкий восклицал: «А разве мы не доказали в 12 году, что мы русские? — такого примера не было от начала мира!..» (IV, 206).

В 1830—1831 годы Лермонтов мог написать свое «Поле Бородина» в весьма условной, романтической манере. Рассказчик, от имени которого ведется повествование о великой битве, еще мало похож на простого русского солдата. Бой показан с точки зрения этого романтического рассказчика,

- 313 -

лишенного ярко выраженных национальных и классовых черт; над всем преобладает его «я»: «Я вспомня леденею весь», «Перекрестился я», «Мой пал товарищ», «Душа от мщения тряслася, и пуля смерти пронеслася из моего ружья», «Я спорил о могильной сени». Напряжение, величие Бородинской битвы автор «Поля Бородина» описывал «высоким» стилем:

Что Чесма, Рымник и Полтава?
Я вспомня леденею весь,
Там души волновала слава,
Отчаяние было здесь.

Через шесть-семь лет, при переработке стихотворения, Лермонтов заменил условную патетику этих четырех стихов одной фразой:

Вам не видать таких сражений!..

Солдат-рассказчик сдержанно и скромно упоминает о своем участии в битве. Из слов «забил заряд я в пушку туго» и «прилег вздремнуть я у лафета» можно заключить, что рассказ ведется от имени артиллериста. Лермонтов остановился на рассказчике-артиллеристе не случайно. Роль русской артиллерии в Бородинском бою была исключительно велика.

Отлично представляя себе расположение русских и французских войск на Бородинском поле и зная весь ход боя, Лермонтов в своем стихотворении «Бородино» точно воспроизвел важнейшие эпизоды исторической битвы. Вместе с тем, «Бородино» Лермонтова впервые в истории батальной поэзии показало поле битвы не с командных высот полководца, но с точки зрения простого рядового солдата, обыкновенного, незаметного участника боя. Даже по сравнению с изображением Полтавского боя в «Полтаве» Пушкина, автор «Бородина» сделал новый шаг в области освоения реалистического стиля, совершил подлинное художественное открытие. Не приподнятая торжественная интонация оды, но живая разговорная речь, диалог старого солдата с молодым звучит в этом стихотворении Лермонтова. Молодой солдат спрашивает у бывалого, видавшего виды:

«Скажи-ка, дядя, ведь не даром
Москва, спаленная пожаром,
      Французу отдана,
Ведь были ж схватки боевые,
Да, говорят, еще какие!
Не даром помнит вся Россия
       Про день Бородина!».

И на этот вопрос герой Бородинской битвы с глубоким раздумьем отвечает:

— Да, были люди в наше время,

 Не то, что нынешнее племя:
 Богатыри — не вы!

И затем следует спокойный, неторопливый, полный сознания совершенного патриотического подвига рассказ старого солдата. Лермонтов был горд за свой народ, победивший в освободительной войне, но вместе с передовыми людьми старшего поколения ему было горько и стыдно за настоящее. Именно так определил основную идею этого стихотворения В. Г. Белинский: «Эта мысль — жалоба на настоящее поколение, дремлющее в бездействии, зависть к великому прошедшему, столь полному славы и великих дел» (VI, 23).

- 314 -

Тот же В. Г. Белинский отметил реализм и народность «Бородина» Лермонтова: «...это стихотворение отличается простотою, безыскусственностью: в каждом слове слышите солдата, язык которого, не переставая быть грубо простодушным, в то же время благороден, силен и полон поэзии. Ровность и выдержанность тона делают осязаемо ощутительною основную мысль поэта» (VI, 23).

Лермонтов знал о том, что русские армии с ропотом отходили в глубь страны и после трехдневной защиты Смоленска особенно настойчиво требовали генерального сражения:

Мы долго молча отступали,
Досадно было, боя ждали,

Ворчали старики:

«Что ж мы? на зимние квартиры?
Не смеют что ли командиры
Чужие изорвать мундиры

О русские штыки?»

«Мы с терпением переносили отступление. Мы жадно ожидали генеральных сражений», — вспоминал участник Бородинского боя Н. Любенков.1 Рассказчик особо отмечает ропот стариков, солдат суворовской выучки, привыкших к стремительным, победоносным маневрам.

Лермонтов в своем стихотворении описал не только знаменитое Бородинское сражение 26 августа, но и те два дня, которые предшествовали генеральному сражению: 24 августа кровопролитный бой у Шевардинского редута и 25 августа, когда русские и французские армии готовились к решающему дню. К битве под Шевардиным относятся IV и V строфы; VI и VII строфы рисуют главным образом день 25 августа и ночь на 26 августа:

Прилег вздремнуть я у лафета,
И слышно было до рассвета,

Как ликовал француз.

Но тих был наш бивак открытый:
Кто кивер чистил весь избитый,
Кто штык точил, ворча сердито,

Кусая длинный ус.

Достаточно сопоставить эту строфу с воспоминаниями участников Бородинского сражения, чтобы убедиться, насколько Лермонтов точно воссоздал общую картину ночи перед решающим боем. «Все безмолвствует. Русские, — писал Ф. Глинка, — тихо дремлют, облегши дымящиеся огни... Напротив того: ярко блещут утренние огни в таборах неприятельских; музыка, пение, трубные гласы и крики по всему стану их разносятся. Вот, слышны восклицания. Вот еще другие. Они, верно, приветствуют разъезжающего по строям Наполеона».2

До Лермонтова в русской поэзии к теме Бородинского боя уже не раз обращались поэты разных дарований и различных политических взглядов. Но никто до Лермонтова не создал подлинно народной песни о великой битве на Бородинском поле. Даже В. А. Жуковский в своем знаменитом «Певце во стане русских воинов» (1812) по существу остался в рамках традиционной оды.

О народе, о русских солдатах, о рядовых участниках боя, о незаметных героях, решивших исход героической битвы, Жуковский не сказал ни слова.

- 315 -

Лермонтов создал образ скромного героя Бородинского сражения и от этого лица рассказал о великом ратном подвиге русского народа. Этот идейный замысел предопределил реализм и народность стиля «Бородина», одного из лучших зрелых стихотворений Лермонтова, не случайно ставшего впоследствии любимой народной песней.

16

Лермонтов складывался как человек и поэт под непосредственным и могучим воздействием творчества своего старшего современника и учителя — Пушкина. О творческих замыслах Пушкина, о его жизни и напряженных отношениях с царским двором и петербургским светским обществом, которое преследовало великого поэта клеветой, Лермонтов знал от многих общих знакомых.

27 января 1837 года по Петербургу распространилось известие, что Пушкин смертельно ранен на дуэли. Лермонтов в это время был болен. Его лечил доктор Н. Ф. Арендт, навещавший умирающего Пушкина. От Арендта Лермонтов узнал о предсмертных страданиях Пушкина. Но не только Арендт, весь Петербург говорил о Пушкине. «Я был еще болен, — писал Лермонтов, — когда разнеслась по городу весть о несчастном поединке Пушкина. Некоторые из моих знакомых привезли ее и ко мне, обезображенную разными прибавлениями. Одни — приверженцы нашего лучшего поэта — рассказывали с живейшей печалью, какими мелкими мучениями, насмешками он долго был преследуем и, наконец, принужден сделать шаг противный законам земным и небесным, защищая честь своей жены в глазах строгого света. Другие, особенно дамы, оправдывали противника Пушкина, называли его благороднейшим человеком, говорили, что Пушкин не имел права требовать любви от жены своей... Невольное, но сильное негодование вспыхнуло во мне против этих людей...».1

Под впечатлением разноречивых толков и споров о дуэли и гибели Пушкина Лермонтов написал сначала первую часть стихотворения «Смерть поэта», оканчивающуюся словами «И на устах его печать».

Сопоставление стихотворения Лермонтова «Смерть поэта» с дневниками, письмами, воспоминаниями современников свидетельствует о том, что Лермонтов очень верно понимал и передал душевное состояние Пушкина и его непримиримый конфликт со светским Петербургом перед трагической гибелью. Лермонтов настойчиво подчеркивает, что дуэль превратилась в преднамеренное убийство великого поэта.

Убийцу Пушкина Лермонтов охарактеризовал как аристократа-космополита, одного из многих сомнительных пришлецов-авантюристов, которые так легко устраивали свои дела в императорской николаевской России.

«Трагическая смерть Пушкина пробудила Петербург от апатии, — писал в своих воспоминаниях И. И. Панаев. — Весь Петербург всполошился. В городе сделалось необыкновенное движение. На Мойке у Певческого моста (Пушкин жил тогда в первом этаже старинного дома княгини Волконской) не было ни прохода, ни проезда. Толпы народа и экипажи с утра до ночи осаждали дом; извозчиков нанимали, просто говоря: „к Пушкину“, и извозчики везли прямо туда. Все классы петербургского народонаселения, даже люди безграмотные, считали как бы своим долгом

- 316 -

поклониться телу поэта. Это было уже похоже на народную манифестацию, на очнувшееся вдруг общественное мнение. Университетская и литературная молодежь решила нести гроб на руках до церкви; стихи Лермонтова на смерть поэта переписывались в десятках тысяч экземпляров, перечитывались и выучивались наизусть всеми».1

Стихотворение Лермонтова было самым первым и наиболее действенным откликом на убийство Пушкина, и именно оно произвело наибольшее впечатление на всю читающую Россию. «Смерть Пушкина возвестила России о появлении нового поэта — Лермонтова», — писал в своих воспоминаниях В. А. Соллогуб.2

Стихотворение Лермонтова прозвучало как вызов, как обвинительный приговор. Это была гневная речь поэта-гражданина.

«Лермонтов действительно понял песнь Пушкина, понял его значение, — говорил А. М. Горький, — и один он проводил гроб поэта криком злобы, тоски и мести: стихи на смерть Пушкина справедливо считаются одним из сильнейших стихотворений в русской поэзии».3

Через несколько дней после смерти Пушкина в ответ на светские толки и сплетни и отдельные голоса, раздававшиеся в защиту убийцы поэта, Лермонтов создал заключительные 16 строк стихотворения, где точно указал истинных виновников гибели Пушкина, стоявших за Дантесом:

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!
Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда — всё молчи!..

             и т. д.

В этой заключительной части нет ни слова о Дантесе. Лермонтов обращается к придворной аристократии, которая злобно преследовала Пушкина на протяжении ряда лет и которая избрала Дантеса орудием мести.

Лермонтов знал, что истинными виновниками гибели Пушкина были злейшие его враги, «надменные потомки известной подлостью прославленных отцов». К ним обратился продолжатель Пушкина, почти повторив известный пушкинский стих («родов дряхлеющих обломок») в словах:

Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!

Эти слова были направлены против Нессельроде и его жены, против Бенкендорфа и Дубельта, против министра народного просвещения Уварова и многих других.

Ко всем этим врагам великого русского поэта, кичившимся своей «голубой кровью», Лермонтов обратился с грозным предупреждением:

...напрасно вы прибегнете к злословью:

Оно вам не поможет вновь,

И вы не смоете всей вашей черной кровью

Поэта праведную кровь!

- 317 -

«Смерть поэта». Черновой автограф М. Ю. Лермонтова. 1837.

В новой редакции стихотворение Лермонтова на смерть Пушкина передавалось из рук в руки, списывалось в магазинах, в кондитерских, в классах учебных заведений, читалось наизусть. В. В. Стасов, учившийся в то время в Училище правоведения, вспоминал: «...проникшее к нам тотчас же, как и всюду, тайком, в рукописи стихотворение Лермонтова „На смерть Пушкина“ глубоко взволновало нас, и мы читали и декламировали его с беспредельным жаром, в антрактах между классами. Хотя мы хорошенько и не знали, да и узнать-то не от кого было, про кого это речь шла

- 318 -

в строфе: „А вы, толпою жадною стоящие у трона“ и т. д., но все-таки мы волновались, приходили на кого-то в глубокое негодование, пылали от всей души, наполненной геройским воодушевлением, готовые, пожалуй, на что угодно, — так нас подымала сила лермонтовских стихов, так заразителен был жар, пламеневший в этих стихах. Навряд ли когда-нибудь еще в России стихи производили такое громадное и повсеместное впечатление».1

 

Отношение военного министра А. И. Чернышева шефу
жандармов Бенкендорфу по поводу «высочайшего
повеления» о переводе М. Ю. Лермонтова в Нижегородский
драгунский полк.

Стихи «Смерть поэта» распространялись в двух редакциях: первоначальной, без последних 16 строк, и в последней, полной, наиболее резкой редакции. При дворе и в III Отделении некоторое время об этих стихах судили по первой редакции. Только в середине февраля шеф жандармов Бенкендорф получил полный текст стихотворения Лермонтова. Когда Бенкендорф явился доложить царю о появлении новой редакции стихотворения на смерть Пушкина, Николай уже знал об этом и был в гневе. Оставалось только точно установить, кто был автором «прибавления».

- 319 -

20 февраля 1837 года у Лермонтова и С. А. Раевского, которые в это время жили вместе, был сделан обыск. На другой день арестованный Раевский дал письменные объяснения «о связи его с Лермонтовым и о происхождении стихов на смерть Пушкина». Черновик этого объяснения Раевскому удалось переслать Лермонтову. Записка его и черновик были перехвачены, и это обстоятельство осложнило положение Раевского. Затем был арестован и Лермонтов. Его посадили под арест в одну из комнат верхнего этажа Главного штаба. Под арестом к Лермонтову пускали только камердинера, приносившего обед. Как рассказывает А. П. Шан-Гирей, Лермонтов «велел завертывать хлеб в серую бумагу, и на этих клочках, с помощью вина, печной сажи и спички написал несколько пьес, а именно: „Когда волнуется желтеющая нива“, „Я, матерь божия, ныне с молитвою“, „Кто б ни был ты, печальный мой сосед“, — и переделал старую пьесу „Отворите мне темницу“, прибавив к ней последнюю строфу: „Но окно тюрьмы высоко“».1

 

Тифлис. Метехский замок. Рисунок М. Ю. Лермонтова. 1837.

25 февраля военный министр Чернышев сообщил шефу жандармов Бенкендорфу высочайшее повеление Николая I: «Лейб-гвардии гусарского полка корнета Лермонтова, за сочинение известных вашему сиятельству стихов, перевесть тем же чином в Нижегородский драгунский полк, а губернского секретаря Раевского, за распространение сих стихов и, в особенности, за намерение тайно доставить сведение корнету Лермонтову о сделанном им показании, выдержать под арестом в течение одного месяца, а потом отправить в Олонецкую губернию для употребления на службу, — по усмотрению тамошнего гражданского губернатора».

Нижегородский драгунский полк находился в Закавказье и почти непрерывно принимал участие в войне с горцами. Перевод Лермонтова в этот полк означал отправку опального поэта в действующую армию, где он мог быть убит в одном из походов или умереть от лихорадки.

- 320 -

Стихотворение «Смерть поэта» впервые было напечатано только в 1856 году за границей в «Полярной звезде» Герцена и Огарева. Но дошедшее в рукописи до Жуковского, Вяземского и Плетнева, это стихотворение сблизило Лермонтова с друзьями Пушкина, с редакцией «Современника». Этим следует объяснить, что именно в пушкинском журнале в мае 1837 года, когда Лермонтов был на Кавказе, появилось его стихотворение «Бородино».

17

19 марта 1837 года Лермонтов выехал из Петербурга на Кавказ.

В Пятигорске, где Лермонтов задержался на некоторое время по болезни, произошло его знакомство с Белинским. Но в эту встречу, если верить воспоминаниям Н. М. Сатина, Лермонтов и Белинский не сблизились. «Так встретились и разошлись... эти две замечательных личности, — писал Н. М. Сатин. — Через два или три года они глубоко уважали и ценили друг друга».1

Настойчивые хлопоты Е. А. Арсеньевой за внука увенчались успехом. В октябре того же 1837 года состоялся приказ о переводе Лермонтова в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, стоявший под Новгородом. Это давало надежду на возможный в дальнейшем перевод и в Петербург.

Странствования по Кавказу и Закавказью дали Лермонтову богатейший запас впечатлений и вскоре нашли отражение в таких лучших зрелых его произведениях, как «Мцыри», «Демон» и «Герой нашего времени».

Осенью 1837 года во время странствий по Кавказу и Закавказью Лермонтов встретился и подружился с поэтом-декабристом Александром Ивановичем Одоевским. А. И. Одоевскому в это время было около 35 лет. Только в сентябре он прибыл из Сибири в Ставрополь и получил назначение рядовым в тот же самый Нижегородский драгунский полк, в котором в это время служил и Лермонтов. Когда в 1839 году Лермонтов услышал о том, что Одоевский умер на берегу Черного моря во время похода, он написал одно из лучших своих стихотворений: «Памяти А. И. Одоевского»:

Я знал его — мы странствовали с ним
В горах востока... и тоску изгнанья
Делили дружно; но к полям родным
Вернулся я, и время испытанья
Промчалося законной чередой;
А он не дождался минуты сладкой:
Под бедною походного палаткой
Болезнь его сразила, и с собой
В могилу он унес летучий рой
Еще незрелых, темных вдохновений,
Обманутых надежд и горьких сожалений...

«Одоевский был, без сомнения, самый замечательный из декабристов, бывших в то время на Кавказе, — утверждал Н. Огарев. — Лермонтов списал его с натуры. Да! этот

блеск лазурных глаз,

И детский звонкий смех и речь живую

не забудет никто из знавших его. В этих глазах выражалось спокойствие духа, скорбь не о своих страданиях, а о страданиях человека...».2

- 321 -

А. И. Одоевский был очень дружен с Грибоедовым, и Лермонтов мог узнать от него много нового об этом удивительном человеке, которым интересовался еще в юношеские годы. Декабрист А. Е. Розен, как раз в октябре 1837 года приехавший из Сибири в Тифлис, писал в своих воспоминаниях: «С особенным наслаждением увиделся в Тифлисе с милым товарищем моим А. И. Одоевским, после шестилетней разлуки, когда расстался с ним в Петровской тюрьме. Он между тем поселен был в Тельме близ Иркутска, после в Ишиме и в одно время со мною назначен солдатом на Кавказ, где служил в Нижегородском драгунском полку в одно время с удаленным туда Лермонтовым... Одоевского застал я в Тифлисе, где он находился временно по болезни. Часто хаживал он на могилу своего Грибоедова, воспел его память, воспел Грузию звучными стихами, но все по-прежнему пренебрегал своим дарованием. Всегда беспечный, всегда довольный и веселый, как истинный русский человек, он легко переносил свою участь; быв самым приятным собеседником, заставлял он много смеяться других и сам хохотал от всего сердца».1

Только 25 ноября 1837 года Лермонтов был выключен из списков Нижегородского драгунского полка. Его путь на север лежал снова по Военно-Грузинской дороге, теперь уже в том порядке, как он описан в «Герое нашего времени».

Ссылка не смирила Лермонтова. Странствия только закалили его. Он был готов к дальнейшей борьбе. В булатном кинжале, вывезенном из Закавказья, Лермонтов видел прообраз мужественного поэта-борца:

Ты дан мне в спутники, любви залог немой,
И страннику в тебе пример не бесполезный;
Да, я не изменюсь и буду тверд душой,
Как ты, как ты, мой друг железный.

(«Кинжал»).

Через год, уже в Петербурге, Лермонтов снова вернулся к образу кинжала в программном стихотворении «Поэт».

18

Появившись в Петербурге теперь уже известным автором стихотворения «Смерть поэта», Лермонтов возобновил и значительно расширил свои литературные знакомства. В первую очередь укрепилась связь с друзьями Пушкина, с кругом пушкинского «Современника».

«Я был у Жуковского, — писал Лермонтов М. А. Лопухиной, — и отнес ему, по его просьбе, „Тамбовскую казначейшу“; он понес ее к Вяземскому, чтобы прочесть вместе; им очень понравилось, напечатано будет в ближайшем номере „Современника“» (V, 396, 549).

Задуманная еще в самом конце 1835 или начале 1836 года при проезде через Тамбов, реалистическая поэма «Тамбовская казначейша» была, повидимому, закончена Лермонтовым в 1837 году. В «Посвящении» к поэме Лермонтов писал:

Пускай слыву я старовером,
Мне все равно — я даже рад:
Пишу Онегина размером;
Пою, друзья, на старый лад.
Прошу послушать эту сказку!
Ее нежданую развязку
Одобрите, быть может, вы
Склоненьем легким головы.

- 322 -

«Тамбовская казначейша» написана не только четырехстопным ямбом, как «Евгений Онегин» и большая часть поэм Пушкина, но и четырнадцатистрочной «онегинской» строфой.

Правдивое изображение провинциального военного и чиновничьего быта в «Тамбовской казначейше» расширяло тематику русской литературы критического реализма. Печатая эту поэму в «Современнике» без имени опального поэта, Жуковский, по вполне понятным причинам, был вынужден убрать все конкретные указания на место действия поэмы. Поэтому пришлось изменить заглавие. При первой публикации поэма была озаглавлена просто «Казначейша». Название города «Тамбов» всюду было заменено буквой «Т» с точками, а ряд стихов вообще выброшен. Но и в таком изуродованном виде поэма с нескрываемой иронией изображала сонное царство николаевской провинции.

Рассказанный Лермонтовым траги-комический анекдот о старом казначее, проигравшем в карты свою жену, наводит на горькие раздумья о быте и нравах «лучших людей» империи, представителей военного и чиновного сословия. Обыкновенный бытовой случай Лермонтов поднимает до обобщения, разоблачающего общественный строй, при котором возможны подобные анекдоты. В отличие от пушкинского «Графа Нулина», «Тамбовская казначейша» Лермонтова завершается не легкой шуткой, но мрачной сценой, исполненной подлинного драматизма.

Начав с рассказа об обыкновенной истории пустого уланского волокитства, Лермонтов подвел читателя к драматической сцене гневного протеста оскорбленного чувства женского достоинства.

В годы, когда на сцене и в литературе господствовали неистовые страсти французского романтизма, Лермонтов бросил в заключительной строфе «Тамбовской казначейши» резкий вызов публике, воспитанной на кровавых романах и кинжальных мелодрамах:

И вот конец печальной были,
Иль сказки — выражусь прямей.
Признайтесь, вы меня бранили?
Вы ждали действия? страстей?
Повсюду нынче ищут драмы,
Все просят крови — даже дамы.
А я, как робкий ученик,
Остановился в лучший миг;
Простым нервическим припадком
Неловко сцену заключил,
Соперников не помирил,
И не поссорил их порядком...
Что ж делать! Вот вам мой рассказ,
Друзья; покамест будет с вас.

Успех «Тамбовской казначейши» и новые творческие замыслы укрепили Лермонтова в намерении оставить военную службу и полностью посвятить себя литературе. Однако Е. А. Арсеньева и родственники поэта воспротивились этой попытке. Тем временем военное начальство уже напоминало о необходимости отправляться в Новгород в Гродненский гусарский полк.

В Новгород Лермонтов прибыл только в конце февраля 1838 года. В течение полутора месяцев Лермонтов дважды ездил на восемь дней в Петербург. Е. А. Арсеньева через Бенкендорфа и военного министра Чернышева настойчиво добивалась возвращения внука в лейб-гвардии гусарский полк. Наконец ее хлопоты увенчались успехом. 9 апреля 1838 года Лермонтов был переведен в свой прежний полк.

- 323 -

Вскоре после возвращения Лермонтова в Петербург в «Литературных прибавлениях к Русскому инвалиду», которые редактировал А. А. Краевский, была напечатана «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова». Историю первого появления «Песни», со слов Краевского, рассказал П. А. Висковатый: «... среди походной жизни Лермонтов окончательно обработал „Песню о Калашникове“ и выслал ее А. А. Краевскому, издававшему „Литературные прибавления к Русскому инвалиду“. Когда стихотворение обыкновенным порядком отправлено было в цензуру, то цензор издания нашел совершенно невозможным делом напечатать стихотворение человека, только что сосланного на Кавказ за свой либерализм. Г. Краевский обратился к Жуковскому, который был в великом восторге от стихотворения и, находя, что его непременно надо напечатать, дал г. Краевскому письмо к министру народного просвещения, в ведении коего находилась тогда цензура. Гр. Уваров, гонитель Пушкина, сказался на этот раз добрее к преемнику его таланта и славы. Найдя, что цензор был прав в своих опасениях, он все-таки разрешил печатание. Имени поэта он, однако, выставить не позволил, и „песня“ вышла с подписью: „— въ“».1

Анализ лермонтовской «Песни» позволяет утверждать, что, вслед за Радищевым и Пушкиным, Лермонтов превосходно знал народный тонический стих и в совершенстве воссоздал не только дух народной исторической песни, но и ее форму, прежде всего стиль и характер народного стиха.

«Песня» произвела большое впечатление на современников. В ней, по словам Белинского, «поэт от настоящего мира неудовлетворяющей его русской жизни перенесся в ее историческое прошедшее, подслушал биение его пульса, проник в сокровеннейшие и глубочайшие тайники его духа, сроднился с ним всем существом своим, обвеялся его звуками, усвоил себе склад его старинной речи, простодушную суровость его нравов, богатырскую силу и широкий размет его чувства и, как будто современник этой эпохи, принял условия ее грубой и дикой общественности, со всеми их оттенками, как будто бы никогда и не знавал о других, — и вынес из нее вымышленную быль, которая достовернее всякой действительности, несомненнее всякой истории..., наш поэт вошел в царство народности как ее полный властелин и, проникнувшись ее духом, слившись с нею, он показал только свое родство с нею, а не тождество... Он показал этим только богатство элементов своей поэзии, кровное родство своего духа с духом народности своего отечества» (VI, 24, 35).

В «Песне про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» Лермонтов создал прекрасный образ сильного, умеющего постоять за свою честь, русского человека. «Это один из тех упругих и тяжелых характеров, — писал Белинский про купца Калашникова, — которые тихи и кротки только до тех пор, пока обстоятельства не расколыхают их, одна из тех железных натур, которые и обиды не стерпят и сдачи дадут» (VI, 28).

Подстать Калашникову прекрасный и благородный образ его верной жены Алены Дмитриевны, в этом образе нашли свое отражение лучшие национальные русские черты.

Действие «Песни» развертывается на широком фоне старинной Москвы. Поэт создает исторически точную картину пира Ивана Грозного

- 324 -

с его опричниками, рисует просторный гостиный двор с богатыми лавками московских купцов, воссоздает патриархальный быт Замоскворечья, показывает удалой кулачный бой московских молодцов на Москве-реке.

«Форма „Купца Калашникова“ поражает своей зрелостью, — писал А. В. Луначарский. — В смысле классической законченности это произведение стоит на равной высоте с лучшими творениями Пушкина. Но разве не чувствуется, что в нем есть заряд гигантского мятежа? Разве не изумительно, что в „Песне о купце Калашникове“ выступает в качестве носителя бунта представитель третьего сословия? Если этот представитель третьего сословия еще не осмеливается поднять руку на царя, а только на его любимца, то тем не менее все там сводится к противопоставлению проснувшейся чести горожанина царским капризам, царской силе самовластия».1

19

Во второй половине 1838 года А. А. Краевский купил у вдовы П. П. Свиньина право на издание журнала «Отечественные записки». Деятельному предпринимателю удалось объединить вокруг обновленного журнала лучшие литературные силы того времени. Он привлек к постоянному сотрудничеству в «Отечественных записках» В. Г. Белинского, который переехал из Москвы в Петербург. С первого же номера 1839 года в журнале Краевского стали печататься стихотворения Лермонтова, и редкая книжка журнала обходилась без его участия. Здесь были впервые опубликованы повести «Бэла», «Тамань» и «Фаталист», вошедшие впоследствии в роман «Герой нашего времени». В «Отечественных записках» появились и статьи Белинского, посвященные разбору стихотворений и романа Лермонтова.

В первой книжке «Отечественных записок» за 1839 год было напечатано стихотворение Лермонтова «Дума», появление которого произвело на современников громадное впечатление.

Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее — иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,

В бездействии состарится оно.
Богаты мы, едва из колыбели,

Ошибками отцов и поздним их умом,
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,

Как пир на празднике чужом.

К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
Перед опасностью позорно-малодушны,
И перед властию — презренные рабы.

Последние два стиха по требованию цензуры были заменены двумя строчками точек. Но и в искаженном цензурою виде это стихотворение воспринималось как горький приговор целому поколению русского дворянского общества и вызывало разноречивые суждения и оживленные споры.

«Лермонтов вышел снова на арену литературы с стихотворением „Дума“, изумившим всех алмазною крепостию стиха, громовою силою бурного одушевления, исполинскою энергиею благородного негодования и глубокой грусти», — писал Белинский (VI, 39). В этом страстном, обличительном

- 325 -

монологе современники услышали голос поэта-гражданина, поэта-трибуна, уже знакомый им по стихотворению «Смерть поэта».

«Какая верная картина! — писал Белинский, продолжая разбор „Думы“. — Какая точность и оригинальность в выражении! Да, ум отцов наших, для нас — поздний ум: великая истина!

И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
И царствует в душе какой-то холод тайный,
Когда огонь кипит в крови!
И предков скучны нам роскошные забавы,
Их легкомысленный, ребяческий разврат;1
И к гробу мы спешим без счастья и без славы,

Глядя насмешливо назад.

Толпой угрюмою и скоро позабытой,
Над миром мы пройдем без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой,

Ни гением начатого труда.

И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына

Над промотавшимся отцом!

Эти стихи писаны кровью; они вышли из глубины оскорбленного духа: это вопль, это стон человека, для которого отсутствие внутренней жизни есть зло, в тысячу раз ужаснейшее физической смерти!.. И кто же из людей нового поколения не найдет в нем разгадки собственного уныния, душевной апатии, пустоты внутренней, и не откликнется на него своим воплем, своим стоном?.. Если под „сатирою“ должно разуметь не невинное зубоскальство веселеньких остроумцев, а громы негодования, грозу духа, оскорбленного позором общества, — то „Дума“ Лермонтова есть сатира, и сатира есть законный род поэзии» (VI, 40—41).

Белинский и Герцен увидели в «Думе» Лермонтова выражение собственных дум и чувств, своего отвращения к общественному застою николаевской России, своего недовольства бездействием и пассивностью молодого поколения 30-х годов. Как и Лермонтова, их больше всего огорчала и раздражала лень и апатия современного русского дворянского общества, его безразличие после 14 декабря 1825 года к борьбе против крепостничества и самодержавия.

20

Еще в бытность Лермонтова в Московском университетском пансионе у него возникает замысел поэмы о Демоне.

В 1829 году Лермонтовым был намечен сюжет, главную роль в котором играла борьба Демона с ангелом, влюбленным в одну смертную; потом сюжет меняется, приближаясь к окончательному: Демон влюбляется в монахиню и губит ее из ненависти к ангелу-хранителю.

Одновременно демонический образ появляется в начале 30-х годов и в ряде других произведений Лермонтова. С темой демона тесным образом связано стихотворение Лермонтова «Мой демон», написанное в 1830 или 1831 году. Замечательна заключительная строфа этого стихотворения:

И гордый демон не отстанет,
Пока живу я, от меня
И ум мой озарять он станет

- 326 -

Лучом чудесного огня;
Покажет образ совершенства
И вдруг отнимет навсегда
И, дав предчувствия блаженства,
Не даст мне счастья никогда.

Несомненную связь с «Демоном» имеют ранние поэмы Лермонтова «Азраил» и «Ангел смерти». Чертами своеобразного «демонизма» отмечен и образ Вадима в одноименном романе.

На ранних этапах работы Лермонтова поэма о Демоне развивалась в традициях типичной романтической поэмы с весьма абстрактным героем и неопределенной исторической и географической обстановкой. Упоминание «южного теплого дня» и «лимонной рощи» очень в малой степени устраняют условный характер фона, на котором развивается трагическая история любви Демона и гибели монахини.

Пребывание Лермонтова на Кавказе летом и осенью 1837 года и знакомство с грузинским народным творчеством подсказало новые мотивы и конкретную историко-географическую среду, в которой давний замысел о Демоне приобрел новую поэтическую выразительность и законченность. Кавказский материал в зрелых редакциях «Демона» — не экзотическое обрамление в духе «восточных повестей» Байрона, но творческое претворение непосредственных переживаний и наблюдений поэта, благодаря которым прежний сюжет приобрел новое качество. Горы Кавказа, Казбек, который кажется пролетающему Демону «гранью алмаза», «излучистый» Дарьял, Кайшаурская долина, зеленые берега светлой Арагвы, угрюмая Гуд-гора оказались самой правдоподобной обстановкой для поэмы и связали давний замысел Лермонтова с реальной жизнью. Еще на Кавказе в 1837, а затем в Петербурге в 1838 году, Лермонтов коренным образом перерабатывает свою поэму и создает так называемую «кавказскую» редакцию. Развернутые описания кавказской природы, а также картины грузинского феодального быта вносили в эту романтическую поэму элементы реалистического стиля.

Если пейзаж ранних редакций «Демона» мог быть отнесен к любой стране, и только в редакции 1833 года появились весьма условные намеки на какую-то южную страну, то в редакции 1838 года действие было перенесено в реальную Грузию. Пейзаж Грузии, созданный не только природою, но и человеком, находит точное и правдивое отражение в поэме:

И башни замков на скалах
Смотрели грозно сквозь туманы —
У врат Кавказа на часах
Сторожевые великаны!

(Часть I, строфа III).

Когда Лермонтов рисует жилище князя Гудала, он не просто дает верный архитектурный набросок богатого жилища в горах, он описывает замок феодала:

Высокий дом, широкий двор
Седой Гудал себе построил...
Трудов и слез он много стоил
Рабам послушным с давних пор.

(Часть I, строфа V).

В поэме явственно сказалось знакомство Лермонтова с кавказским, главным образом грузинским народным творчеством. Идейный замысел поэмы определился задолго до ссылки Лермонтова, еще в пансионе,

- 327 -

«Демон». Автограф М. Ю. Лермонтова. Редакция 1831 года.

- 328 -

но отдельные мотивы, повидимому, навеяны легендами и сказаниями, которые Лермонтов узнал на Кавказе в 1837 году. Возможно, что грузинская легенда о любви злого духа Гуда к девушке-грузинке обогатила первоначальный сюжет. Безликая монахиня обратилась в красавицу Тамару, дочь старого князя Гудала. В новой редакции появился и жених Тамары — «властитель Синодала» [Цинандали]. Его, а не ангела, противопоставил Лермонтов Демону в новом варианте поэмы.

Проезжая по Военно-Грузинской дороге через селение Казбек, лежащее у подножия одноименной горы, Лермонтов видел на вершине Квенеш-Мта древний храм святой Троицы, полуразвалившийся и давно опустевший, о котором Пушкин писал в стихотворении «Монастырь на Казбеке». Храм этот воздвигнут, по преданию, в XII веке царицей Тамар над могилой отшельника, который, удалившись от мирской суеты, во искупление грехов, долгие годы провел в недоступной пещере. Этот храм и связанные с ним предания нашли прямое отражение в описании родового кладбища Гудалов и заоблачного храма — места погребения Тамары.

До нас дошел авторизованный список «Демона», датированный «1838 год, сентябрь 8 дня». Эту редакцию «Демона» Лермонтов показывал А. А. Краевскому, и шел даже разговор о том, чтобы в таком виде поэму напечатать в «Отечественных записках». Но печатание по разным причинам задержалось. В 1839 и начале 1840 года «Демон» так и не был напечатан,1 но поэма разошлась в списках, далеко неточных, несовершенных.

В редакции 1838 года впервые отчетливо зазвучал мотив возрождения Демона через любовь:

И входит он, любить готовый,
С душой открытой для добра,
И мыслит он, что жизни новой
Пришла желанная пора.

          (Часть II, строфа VIII).

Лермонтов возвращался к поэме и в 1840 и в 1841 годах, сосредоточив, главным образом, внимание на последовательном развитии мотива возрождения Демона:

Хочу я с небом примириться,
Хочу любить, хочу молиться,
Хочу я веровать добру.

             (Часть II, строфа X).

Смягчая богоборческую направленность поэмы, Лермонтов продолжал ее художественную обработку. Списки новой редакции начали распространяться наряду с более ранними. Пытаясь разобраться в противоречиях текста различных редакций, некоторые современники Лермонтова создавали сводные списки, что еще более усложнило впоследствии изучение текста «Демона». Так, в марте 1842 года Белинскому удалось достать два списка «Демона», отражавших промежуточные редакции 1838 года. С этих списков он сделал сводный список, известный под названием «списка Белинского». Такого текста Лермонтовым создано не было, но список Белинского представляет для исследователей ценность, так как позволяет установить, что ценил великий критик в «Демоне».

- 329 -

Окончив переписку «Демона», 17 марта 1842 года В. Г. Белинский сообщал В. П. Боткину: «...содержание, добытое со дна глубочайшей и могущественнейшей натуры, исполинский взмах, демонский полет — с небом гордая вражда — всё это заставляет думать, что мы лишились в Лермонтове поэта, который по содержанию шагнул бы дальше Пушкина... Всё это детски, но страшно — сильно и взмашисто. Львиная натура! Страшный и могучий дух».1 По словам П. В. Анненкова, Белинский находил в поэме «кроме изображения страсти, еще и пламенную защиту человеческого права на свободу и на неограниченное пользование ею. Драма, развивающаяся в поэме между мифическими существами, имела для Белинского совершенно реальное содержание, как биография или мотив из жизни действительного лица».2

Отвечая на письмо Белинского, Боткин 22—23 марта 1842 года писал по поводу «Демона»: «...внутренний, существенный пафос его есть отрицание всяческой патриархальности, авторитета, предания, существующих общественных условий и связей... Да, пафос его, как ты совершенно справедливо говоришь, есть „с небом гордая вражда“. Другими словами, отрицание духа и миросозерцания, выработанного средними веками, или, еще другими словами — пребывающего, общественного устройства».3

Передовые люди конца 30-х и начала 40-х годов XIX века видели в поэме Лермонтова «отрицание пребывающего общественного устройства», восстание против патриархально-феодального религиозного миросозерцания.

В 1827 году в заметке о своем стихотворении «Демон» Пушкин писал:

«В лучшее время жизни сердце, еще не охлажденное опытом, доступно для прекрасного. Оно легковерно и нежно. Мало по малу вечные противуречия существенности рождают в нем сомнения, чувство [мучительное, но] непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические предрассудки души. Недаром великий Гете называет вечного врага человечества духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем демоне олицетворить сей дух отрицания или сомнения? и в приятной картине начертал [отличительные признаки и] печальное влияние [оного] на нравственность нашего века».4

В разработке образа Демона Лермонтов пошел дальше Пушкина. «Вечные противоречия существенности» вызывали в нем не кратковременные, но продолжительные и мучительные раздумья и сомнения. Демон Лермонтова, по удивительно верному определению Белинского, «отрицает для утверждения, разрушает для созидания; он наводит на человека сомнение не в действительности истины, как истины, красоты, как красоты, блага, как блага, но как этой истины, этой красоты, этого блага. Он не говорит, что истина, красота, благо — признаки, порожденные больным воображением человека; но говорит, что иногда не все то истина, красота и благо, что считают за истину, красоту и благо... Это демон движения, вечного обновления, вечного возрождения...» (XII, 195).

В этой своей поэме Лермонтов выразил наиболее существенные и исторически-плодотворные диалектические идеи сомнения, отрицания, движения и вечного обновления в жизни русского общества того периода.

- 330 -

21

В 1830 году, когда юношеские тетради Лермонтова начали заполняться первыми набросками поэмы «Демон», была написана и романтическая поэма-монолог «Исповедь». Действие «Исповеди» происходит в Испании. Герой поэмы — «отшельник молодой, испанец родом и душой» — перед смертью рассказывает в монастырской тюрьме старому монаху о своей жизни, полной мятежных порывов и неудовлетворенной жажды деятельности и борьбы. За какое-то нарушение монастырского устава юный отшельник приговорен к казни. В чем его вина — остается неизвестным. Вся поэма представляет собою страстный монолог в защиту высокой человеческой любви. Это не исповедь кающегося грешника, это — бунт сердца против законов религии, это — страшный в своей силе и гневный приговор инквизиторам и палачам.

В 1835—1836 годы Лермонтов написал романтическую поэму «Боярин Орша». В отличие от «Исповеди», «Боярин Орша» воссоздает определенную историческую эпоху: XVI век, царствование Ивана Грозного. Достаточно конкретно определено и место действия: «рубеж», граница с Литвой. По сравнению с «Исповедью» сюжет «Боярина Орши» более сложен.

Многое в судьбе Арсения напоминает судьбу героя «Исповеди» и предвосхищает историю Мцыри. Речь Арсения на суде в значительной степени восходит к «Исповеди» и дословно повторяет многие стихи из этой ранней поэмы. Вместе с тем, эта часть «Боярина Орши» очень близка к предсмертной исповеди Мцыри:

Ты слушать исповедь мою
Сюда пришел! — благодарю.
Не понимаю, что была
У вас за мысль? — мои дела
И без меня ты должен знать,
А душу можно ль рассказать?..1

Таких повторений и дословных совпадений в «Исповеди», «Боярине Орше», а затем в «Мцыри» много. Эти переносы стихов из одной поэмы в другую позволяют рассматривать «Исповедь», «Боярина Оршу» и «Мцыри» как произведения, родственные и близкие друг другу по замыслу. Лермонтова не удовлетворила поэма «Боярин Орша». Он не напечатал ее, так же как не напечатал и «Исповеди». Но наиболее выразительные и удачно сложившиеся стихи и целые группы стихов Лермонтов использовал при новой разработке своего давнего замысла.

В августе 1839 года Лермонтов написал поэму «Мцыри», первоначально озаглавленную им в рукописи «Бэри» (по-грузински «монах»). Это был третий, окончательный, вариант поэмы о мятежном узнике.

А. Н. Муравьев рассказал о том, как ему посчастливилось присутствовать при окончании Лермонтовым работы над поэмой «Мцыри»: «...песни и поэмы Лермонтова гремели повсюду. Он поступил опять в лейб-гусары. Мне случилось однажды, в Царском Селе, уловить лучшую минуту его вдохновения. В летний вечер я к нему зашел и застал его за письменным столом, с пылающим лицом и с огненными глазами, которые были у него особенно выразительны. „Что с тобою“ — спросил я. „Сядьте и слушайте“, сказал он, и в ту же минуту, в порыве восторга, прочел мне, от начала до конца, всю свою великолепную поэму „Мцыри“ (послушник по-грузински),

- 331 -

которая только что вылилась из-под его вдохновенного пера. Внимая ему и сам пришел я в невольный восторг: так живо выхватил он, из ребр Кавказа, одну из его разительных сцен, и облек ее в живые образы перед очарованным взором. Никогда никакая повесть не производила на меня столь сильного впечатления. Много раз впоследствии перечитывал я его „Мцыри“, но уже не та была свежесть красок, как при первом одушевленном чтении самого поэта».1

Как и в истории создания «Демона», кавказские впечатления 1837 года определили историко-географическую среду, в которой был окончательно разработан замысел о мятежном узнике. Вместо экзотической Испании и рубежей Литвы XVI века Лермонтов теперь избрал местом действия Кавказ первой трети XIX века:

Немного лет тому назад
Там, где сливаяся шумят
Обнявшись, будто две сестры,
Струи Арагвы и Куры,
Был монастырь. Из-за горы
И нынче видит пешеход
Столбы обрушенных ворот,
И башни, и церковный свод;
Но не курится уж под ним
Кадильниц благовонный дым,
Не слышно пенье в поздний час
Молящих иноков за нас.

             («Мцыри», строфа 1).

Лермонтов точно описал места, в которых он бывал. Это Мцхета — древняя столица Грузии, основанная за три тысячелетия до нашей эры.

Избрав Мцхету местом действия своей поэмы, Лермонтов связал разработку замысла о мятежном узнике не только с природой Грузии, но и с ее историей — с памятниками ее старины, с размышлениями о судьбе ее народа. В том месте рукописи, где речь идет о могильных плитах грузинских царей:

Которых надпись говорит
О славных битвах...

Лермонтов переправил и написал:

Которых надпись говорит
О славе прошлой...2

(Строфа 1).

Это исправление весьма знаменательно. Древняя слава Грузии, страны замечательных архитектурных памятников, страны Руставели, была в глазах Лермонтова значительнее «славы, купленной кровью», хотя, конечно, Лермонтову были хорошо известны многие битвы, в которых грузинский народ одерживал победы над своими многочисленными врагами.

Создавая свою поэму, Лермонтов размышлял об исторической закономерности присоединения Грузии к России. Сочувствие народам Кавказа и Закавказья не мешало Лермонтову правильно оценить продвижение России на Кавказ как явление в тех условиях наиболее прогрессивное. «Перед Грузией тогда стояла альтернатива — либо быть поглощенной

- 332 -

шахской Персией и султанской Турцией, либо перейти под протекторат России...».1 Лермонтов хорошо понимал и верно определил, в чем заключалось положительное значение присоединения Грузии к Российской империи:

....она цвела
С тех пор в тени своих садов,
Не опасаяся врагов
За гранью дружеских штыков.

(Строфа 1).

 

«Бэри» (в окончательном варианте «Мцыри»).
Заглавный лист рукописи. Автограф М. Ю. Лермонтова. 1839.

В поэме «Мцыри» Лермонтов развернул несложное по своему сюжету повествование о трагической попытке молодого послушника вырваться в родные горы из монастырского плена. Большая часть поэмы занята рассказом-исповедью Мцыри о его странствованиях и борьбе. Внутренняя жизнь мятежного героя раскрыта в «Мцыри» глубоко и трагично. Отказавшись от сложного, занимательного сюжета, сосредоточив все внимание на переживаниях героя, Лермонтов с исключительным мастерством воссоздал величественные картины природы Кавказа. Эти кавказские пейзажи, полные жизни и первозданной мощи, оказались лучшим фоном, соответствующим образу «Мцыри»:

«Ты хочешь знать, что делал я
На воле? Жил, и жизнь моя
Без этих трех блаженных дней
Была б печальней и мрачней
Бессильной старости твоей.
Давным-давно задумал я
Взглянуть на дальные поля,
Узнать, прекрасна ли земля.
Узнать, для воли иль тюрьмы
На этот свет родимся мы.
И в час ночной, ужасный час,
Когда гроза пугала вас,
Когда столпясь, при алтаре,
Вы ниц лежали на земле,
Я убежал. О, я как брат
Обняться с бурей был бы рад.
Глазами тучи я следил,
Рукою молнию ловил.

- 333 -

«Мцыри». Начало поэмы М. Ю. Лермонтова. Авторизованная копия.

- 334 -

Скажи мне, что средь этих стен
Могли бы дать вы мне взамен
Той дружбы краткой, но живой
Меж бурным сердцем и грозой?

(Строфа 8).

В поэме нет открыто выраженного политического протеста. Но порыв Мцыри к родным горам, его стремление найти утраченную родину, вырваться из душной кельи на свободу, узнать радость борьбы, — все это воспринималось несколькими поколениями русских читателей как символ свободолюбия, как призыв к борьбе во имя освобождения человека от давящего его гнета. Глубоким конкретно-историческим содержанием для современников Лермонтова был наполнен романтический монолог Мцыри:

Я мало жил и жил в плену.
Таких две жизни за одну,
Но только полную тревог,
Я променял бы, если б мог.
Я знал одной лишь думы власть —
Одну — но пламенную страсть:
Она, как червь, во мне жила,
Изгрызла душу и сожгла.
Она мечты мои звала
От келий душных и молитв
В тот чудный мир тревог и битв,
Где в тучах прячутся скалы,
Где люди вольны как орлы.
Я эту страсть во тьме ночной
Вскормил слезами и тоской,
Ее пред небом и землей
Я ныне громко признаю
И о прощеньи не молю.

(Строфа 3).

Вынужденное бездействие томило лучших людей 30-х и начала 40-х годов в душной тюрьме николаевской крепостнической России.

«Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования? — восклицал Герцен в своем дневнике 1842 года. — А между тем наши страдания — почка, из которой разовьется их счастье. Поймут ли они, отчего мы лентяи, отчего ищем всяких наслаждений, пьем вино... Отчего руки не поднимаются на большой труд? Отчего в минуту восторга не забываем тоски?.. О, пусть они остановятся с мыслью и с грустью перед камнями, под которыми мы уснем, — мы заслужили их грусть. Была ли такая эпоха для какой-либо страны? Рим в последние века существования, и то нет. Там были святы воспоминания, было прошедшее; наконец, оскорбленный состоянием родины мог успокоиться в лоне юной религии, являвшейся во всей чистоте и поэзии. Нас убивает пустота и беспорядок в прошедшем, как в настоящем отсутствие всяких общих интересов».1

Эти же горькие раздумья находят свое отражение и в переписке В. Г. Белинского. «Действительность разбудила нас и открыла нам глаза, но для чего... Лучше бы закрыла она нам их навсегда, чтобы тревожные стремления жадного жизни сердца утолить сном ничтожества».2

В поэме «Мцыри» Лермонтов выразил думы и чувства лучших людей своего времени, неудовлетворенных русской жизнью 30—40-х годов: «...что за огненная душа, что за могучий дух, что за исполинская натура

- 335 -

у этого мцыри! — восклицает Белинский. — Это любимый идеал нашего поэта, это отражение в поэзии тени его собственной личности. Во всем, что ни говорит мцыри, веет его собственным духом, поражает его собственной мощью» (VI, 54).

Вершиной поэмы является рассказ Мцыри о его борьбе с барсом, в котором исследователи видят следы знакомства Лермонтова с грузинским народным творчеством и поэмой Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре»:

Я ждал, схватив рогатый сук,
Минуту битвы — сердце вдруг
Зажглося жаждою борьбы
И крови... да! рука судьбы
Меня вела иным путем...
Но нынче я уверен в том,
Что быть бы мог в краю отцов
Не из последних удальцов.

(Строфа 16).1

«...Уже в стихах Лермонтова начинают громко звучать ноты, почти незаметные у Пушкина, — говорил А. М. Горький, — это жадное желание дела, активного вмешательства в жизнь. Жажда дела, тоска сильного человека, который не находит почвы для приложения своих сил, — была вообще свойственна людям тех годов...».2

Мужественному героическому образу Мцыри соответствует энергичный и напряженный стих, которым написана поэма. «Этот четырехстопный ямб, — писал Белинский, — с одними мужескими окончаниями, как в „Шильйонском узнике», звучит и отрывисто падает, как удар меча, поражающего свою жертву. Упругость, энергия и звучное, однообразное падение его удивительно гармонируют с сосредоточенным чувством, несокрушимою силой могучей натуры и трагическим положением героя поэмы» (VI, 59).

22

Лермонтов начинал свой творческий путь, когда в русской литературе, вслед за Радищевым и Фонвизиным, сказали свое слово Крылов, Грибоедов, Рылеев и Пушкин. Почти одновременно, в течение 1820-х годов появились в печати не только южные романтические поэмы Пушкина, но и главы «Евгения Онегина», а в самом начале 1830-х годов «Борис Годунов» и «Повести Белкина», — произведения, в которых были заложены основы критического реализма. Утверждение и дальнейшее развитие критического реализма в 30-х годах было важнейшей, ведущей задачей передовых сил русской литературы.

Выступая наследником и продолжателем дела Пушкина, Лермонтов в своем творчестве ставил цели дальнейшего развития пушкинской реалистической традиции. Почти одновременно с работой над романтической поэмой «Боярин Орша» Лермонтов создает реалистическую повесть в стихах «Тамбовская казначейша», а затем начинает роман «Княгиня Лиговская». К «Тамбовской казначейше» примыкает сатирическая повесть в стихах «Сашка». Оба эти произведения продолжают развивать традиции пушкинского реализма.

- 336 -

Вопрос о точной датировке «Сашки» недостаточно выяснен. Однако несомненно, что эта стихотворная повесть, или, как Лермонтов иронически назвал ее, «нравственная поэма», создавалась во второй половине 30-х годов. Поэма «Сашка» была задумана Лермонтовым как свободный, непринужденный рассказ о герое своего времени, но рассказ не в прозе, как «Герой нашего времени», а в стихах, как «Евгений Онегин».

В поэме «Сашка» Лермонтов создал широкое сатирическое полотно, разоблачающее быт и нравы дворянской крепостнической России. Перед читателем проходят картины крепостной усадьбы на берегах Волги, московского университета 30-х годов, убогого захолустья за Пресненской заставой. Эти правдивые картины крепостнической России перемежаются размышлениями автора и автобиографическими лирическими отступлениями.

С первой же строфы Лермонтов выступает ярым противником модного в то время «неистового» романтизма:

Наш век смешон и жалок, — всё пиши
Ему про казни, цепи да изгнанья,
Про темные волнения души,
И только слышишь муки да страданья.
Такие вещи очень хороши
Тому, кто мало спит, кто думать любит,
Кто дни свои в воспоминаньях губит.
Впадал я прежде в эту слабость сам,
И видел от нее лишь вред глазам;
Но нынче я не тот уж, как бывало, —
Пою, смеюсь. — Герой мой добрый малый.

(Гл. I, строфа I).

Однако в этой сатирической и шутливой поэме Лермонтов ни в какой мере не отказывается от высоких дум и чувств. Более того, столкновение двух планов — высокого и низкого, прозы быта и подлинно поэтического отношения художника к действительности — и определяет стилистический характер поэмы. Когда речь заходит о Москве — с ее Кремлем, о героических событиях 1812 года, Лермонтов создает приподнятую, почти одическую парафразу «Двух великанов»:

Напрасно думал чуждый властелин
С тобой, столетним русским великаном,
Померяться главою и — обманом
Тебя низвергнуть. Тщетно поражал
Тебя пришлец: ты вздрогнул — он упал!

(Гл. I, строфа VII).

Это высокое обращение к московскому Кремлю свободно переходит в лирические воспоминания об отроческих годах, проведенных в Москве:

Бывало, я у башни угловой
Сижу в тени, и солнца луч осенний
Играет с мохом в трещине сырой,
И из гнезда, прикрытого карнизом,
Касатки вылетают, верхом, низом
Кружатся, вьются, чуждые людей.
И я, так полный волею страстей,
Завидовал их жизни безызвестной,
Как упованье вольной, поднебесной.

(Гл. I, строфа VIII).

Примером сочетания низкого и высокого, прозаического и лирического начал является вторая часть X строфы:

- 337 -

Спокойствия рачитель на часах
У будки пробудился, восклицая:
«Кто едет?» — «Муза!» — «Что за чорт! Какая?»
Ответа нет. Но вот уже пруды...
Белеет мост, по сторонам сады
Под инеем пушистым спят унылы;
Луна сребрит железные перилы.

В наиболее напряженных, драматических моментах Лермонтов широко пользуется прямой речью героев, раскрывая при помощи речевой характеристики их внутренний мир, их переживания. Таков, например, рассказ Мавруши (строфы CV—CVII).

Глубоко человечная, верная любовь Мавруши, ее безрадостная судьба противопоставлены животному сластолюбию Ивана Ильича и бездумному волокитству Сашки. Правдивый рассказ о непримиримых противоречиях крепостнической действительности наводит читателя на глубокие раздумья о родине и о народе. И заключительные строфы, сначала звучащие как будто несколько иронически:

Блажен, кто верит счастью и любви,
Блажен, кто верит небу и пророкам, —

постепенно переходят на все более серьезный тон, шутливая интонация сменяется убежденной речью автора:

Блажен, кто думы гордые свои
Умел смирить пред гордою толпою,
И кто грехов тяжелою ценою
Не покупал пурпурных уст и глаз,
Живых как жизнь и светлых как алмаз!
Блажен, кто не склонял чела младого,
Как бедный раб, пред идолом другого!

(Строфа CXLIII).

Больному поколению больного века, дворянам, живущим крепостным трудом, но оторванным от народа и родины, Лермонтов напоминает о прекрасном идеале здорового, сильного человека, близкого к жизни природы и народа:

Блажен, кто вырос в сумраке лесов,
Как тополь дик и свеж, в тени зеленой
Играющих и шепчущих листов...
Блажен, кто посреди нагих степей
Меж дикими воспитан табунами...

(Строфы CXLIV, CXLV).

Если в первых строфах поэмы Лермонтов обратился к Москве со словами, полными горячей сыновней любви гражданина и патриота, то в заключительных строфах он выступает со страстной отповедью космополитам из дворян, преклоняющимся перед всем иноземным, даже перед безродными выходцами из чужих краев, порвавшими со своей родиной.

От шутливого повествования о приключениях молодого повесы Лермонтов поднимается до широких обобщений, сделанных на материале русской крепостнической действительности, и не только обличает дворянскую беспринципность и засилье космополитов, но и утверждает положительный идеал подлинного гражданина, сына своей прекрасной родины. Таково идейное содержание этой, на первый взгляд, непринужденно небрежной и свободно написанной поэмы о молодом человеке средины 30-х годов XIX века.

- 338 -

К поэме «Сашка» стилистически примыкает начало незавершенной поэмы, условно называемой «Сказка для детей». Не исключено, что это осколок большого творческого замысла, органически связанного с поэмой «Сашка».

«Сказка для детей» может быть датирована довольно точно, 1839 годом или началом 1840 года. Она была написана, когда работа Лермонтова над «Демоном» была уже в основном закончена. Однако тема Демона продолжала занимать поэта и в этом произведении:

Герой известен, и не нов предмет;
Тем лучше: устарело все, что́ ново!
Кипя огнем и силой юных лет,
Я прежде пел про демона инова:
То был безумный, страстный, детский бред...
...Но этот чорт совсем иного сорта:
Аристократ и не похож на чорта.

(Строфа 3).

И дальше:

Мой юный ум, бывало, возмущал
Могучий образ. — Меж иных видений
Как царь, немой и гордый, он сиял
Такой волшебно-сладкой красотою,
Что было страшно... и душа тоскою
Сжималася — и этот дикий бред
Преследовал мой разум много лет...

(Строфа 6).

Видимо, Лермонтов предполагал создать новую реалистическую ироническую поэму о демоне на материале современной ему петербургской жизни. Так, в «Сказке для детей» слились воедино две линии творчества Лермонтова: одна реалистически-бытовая, идущая от «Тамбовской казначейши» и «Сашки», и другая, проходящая через все редакции «Демона». Вместо горных вершин Кавказа в «Сказке для детей» появляются пейзажи ночного Петербурга, исполненные неповторимой прелести и своеобразной загадочности.

Тому назад еще немного лет
Я пролетал над сонною столицей.
Кидала ночь свой странный полусвет,
Румяный запад с новою денницей
На севере сливались, как привет
Свидания с молением разлуки;
Над городом таинственные звуки,
Как грешных снов нескромные слова,
Неясно раздавались — и Нева,
Меж кораблей сверкая на просторе,
Журча, с волной их уносила в море.

(Строфа 10).

В это поэтическое описание северной столицы, по-новому продолжающее традицию «Медного всадника», Лермонтов включает глухой намек на трагедию 14 декабря 1825 года:

Задумчиво столбы дворцов немых
По берегам теснилися как тени,
И в пене вод гранитных крылец их
Купалися широкие ступени;
Минувших лет событий роковых
Волна следы смывала роковые; —

- 339 -

И улыбались звезды голубые,
Глядя с высот на гордый прах земли...

 (Строфа 11).

«Сказка для детей» прерывается в самом начале, на 27-й строфе. Трудно сказать, как дальше развивалось бы действие, но несомненно, что перенесение сюжета о демоне в столицу предполагало создание широкой картины петербургского светского общества и трагической повести о гибели юной Нины, которую полюбил демон-аристократ.

Напечатанная после смерти Лермонтова в «Отечественных записках», «Сказка для детей» была высоко оценена Белинским. «После Пушкина ни у кого из русских поэтов не было такого стиха, как у Лермонтова, и конечно Лермонтов обязан им Пушкину; но тем не менее у Лермонтова свой стих, — писал Белинский в 1842 году. — В „Сказке для детей“ этот стих возвышается до удивительной художественности; но в бо̀льшей части стихотворений Лермонтова он отличается какою-то стальною прозаичностию и простотою выражения» (VIII, 200).

23

По возвращении из кавказской ссылки в самом начале 1838 года Лермонтов смог познакомиться с седьмым томом «Современника», вышедшим в свет в конце ноября 1837 года. В этом томе журнала, за которым Лермонтов следил очень внимательно, были напечатаны отрывки из неоконченной поэмы Пушкина «Тазит». Лермонтов мог оценить, как правдиво описал Пушкин жизнь черкесов и чеченцев, как обрисовал он похороны воина, как изобразил обычай «аталычества» (воспитание Тазита-черкеса в чеченской семье), куначество, кровную месть. Конечно, Лермонтов обратил внимание и на мотив проклятья, с такой силой разработанный в поэме Пушкина: изгоняя сына, не подчиняющегося дедовским суровым адатам, старик Гасуб проклинает его:

Будь проклят мной! поди — чтоб слуха
Никто о робком не имел,
Чтоб вечно ждал ты грозной встречи,
Чтоб мертвый брат тебе на плечи
Окровавленной кошкой сел
И к бездне гнал тебя нещадно,
Чтоб ты, как раненый олень,
Бежал, тоскуя безотрадно,
Чтоб дети русских деревень
Тебя веревкою поймали
И как волчонка затерзали,
Чтоб ты... Беги... беги скорей,
Не оскверняй моих очей!1

Поэма Пушкина о Гасубе и Тазите и знакомство с аналогичными мотивами кавказского фольклора сказались в «горской легенде» «Беглец», написанной Лермонтовым в 1839 году, как раз в то время, когда создавалась кавказская повесть «Бэла», затем вошедшая в роман «Герой нашего времени».

Действие поэмы «Беглец» развивается стремительно и последовательно. Энергичное вступление вводит читателя сразу в тему позорного бегства Гаруна:

- 340 -

Гарун бежал быстрее лани,
Быстрей, чем заяц от орла;
Бежал он в страхе с поля брани,
Где кровь черкесская текла;
Отец и два родные брата
За честь и вольность там легли;
И под пятой у супостата
Лежат их головы в пыли.
Их кровь течет и просит мщенья,
Гарун забыл свой долг и стыд;
Он растерял в пылу сраженья
Винтовку, шашку — и бежит!

Со все возрастающим напряжением «горская легенда» Лермонтова повествует о том, как беглец Гарун тщетно ищет приюта у отважного умирающего друга, у любимой девушки и, наконец, у престарелой матери. В ответ на жалобы ослабевшего Гаруна храбрый воин Селим отвечает:

Ступай — достоин ты презренья.
Ни крова, ни благословенья
Здесь у меня для труса нет!..

Гарун хочет войти к своей любимой, но слышит, как она поет «песню старины»:

...Своим изменивший
Изменой кровавой,
Врага не сразивши,
Погибнет без славы,
Дожди его ран не обмоют,
И звери костей не зароют.1

Эта песня, в некотором сокращении повторяющая песню Селима из поэмы «Измаил-Бей», снова обращает Гаруна в бегство. Наибольшего напряжения достигает рассказ о беглеце Гаруне в третьем эпизоде, когда Гарун приходит к матери, ожидающей возвращения мужа и сыновей:

«Мать — отвори! я странник бедной,
Я твой Гарун, твой младший сын;
Сквозь пули русские безвредно,
Пришел к тебе!» — Один? — «Один!...»
— А где отец и братья? — «Пали!
Пророк их смерть благословил,
И ангелы их души взяли».
— Ты отомстил? — «Не отомстил...
Но я стрелой пустился в горы,
Оставил меч в чужом краю,
Чтобы твои утешить взоры
И утереть слезу твою...»

Этот выразительный, полный глубокого драматизма диалог заключается грозным проклятием и отречением матери от недостойного сына:

— Молчи, молчи! гяур лукавой,
Ты умереть не мог со славой,
Так удались, живи один.
Твоим стыдом, беглец свободы.
Не омрачу я стары годы,
Ты раб и трус — и мне не сын!...

- 341 -

Пушкин отнесся к своему Тазиту с сочувствием, изобразив его как человека новой и более высокой морали, поднявшегося над бессмысленным и жестоким обычаем кровной мести. Лермонтова привлекли в горской легенде иные мотивы, и он разработал близкий Пушкину сюжет в другом направлении. Если в «Мцыри» поэта привлекал порыв к свободе, к родным горам, если Мцыри олицетворял жажду борьбы за освобождение, то в образе беглеца Гаруна Лермонтов заклеймил изменника и труса, отвергаемого даже самыми близкими. Поэма Лермонтова о позоре и гибели беглеца звучала в период общественного упадка и безвременья конца 30-х годов как «слово отверженья» всем малодушным, всем, кто бежал от борьбы.

Так же отчетливо проступает связь поэзии Лермонтова с народным творчеством в балладе «Дары Терека» (1839) и в «Казачьей колыбельной песне» (1840). Оба эти стихотворения навеяны песнями гребенских казаков. В 1837 году Лермонтов бывал в терских станицах и слышал песни о Тереке и всевозможные «байки», которые поются казачками, когда они укачивают детей. Соприкоснувшись с жизнью казаков, Лермонтов сроднился с их песнями и преданиями, вжился в их поэтический мир и воссоздал самый дух казачьих песен, исполненных мужества и любви к родине.

Стихотворение «Дары Терека» вызвало восторженный отзыв Белинского. «Итак, о Лермонтове, — писал Белинский в феврале 1840 года В. П. Боткину. — Каков его „Терек“? Чорт знает — страшно сказать, а мне кажется, что в этом юноше готовится третий русский поэт, и что Пушкин умер не без наследника. Во 2 № „Отечественных записок“ ты прочтешь его „Колыбельную песню казачки“ — чудо!».1

Вскоре в статье о «Стихотворениях М. Лермонтова» Белинский особо выделил два эти лирические произведения: «„Дары Терека“ есть поэтическая апофеоза Кавказа... Нет возможности выписывать стихов из этой дивно-художественной пьесы, этого роскошного видения богатой, радужной, исполинской фантазии; иначе пришлось бы переписать всё стихотворение... Не менее превосходна „Казачья колыбельная песня“... Это стихотворение есть художественная апофеоза матери: всё, что есть святого, беззаветного в любви матери, весь трепет, вся нега, вся страсть, вся бесконечность кроткой нежности, безграничность бескорыстной преданности, какою дышит любовь матери, — всё это воспроизведено поэтом во всей полноте. Где, откуда взял поэт эти простодушные слова, эту умилительную нежность тона, эти кроткие и задушевные звуки, эту женственность и прелесть выражения?» (VI, 52—53).

24

Литературная известность открыла Лермонтову доступ в так называемый «большой свет». Однако в петербургском светском обществе Лермонтов чувствовал себя одиноким, отчужденным. Об этом говорит одно из лучших стихотворений Лермонтова: «И скушно, и грустно», написанное в начале 1840 года.

Уже бросивший однажды смелый вызов придворной петербургской знати в стихах на смерть Пушкина, Лермонтов отчетливо понимал неизбежность дальнейших столкновений с этими палачами «свободы, гения

- 342 -

и славы». Поэтому углубление и развитие конфликта между передовым русским поэтом и самодержавно-крепостнической Россией Николая I было неизбежно. Это сознавал и сам поэт. В стихотворении «Первое января», напечатанном в январской книжке «Отечественных записок» 1840 года, Лермонтов говорил об окружавшем его светском обществе:

Как часто, пестрою толпою окружен,
Когда передо мной, как будто бы сквозь сон,

При шуме музыки и пляски,

При диком шопоте затверженных речей,
Мелькают образы бездушные людей,

Приличьем стянутые маски,

Когда касаются холодных рук моих
С небрежной смелостью красавиц городских

Давно бестрепетные руки, —

Наружно погружась в их блеск и суету,
Ласкаю я в душе старинную мечту,

Погибших лет святые звуки...

Когда ж, опомнившись, обман я узнаю,
И шум толпы людской спугнет мечту мою,

На праздник не́званную гостью,

О, как мне хочется смутить веселость их,
И дерзко бросить им в глаза железный стих,

Облитый горечью и злостью!..

Опубликование этого стихотворения крайне раздражило светские и придворные круги.

В конце 1839 года, когда в связи с «восточной проблемой» значительно обострились отношения между Россией и Францией, во французском посольстве в Петербурге вспомнили о стихах Лермонтова на смерть Пушкина и заинтересовались, не оскорблено ли достоинство Франции обвинениями, брошенными Лермонтовым убийце великого поэта. Первый секретарь французского посольства барон д’Андре от имени посла де Баранта обратился к А. И. Тургеневу с вопросом: «Правда ли, что Лермонтов в известной строфе своей бранит французов вообще или только одного убийцу Пушкина?».1

16 февраля 1840 года на балу у графини Лаваль произошло столкновение между Лермонтовым и сыном французского посла Эрнестом де Барантом. Характерно, что спор завязался, как об этом свидетельствует Е. П. Растопчина, по поводу смерти Пушкина и ответственности за его смерть убийцы-француза Дантеса. В ответ на слова Баранта, что он вызвал бы Лермонтова на дуэль, если бы находился во Франции, Лермонтов отвечал: «В России следуют правилам чести так же строго, как и везде, и... мы, русские, не меньше других позволяем оскорблять себя безнаказанно».2 Барант вызвал Лермонтова.

Дуэль состоялась 18 февраля за Черною речкой на Парголовской дороге. После первого же выпада у Лермонтова переломился конец шпаги, и Барант успел слегка задеть Лермонтова. Перешли на пистолеты. Барант стрелял первым и промахнулся. Лермонтов выстрелил в сторону. Этим дело и кончилось. Противники разъехались.

10 марта Лермонтов был арестован и предан военному суду за «недонесение о дуэли». 12 марта был арестован и секундант Лермонтова А. А. Столыпин. Но Барант и его секундант оставались на свободе.

- 343 -

Находясь под арестом, Лермонтов написал стихотворения «Журналист, читатель и писатель», «Пленный рыцарь», «Соседка», «Воздушный корабль» и др.

М. Ю. Лермонтов.
Рисунок Д. П. Палена. 1840.

В апреле 1840 года Лермонтова навестил В. Г. Белинский. Встреча с поэтом произвела на великого критика сильнейшее впечатление. Через несколько дней В. Г. Белинский писал В. П. Боткину: «Недавно был я у него в заточении и в первый раз поразговорился с ним от души. Глубокий и могучий дух! Как он верно смотрит на искусство, какой глубокий и чисто непосредственный вкус изящного! О, это будет русский поэт с Ивана Великого! Чудная натура!...».1

Лермонтов сообщил Белинскому о своих новых замыслах.

Тем временем военно-судное дело Лермонтова было завершено. Генерал-аудиториат определил выдержать Лермонтова три месяца на гауптвахте, а потом выписать в один из армейских полков. 13 апреля Николай I на докладе генерал-аудиториата положил резолюцию: «Поручика Лермонтова перевесть в Тенгинский пехотный полк тем же чином». Тенгинский пехотный полк в это время находился на Кавказе, на побережье Черного моря, в самом опасном и трудном участке, где непрерывно шли напряженные бои с шапсугами. Переводя Лермонтова в Тенгинский полк, Николай I обрекал опального поэта почти на верную смерть от пули горцев или жестокой малярии, свирепствовавшей тогда на побережье.

- 344 -

В первых числах мая 1840 года Лермонтов уезжал из Петербурга. Проводить поэта собрались самые близкие друзья. Первый биограф Лермонтова П. А. Висковатый, со слов современников, сообщал: «... растроганный вниманием к себе и непритворною любовью избранного кружка, поэт, стоя в окне и глядя на тучи, которые ползли над Летним садом и Невою, написал стихотворение:

Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники
С милого севера в сторону южную.

Софья Карамзина и несколько человек гостей окружили поэта и просили прочесть только что набросанное стихотворение. Он оглянул всех грустным взглядом выразительных глаз своих и прочел его. Когда он кончил, глаза были влажные от слез...».1

Недели за две до отъезда Лермонтова на Кавказ, в середине апреля 1840 года в Петербурге вышло первое издание романа «Герой нашего времени». «Вышли повести Лермонтова, — восклицал в одном из писем В. Г. Белинский. — Дьявольский талант! Молодо-зелено, но художественный элемент так и пробивается сквозь пену молодой поэзии, сквозь ограниченность субъективно-салонного взгляда на жизнь».2

В первой же предварительной рецензии на новую книгу Лермонтова Белинский писал: «В основной идее романа г. Лермонтова лежит важный современный вопрос о внутреннем человеке, вопрос, на который откликнутся все, и потому роман должен возбудить всеобщее внимание, весь интерес нашей публики. Глубокое чувство действительности, верный инстинкт истины, простота, художественная обрисовка характеров, богатство содержания, неотразимая прелесть изложения, поэтический язык, глубокое знание человеческого сердца и современного общества, широкость и смелость кисти, сила и могущество духа, роскошная фантазия, неисчерпаемое обилие эстетической жизни, самобытность и оригинальность — вот качества этого произведения, представляющего собою совершенно новый мир искусства» (V, 261).

А во второй половине мая 1840 года Белинский начал писать подробный разбор «Героя нашего времени», опубликованный в июньской и июльской книжках «Отечественных записок». Этот разбор раскрыл широким кругам русских читателей идейное и художественное значение романа Лермонтова в истории русской общественной жизни и в истории русской литературы. Горячо защищая Печорина от проповедников лицемерной казенной морали, Белинский видел в образе Печорина воплощение критического духа своего времени.

Зато реакционно-охранительная критика была глубоко возмущена «безнравственностью» Печорина. Весьма показательно, что выступления реакционной критики полностью совпадали с отрицательным отзывом о романе Николая I в письме к императрице.

Так резко разошлись в оценке романа «Герой нашего времени» два противостоящих лагеря, представлявших две различные национальные культуры в русской культуре начала 40-х годов XIX века.

В творчестве Лермонтова второй половины 30-х годов одновременно сосуществовали традиции мятежного романтизма и традиции критического

- 345 -

реализма, которые все более вытесняли элементы романтизма, уже недостаточно выражавшие зрелое отношение поэта к жизни, к русской исторической действительности.

Развалины на берегу Арагвы в Грузии. Рисунок М. Ю. Лермонтова. 1837.

Теперь Лермонтова не могли удовлетворять даже удавшиеся попытки воплощения образа героя в романтической манере. Отпала необходимость маскировать своего героя, облачая его в одеяние падшего ангела или преображая его в мятежного инока. Созревший художник, разоблачавший светское общество в «Маскараде» и «Княгине Лиговской», подошел к труднейшей задаче: показать в реальной обстановке характерного героя своего времени — человека одаренного и мыслящего, но искалеченного светским воспитанием и оторванного от жизни своей страны и своего народа. Так возникает образ Печорина и весь замысел романа «Герой нашего времени».

Печальные раздумья о передовых людях своего времени и своего дворянского круга, выраженные в лирике Лермонтова, воплотились в романе в живой и типичный образ. Таких людей, как Печорин, в дворянском обществе николаевской России встречалось не много. Печорин — человек большого ума и сильной воли — явление незаурядное, выдающееся. И тем не менее в этом своеобразном и даже исключительно одаренном человеке Лермонтов выразил типичный образ дворянского героя 30-х годов, того трагического периода русской общественной жизни, который наступил после разгрома декабристов.

Печорин не только не имеет ничего общего, но и глубоко враждебен обывательскому, обыденному отношению к действительности, которое господствует в дворянском «водяном обществе». Критический взгляд умного и наблюдательного Печорина на социальную действительность его

- 346 -

времени во многом совпадает со взглядом самого Лермонтова. Это совпадение оценки окружающей жизни ввело в заблуждение некоторых читателей и критиков, воспринимавших Печорина, как образ автобиографический. В действительности Лермонтов весьма критически относится и к Печорину, подчеркивая, что он не столько герой, сколько жертва своего времени. Печорину свойственны и типичные противоречия передовых людей его поколения: жажда деятельности и вынужденная бездеятельность, потребность любви, участия и эгоистическая замкнутость, недоверие к людям, сильный волевой характер и скептическая рефлексия.

«„Герой нашего времени“..., — писал Лермонтов в предисловии ко второму изданию романа, — портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии» (V, 186).

Фамилией Печорина Лермонтов подчеркнул духовное родство своего героя с Онегиным. И все же Печорин — не Онегин. Он человек следующего десятилетия, герой не 20-х, но 30-х и начала 40-х годов. По словам Добролюбова, Печорин «действительно презирает людей, хорошо понимая их слабости; он действительно умеет овладеть сердцем женщины не на краткое мгновенье, а надолго, нередко навсегда. Все, что встречается ему на его дороге, он умеет отстранить или уничтожить. Одно только несчастье: он не знает, куда итти. Сердце его пусто и холодно ко всему. Он все испытал, и ему еще в юности опротивели все удовольствия, которые можно достать за деньги; любовь светских красавиц тоже опротивела ему, потому что ничего не давала сердцу; науки тоже надоели, потому что он увидел, что от них не зависит ни слава, ни счастье; самые счастливые люди — невежды, а слава — удача; военные опасности тоже ему скоро наскучили, потому что он не видел в них смысла и скоро привык к ним. Наконец даже простосердечная, чистая любовь дикой девушки, которая ему самому нравится, тоже надоедает ему: он и в ней не находит удовлетворения своих порывов. Но что же это за порывы? куда влекут они? отчего он не отдается им всей силой души своей? Оттого, что он сам их не понимает и не дает себе труда подумать о том, куда девать свою душевную силу; и вот он проводит свою жизнь в том, что острит над глупцами, тревожит сердца неопытных барышень, мешается в чужие сердечные дела, напрашивается на ссоры, выказывает отвагу в пустяках, дерется без надобности...».1

Однако как ни калечило, как ни уродовало Печорина дворянское общество, в нем еще не совсем заглохли добрые чувства, благие порывы. «Этот человек не равнодушно, не апатически несет свое страдание, — говорит о Печорине Белинский, — бешено гоняется он за жизнью, ища ее повсюду; горько обвиняет он себя в своих заблуждениях. В нем неумолчно раздаются внутренние вопросы, тревожат его, мучат, и он в рефлексии ищет их разрешения: подсматривает каждое движение своего сердца, рассматривает каждую мысль свою. Он сделал из себя самый любопытный предмет своих наблюдений, и, стараясь быть как можно искреннее в своей исповеди, не только откровенно признается в своих истинных недостатках, но еще и выдумывает небывалые или ложно истолковывает самые естественные свои движения» (V, 368).

«Герой нашего времени» — своеобразное и единственное в своем роде произведение в русской и мировой литературе. Это — роман, состоящий

- 347 -

Предисловие М. Ю. Лермонтова ко второму изданию романа «Герой нашего времени».
Список сделан рукою А. П. Шан-Гирея.

- 348 -

из пяти повестей и рассказов, объединенных главным действующим лицом — героем книги Григорием Александровичем Печориным. Но это уже не тот Печорин, с которым Лермонтов знакомил своего читателя в неоконченном романе «Княгиня Лиговская». Печорин стал старше, много пережил, много передумал. Его цельный и сильный характер закалился, и еще резче обозначился разрыв Печорина с породившим его светским обществом, еще ожесточеннее относится он к окружающей его социальной действительности.

Содержание романа позволяет восстановить историю жизни Печорина. Если держаться последовательности событий, развивающихся в повестях и рассказах «Героя нашего времени», то они расположены примерно так: Печорин за дуэль выслан из Петербурга на Кавказ. По дороге к месту его новой службы он задержался в Тамани, где происходит его случайное столкновение с контрабандистами («Тамань»). После какой-то военной экспедиции ему разрешают пользоваться водами в Пятигорске, затем за дуэль с Грушницким («Княжна Мери») его отправляют под начальство Максима Максимыча в крепость. Отлучившись на две недели в казачью станицу, Печорин переживает историю с Вуличем («Фаталист»), а по возвращении в крепость происходит похищение Бэлы («Бэла»). Из крепости Печорина переводят в Грузию, затем возвращают в Петербург. Вновь очутившись на Кавказе, по дороге в Персию, Печорин встречается с Максимом Максимычем и офицером — автором путевых записок («Максим Максимыч»). Наконец, на обратном пути из Персии Печорин умирает («Предисловие» к «Журналу Печорина»).

Однако Лермонтов сознательно ломает порядок этих событий и рассказывает о них не в хронологической последовательности, а так, чтобы полнее и более всесторонне раскрыть образ Печорина. Если обозначить эти части в их временно́й последовательности, то пять рассказов, составляющих «Героя нашего времени» и «Предисловие» к «Журналу Печорина» можно обозначить формулой: 4—5—6—1—2—3. Такое расположение частей романа усиливает сюжетное напряжение, дает возможность максимально заинтересовать читателя, постепенно раскрывая героя во всей его противоречивости и сложности. Подобного способа изложения, такой структуры романа, составленного из «цепи повестей», мы не встретим ни в одном другом произведении нашей классической литературы.

Образ Печорина раскрывается двояко: с точки зрения постороннего наблюдателя и в плане внутреннего его самораскрытия. Вот почему роман Лермонтова четко делится на две части; каждая из этих частей обладает внутренним единством. Первая часть знакомит читателя с героем приемами внешней характеристики. Вторая часть подготавливается первой. В руки читателя попадает «Журнал Печорина», в котором он рассказывает о себе в предельно искренней исповеди.

«Герою нашего времени» предпослано предисловие, в котором Лермонтов объясняет свой замысел. Это предисловие было написано, повидимому, весной 1841 года, во время последнего пребывания Лермонтова в Петербурге. Оно появилось в печати только во втором издании романа и явилось как бы ответом Лермонтова на критические отзывы современников, которые в большей части не поняли и не оценили романа.1 Лермонтов понимал, как важно исторически осознать социальные недуги своего

- 349 -

времени: «Будет и того, что болезнь указана, а как ее излечить — это уж бог знает» (V, 186).

Стремясь наиболее полно раскрыть противоречивый образ героя, Лермонтов в полемически заостренной форме настаивал на праве художника всецело сосредоточить свое внимание на «истории души человеческой». Не случайно в «Предисловии» к «Журналу Печорина» Лермонтов писал: «История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление» (V, 229).

«Герой нашего времени» открывается повестью «Бэла». При всей своей кажущейся простоте, эта повесть сложна и по композиции и по стилю. Традиционная романтическая тема приобретает здесь правдивый, реалистический характер. Рассказ Максима Максимыча обрамлен такими же реалистическими путевыми записками автора.

С первых же страниц романа подчеркивается реалистическое отношение к описываемой действительности. Автор путевых записок — русский офицер, странствующий «с подорожной по казенной надобности», смотрит на кавказскую природу и кавказский быт глазами русского человека: «...и весело было слышать среди этого мертвого сна природы фырканье усталой почтовой тройки и неровное побрякиванье русского колокольчика» (V, 189).

Лермонтов избегает местных, диалектных или кавказских иноязычных слов, намеренно пользуясь общелитературной лексикой. Простота и точность лермонтовского прозаического языка вырабатывалась под прямым воздействием «Повестей Белкина», «Путешествия в Арзрум» и «Капитанской дочки» Пушкина.

Центральным в повести «Бэла» является рассказ Максима Максимыча. Однако этот рассказ перебивается описанием Крестового перевала. Разделенный таким образом как бы на две части рассказ Максима Максимыча в свою очередь осложнен тем, что в первую часть повествования включен рассказ Казбича о том, как он спасался от казаков, а во вторую часть включена автохарактеристика Печорина. Этой композиции повести соответствует ее стилистическая сложность. Каждое из действующих лиц имеет свой речевой стиль, и все они соединены в одно сложное целое. Лермонтов подчеркивает особенности речи Максима Максимыча сравнительно с авторской речью:

«— Жалкие люди! — сказал я штабс-капитану...

«— Преглупый народ! — отвечал он...

«— А вы долго были в Чечне?

«— Да, я лет десять стоял там в крепости с ротою...» (V, 190).

Сказ Максима Максимыча безыскусственно воспроизводит быт и нравы горцев и русских на Кавказе. Если Марлинский в «Амалат-беке» описывал джигитовку в каком-то волшебном сиянии, с оперным блеском, то лермонтовский Максим Максимыч говорит о джигитовке без всякой аффектации: «...потом начинается джигитовка, и всегда один какой-нибудь оборвыш, засаленный, на скверной хромой лошадёнке, ломается, паясничает, смешит честную компанию» (V, 193).

Для речевой манеры Максима Максимыча характерно употребление выражений и оборотов из круга его военно-профессиональной терминологии: «пришел транспорт с провиантом»; «девки и молодые ребята становятся в две шеренги» (V, 191, 193). Вместе с тем, в речи Максима Максимыча

- 350 -

без всякой особой аффектации, без нажима, как совершенно привычные, вошедшие в ежедневный обиход, встречаются наиболее распространенные местные, «кавказские», слова и выражения: мирно́й князь, кунак, джигитовка, сакля, духанщица, бешмет, гяур, калым и т. п. Иногда в речи самого Максима Максимыча, а чаще в передаваемой им прямой речи Казбича и Азамата звучат отдельные слова и фразы татарского языка: «Эй, Азамат, не сносить тебе головы, — говорил я ему: — яман будет твоя башка!» (V, 192).

Но бывает и так, что Максим Максимыч в своем рассказе как бы затрудняется припомнить какое-либо местное кавказское выражение и заменяет его соответствующими русскими словами: «Бедный старичишка бренчит на трехструнной... забыл как по ихнему... ну, да вроде нашей балалайки» (V, 193). Это своеобразие речевой манеры Максима Максимыча является прямым выражением его отношения к людям, к окружающему быту. «Меня невольно поразила способность русского человека, — говорит Лермонтов, — применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить; не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума, только оно доказывает неимоверную его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения» (V, 204—205).

Последовательно проводя речевую характеристику Максима Максимыча, Лермонтов никогда не впадает в бытовую бедность речи или в этнографизм.1 В наиболее напряженные драматические моменты язык Максима Максимыча становится особенно выразительным и, поднимаясь над обычным просторечием, приближается к стилю автора: «Он стал на колени возле кровати, приподнял ее голову с подушки и прижал свои губы к ее холодеющим губам; она крепко обвила его шею дрожащими руками, будто в этом поцелуе хотела передать ему свою душу...» (V, 217).

Высокую художественность речи Максима Максимыча, при всей ее кажущейся простоте и безыскусственности, оценил и отметил еще Белинский: «Максим Максимыч рассказал ее <историю «Бэлы»> по-своему, своим языком; но от этого она не только ничего не потеряла, но бесконечно много выиграла. Добрый Максим Максимыч, сам того не зная, сделался поэтом, так, что в каждом его слове, в каждом выражении заключается бесконечный мир поэзии. Не знаем, чему здесь более удивляться: тому ли, что поэт, заставив Максима Максимыча быть только свидетелем рассказываемого им события, так тесно слил его личность с этим событием, как будто бы сам Максим Максимыч был его героем; или тому, что он сумел так поэтически, так глубоко взглянуть на событие глазами Максима Максимыча и рассказать это событие языком простым, грубым, но всегда живописным, всегда трогательным и потрясающим даже в самом комизме своем?..» (V, 305—306).

Максиму Максимычу в истории русской литературы предшествовали Иван Петрович Белкин и станционный смотритель Самсон Вырин в «Повестях Белкина». Чтобы утвердить в русской литературе образ обыкновенного человека в обыкновенной обстановке, Пушкину надо было далеко отойти от романтической экзотики «Кавказского пленника» и «Бахчисарайского

- 351 -

фонтана», нужно было вернуться в Россию с ее бедными деревнями и скромной природой. Развивая и углубляя искусство критического реализма, Лермонтов всесторонне раскрыл образ нового демократического героя, незаметного и сдержанного Максима Максимыча, на величественном фоне кавказских гор и поручил ему правдивое, реалистическое повествование самого традиционного романтического сюжета о любви цивилизованного европейца к «деве гор».

Вложив рассказ об истории Печорина и Бэлы в уста старого «кавказца» Максима Максимыча, Лермонтов превосходно оттенил трагическую опустошенность Печорина и, вместе с тем, противопоставил ему цельный характер простого русского человека, не испорченного светским воспитанием.

Честный труженик, незаметный герой, Максим Максимыч не только по-новому продолжает традицию, намеченную Пушкиным в образе первого демократического героя — станционного смотрителя, но и предвосхищает образы героев Севастополя в «Севастопольских рассказах» Л. Н. Толстого, а в особенности образы Тимохина и Тушина в «Войне и мире».

Сам Лермонтов придавал большое значение разработке этого образа. Об этом свидетельствует примыкающий к «Герою нашего времени» набросок, озаглавленный «Кавказец»: «Кавказец есть существо полурусское, полуазиатское; наклонность к обычаям восточным берет над ним перевес, но он стыдится ее при посторонних, то есть при заезжих из России. Ему большею частью от 30 до 45 лет; лицо у него загорелое и немного рябоватое; если он не штабс-капитан, то уж верно маиор. Настоящих кавказцев вы находите на Линии; за горами, в Грузии, они имеют другой оттенок...

«Настоящий кавказец человек удивительный, достойный всякого уважения и участия. До 18 лет он воспитывался в кадетском корпусе и вышел оттуда отличным офицером; он потихоньку в классах читал Кавказского Пленника и воспламенился страстью к Кавказу. Он с 10 товарищами был отправлен туда на казенный счет с большими надеждами и маленьким чемоданом. Он еще в Петербурге сшил себе ахалук, достал мохнатую шапку и черкесскую плеть на ямщика. Приехав в Ставрополь, он дорого заплатил за дрянной кинжал, и первые дни, пока не надоело, не снимал его ни днем, ни ночью. Наконец он явился в свой полк, который расположен на зиму в какой-нибудь станице, тут влюбился, как следует, в казачку пока до экспедиции; всё прекрасно! сколько поэзии! Вот пошли в экспедицию; наш юноша кидался всюду, где только провизжала одна пуля. Он думает поймать руками десятка два горцев, ему снятся страшные битвы, реки крови и генеральские эполеты. Он во сне совершает рыцарские подвиги — мечта, вздор, неприятеля не видать, схватки редки, и, к его великой печали, горцы не выдерживают штыков, в плен не сдаются, тела свои уносят. Между тем жары изнурительны летом, а осенью слякость и холода. Скучно! промелькнуло пять, шесть лет: всё одно и то же. Он приобретает опытность, становится холодно храбр и смеется над новичками, которые подставляют лоб без нужды». (V, 322—323).

Такова типичная история жизни почти всякого «кавказца», примерно так представлял себе прошлое Максима Максимыча Лермонтов. И характерно, что ироническое отношение к молодому, неопытному кавказцу постепенно сменяется чувством уважения и симпатии к уже закалившемуся в испытаниях офицеру. В своем наброске Лермонтов даже наметил

- 352 -

несколькими легкими штрихами, как преодолеваются романтические иллюзии юности, как воспитанный на Марлинском кавказец под непосредственным воздействием кавказской суровой действительности приобретает трезвый, прозаический взгляд на жизнь.

«Между тем хотя грудь его увешана крестами, а чины нейдут. Он стал мрачен и молчалив; сидит себе да покуривает из маленькой трубочки; он также на свободе читает Марлинского и говорит, что очень хорошо; в экспедицию он больше не напрашивается: старая рана болит! Казачки его не прельщают, он одно время мечтал о пленной черкешенке, но теперь забыл и эту почти несбыточную мечту» (V, 323).

Это упоминание о пленной черкешенке заслуживает особого внимания. История похищения Печориным Бэлы, рассказанная Максимом Максимычем, оказывается осуществляет «почти несбыточную мечту» всякого «кавказца» и в том числе самого Максима Максимыча.

В повести «Бэла» Максим Максимыч представлен не столько действующим лицом, сколько рассказчиком. Лермонтов ограничивается беглой и внешней его характеристикой. Все внимание читателя сосредоточено не на действиях Максима Максимыча, а на его рассказе, из которого возникает образ главного героя — Печорина. Правда, рассказывая о Бэле и Печорине, Максим Максимыч попутно сообщает кое-что и о себе, но эти скромные и сдержанные признания1 все же не выдвигают Максима Максимыча на первый план.

Во второй повести, связывающей «Бэлу» с «Журналом Печорина» и озаглавленной «Максим Максимыч», старый штабс-капитан уже ничего не рассказывает. «Мы молчали. Об чем было нам говорить?... Он уж рассказал мне об себе всё, что было занимательного...» (V, 220).

Зато в этой второй повести Максим Максимыч сам является действующим лицом, а рассказывает о нем автор. Теперь все внимание читателя устремляется на Максима Максимыча. Его поведение, слова, жесты получают индивидуальный отпечаток и отмечаются наблюдательным автором. Так создается законченный образ скромного, честного служаки, оттеняющий противоречивый образ главного героя романа.

Типичность Максима Максимыча совсем иного порядка, чем типичность Печорина. Печорин — человек выдающийся, исключительный. Максим Максимыч — обыкновенный, честный офицер, каких было много на Кавказской линии и вообще в армии. Но в образе этого «кавказца» Лермонтов запечатлел лучшие черты простого русского человека, труженика в дни мира и в дни войны, незаметно делающего свое трудное и нужное дело.

Максим Максимыч — один из тех армейских офицеров, которые вынесли на себе всю тяжесть длительной кавказской войны. По определению Белинского, это тип «старого кавказского служаки, закаленного в опасностях, трудах и битвах, которого лицо также загорело и сурово, как манеры простоваты и грубы, но у которого чудесная душа, золотое сердце. Это тип чисто русский...» (V, 303).

- 353 -

Максим Максимыч спокоен, уверен в себе. Вместе с тем он очень скромен. Этот мужественный честный человек вызывает к себе глубокое уважение, а его почти детское наивное простодушие выгодно отличает его от замкнутого и холодного эгоиста Печорина: «Да, — сказал он наконец, стараясь принять равнодушный вид, хотя слеза досады по временам сверкала на его ресницах: — конечно, мы были приятели, — ну, да что приятели в нынешнем веке!... Что ему во мне? Я не богат, не чиновен, да и по летам совсем ему не пара... Вишь, каким он франтом сделался, как побывал опять в Петербурге... Что за коляска!.. сколько поклажи!.. и лакей такой гордый!.. — Эти слова были произнесены с иронической улыбкой. — Скажите, — продолжал он, обратясь ко мне — ну что вы об этом думаете?.. ну какой бес несет его теперь в Персию?.. Смешно, ей-богу смешно!.. Да я всегда знал, что он ветреный человек, на которого нельзя надеяться... А, право, жаль, что он дурно кончит... да и нельзя иначе!.. Уж я всегда говорил, что нет проку в том, кто старых друзей забывает!.. — Тут он отвернулся, чтоб скрыть свое волнение, и пошел ходить по двору около своей повозки, показывая, будто осматривает колеса, тогда как глаза его поминутно наполнялись слезами» (V, 226—227).

Встреча с Печориным, его напускное равнодушие нарушили спокойствие доброго Максима Максимыча. Правдиво воссоздав образ обиженного Максима Максимыча, Лермонтов предпослал ему развернутую портретную характеристику Печорина. Показательно, что эту портретную характеристику Лермонтов не счел возможным вложить в уста Максима Максимыча или какого-либо другого героя своего романа. Он позаботился о тщательной мотивировке встречи с героем романа, чтобы от имени автора нарисовать точный психологический портрет человека, судьбой которого читатель уже заинтересовался в повести «Бэла».

Появлению Печорина предшествует описание его щегольской коляски и избалованного столичного лакея. Надменные ответы слуги резко контрастируют с нескрываемой радостью Максима Максимыча, с его нетерпением поскорее увидеть Печорина.

Наконец появляется и сам герой книги. Единственный раз автор романа сталкивается с Печориным лицом к лицу.

Характеристика Печорина настолько важна, что прежде чем приступить к ней, Лермонтов особо предупреждает читателя: «Теперь я должен нарисовать вам его портрет».

«Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными; пыльный бархатный сюртучок его, застегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно-чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека; его запачканные перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой аристократической руке, и когда он снял одну перчатку, то я был удивлен худобой его бледных пальцев. Его походка была небрежна и ленива, но я заметил, что он не размахивал руками, — верный признак некоторой скрытности характера... Когда он опустился на скамью, то прямой стан его согнулся, как будто у него в спине не было ни одной косточки; положение всего его тела изобразило какую-то нервическую слабость; он сидел, как сидит бальзакова 30-летняя кокетка на своих пуховых креслах после утомительного бала. С первого взгляда на лицо его, я бы не дал ему более 23 лет, хотя после я готов был дать ему 30. В его улыбке было

- 354 -

что-то детское. Его кожа имела какую-то женскую нежность; белокурые волосы, вьющиеся от природы, так живописно обрисовывали его бледный, благородный лоб, на котором, только по долгом наблюдении, можно было заметить следы морщин, пересекавших одна другую и вероятно обозначавшихся гораздо явственнее в минуты гнева, или душевного беспокойства. Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были черные, — признак породы в человеке, так, как черная грива и черный хвост у белой лошади» (V, 223—224).

 

Вид Крестовой горы из ущелья близ Коби. Раскрашенная автолитография
М. Ю. Лермонтова. 1837.

Такое внешне точное и вместе с тем психологически проникновенное воссоздание портрета действующего лица было подлинным открытием в истории литературы. Достаточно сравнить этот портрет с любым портретом в прозе Пушкина, чтобы убедиться, что Лермонтов пошел по пути дальнейшей детализации, дальнейшего более углубленного психологического анализа внешнего облика и внутреннего содержания своего героя. Он подбирает в определенной последовательности внешние детали и сразу же истолковывает их в физиологическом, социологическом и психологическом плане.

Портретное мастерство Лермонтова открывало широкие возможности для психологически разработанных портретных характеристик в творчестве Тургенева, Толстого, Гончарова, Чехова и Горького и всей последующей литературы критического реализма.

Итак, Лермонтов представил читателю своего героя, подробно описав его внешность.

После встречи автора с Печориным во Владикавказе, в руки автора, а значит и читателя, попадают его записки. «Журнал Печорина» состоит из трех «звеньев»: «Тамань», «Княжна Мери» и «Фаталист». Это — правдивая исповедь, в которой скрытный и недоверчивый герой с беспощадной строгостью и точностью анализирует свою сложную душевную

- 355 -

жизнь, делится с читателями меткими наблюдениями над окружающими его людьми и дает волю умному злословию.

Тамань. Рисунок М. Ю. Лермонтова. 1837.

Стиль «Журнала Печорина» во многом близок к стилю авторского повествования в «Бэле» и «Максиме Максимыче». Еще Белинский отмечал: «...хотя автор и выдает себя за человека, совершенно чуждого Печорину, но он сильно симпатизирует с ним, и в их взгляде на вещи — удивительное сходство» (V, 364).

«Тамань» по внешним признакам — авантюрная, разбойничья новелла, каких немало было в европейской романтической литературе до Лермонтова, — странный слепой, напоминающая русалку романтическая девушка, свиданье в лодке лунной ночью на море. Таинственно звучит предупреждение десятника «Там нечисто!». Эта атмосфера таинственности затем усиливается в тревожном сообщении казака: «— Здесь нечисто! Я встретил сегодня черноморского урядника; он мне знаком, — был прошлого года в отряде; как я ему сказал, где мы остановились, а он мне: „Здесь, брат, нечисто, люди недобрые!..“. Да и в самом деле, что это за слепой! ходит везде один, и на базар, за хлебом, и за водой... уж видно здесь к этому привыкли» (V, 233).

Однако по идейному замыслу, по отношению автора к воспроизводимой действительности «Тамань» представляет полную противоположность романтическим новеллам предшественников Лермонтова. Каждому движению героя, каждому поступку соответствует бытовая реалистическая мотивировка. Денщик-казак обрисован подчеркнуто прозаическими чертами. Всё в «Тамани» объясняется и развязывается самым обычным и прозаическим образом, хотя первоначально воспринимается Печориным несколько романтически и подлинно поэтически. Это неудивительно. Печорин попадает в непривычную и в нетипичную для дворянского героя обстановку. Ему кажется загадочной бедная хата с ее неприветливыми обитателями

- 356 -

на высоком обрыве у Черного моря. И Печорин вторгается в эту непонятную ему, странную жизнь контрабандистов, «как камень, брошенный в гладкий источник».

Читатель вместе с Печориным вскоре начинает понимать, что девушка-контрабандистка только разыграла роль страстно влюбленной русалки, чтобы освободиться от непрошенного гостя-офицера. Когда оказывается, что тем временем слепой мальчик обокрал Печорина, грустно ироническое восклицание Печорина подводит правдивый и горький итог всему происшествию: «...Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по казенной надобности!..» (V, 240).

В. Г. Белинский высоко оценил «Тамань»: «Мы не решились делать выписок из этой повести, потому что она решительно не допускает их: это словно какое-то лирическое стихотворение, вся прелесть которого уничтожается одним выпущенным или измененным не рукою самого поэта стихом; она вся в форме; если выписывать, то должно бы ее выписать всю от слова до слова; пересказывание ее содержания даст о ней такое же понятие, как рассказ, хотя бы и восторженный, о красоте женщины, которой вы сами не видели» (V, 326).

Л. Н. Толстой в списке книг, оказавших на него влияние, отметил «Героя нашего времени», который произвел на него «очень большое впечатление».1

В 1909 году на вопрос С. Н. Дурылина, какое из произведений русской поэзии он считает совершеннейшим, Л. Н. Толстой, не колеблясь, назвал «Тамань».2

И. С. Тургенев признавал, что «из Пушкина целиком выработался Лермонтов — та же сжатость, точность и простота...». «Какая прелесть „Тамань“!» — восклицал Тургенев.3

Считая «Тамань» образцом русской прозы, Чехов говорил: «Я не знаю языка лучше, чем у Лермонтова. Я бы так сделал: взял его рассказ и разбирал бы, как разбирают в школах, — по предложениям, по частям предложения... Так бы и учился писать».4

Вторая повесть, входящая в состав «Журнала Печорина», «Княжна Мери», разрабатывает тему героя времени в окружении «водяного общества», намеченную еще Пушкиным в известных строфах «Путешествия Онегина» («Уже пустыни сторож вечный» и т. д.).

Описания кавказской природы, быта и нравов посетителей Кавказских минеральных вод в этой повести своеобразно сочетаются с ироническим, если не сатирическим, изображением жизни дворянского «водяного общества», в окружении которого и в столкновении с которым показан Печорин.

Княжна Мери и ее мать княгиня Лиговская, ее свойственница Вера и второй муж Веры — Семен Васильевич — всё это люди того круга, к которому принадлежит и Печорин; он связан с ними общими петербургскими и московскими знакомствами и воспоминаниями.

- 357 -

В повести «Княжна Мери» Печорин выступает перед читателем не только как мемуарист-рассказчик (как в «Тамани» и «Фаталисте»), но и как автор дневника, журнала, в котором точно фиксируются его размышления и впечатления. Это позволяет Лермонтову с большой глубиной раскрыть внутренний мир своего героя.

Дневник Печорина открывается записью, сделанной 11 мая, на другой день после приезда в Пятигорск. Подробные описания последующих событий составляют как бы первую «пятигорскую» часть повести. Запись от 18 июня открывает вторую, «кисловодскую», часть дневника Печорина. В этой второй части события развиваются стремительнее, последовательно подводя к кульминации повести и всего романа — к дуэли Печорина с Грушницким. За дуэль с Грушницким Печорин попадает в крепость к Максиму Максимычу. Этим и заканчивается повесть.

Таким образом, все события «Княжны Мери» укладываются в срок немногим больший, чем полтора месяца. Но повествование об этих немногих днях дает возможность Лермонтову с исключительной глубиной и полнотой раскрыть изнутри противоречивый образ Печорина.

Именно в «Княжне Мери» наиболее глубоко показаны безысходное отчаяние, трагическая безнадежность эгоиста Печорина, умного и даровитого человека, искалеченного средой и воспитанием.

Прошлое Печорина, если не говорить о более раннем замысле «Княгини Лиговской», в пределах «Героя нашего времени» мало интересует Лермонтова. Автор почти не занят вопросом о становлении своего героя. Лермонтов не считает даже нужным сообщить читателю, что делал Печорин в Петербурге в продолжение пяти лет, прошедших после возвращения его с Кавказа и до нового появления во Владикавказе («Максим Максимыч»), по пути в Персию. Все внимание Лермонтова обращено на раскрытие внутренней жизни своего героя.

Не только в русской, но и в мировой литературе Лермонтов один из первых овладел уменьем улавливать и изображать «психический процесс возникновения мыслей», как выразился Чернышевский в статье о ранних повестях и рассказах Льва Толстого. И если «сам психический процесс, его формы, его законы, диалектика души» в полной мере были раскрыты средствами художественной литературы только Толстым, то при всем различии между Лермонтовым и Толстым Чернышевский не случайно назвал среди предшественников Толстого имя автора «Героя нашего времени», замечательнейшего из наших поэтов, у которого «более развита эта сторона психологического анализа».1

В беседе с доктором Вернером Печорин говорит: «Из жизненной бури я вынес только несколько идей — и ни одного чувства. Я давно уж живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия. Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его...» (V, 298—299).

Печорин последовательно и убедительно раскрывает в своем дневнике не только свои мысли и настроения, но и духовный мир и душевный облик тех, с кем ему приходится встречаться. От его наблюдательности не ускользают ни интонации голоса собеседника, ни движения его глаз, ни мимика. Каждое сказанное слово, каждый жест открывают Печорину душевное состояние собеседника. Печорин не только очень умен, но и наблюдателен

- 358 -

и чуток. Этим объясняется его умение отлично разбираться в людях. Портретные характеристики в журнале Печорина поражают своей глубиной и меткостью. Мы знаем, что они написаны Лермонтовым, но ведь Лермонтов не случайно же приписал их Печорину. Так о докторе Вернере Печорин записывает: «Вернер человек замечательный по многим причинам. Он скептик и матерьялист, как все почти медики, а вместе с этим и поэт, и не на шутку, — поэт на деле всегда и часто на словах, хотя в жизнь свою не написал двух стихов. Он изучал все живые струны сердца человеческого, как изучают жилы трупа, но никогда не умел он воспользоваться своим знанием: так иногда отличный анатомик не умеет вылечить от лихорадки! Обыкновенно Вернер исподтишка насмехался над своими больными; но я раз видел, как он плакал над умирающим солдатом... Он был беден, мечтал о миллионах, а для денег не сделал бы лишнего шагу: он мне раз говорил, что скорее сделает одолжение врагу, чем другу, потому что это значило бы продавать свою благотворительность, тогда как ненависть только усилится соразмерно великодушию противника» (V, 247).

Если Вернер является спутником Печорина, то Грушницкий — его антипод.

Печорин знакомится с Грушницким в действующем отряде, а затем встречается с ним в Пятигорске. Эта встреча дает повод для развернутой портретной характеристики: «Грушницкий — юнкер. Он только год в службе, носит, по особенному роду франтовства, толстую солдатскую шинель. У него георгиевский солдатский крестик. Он хорошо сложен, смугл и черноволос; ему на вид можно дать 25 лет, хотя ему едва ли 21 год» (V, 242).

После этой общей характеристики Печорин отмечает индивидуальный жест Грушницкого: «Он закидывает голову назад, когда говорит, и поминутно крутит усы левой рукой, ибо правою опирается на костыль» (V, 242).

Затем разоблачение Грушницкого углубляется описанием его манеры говорить, и не только внешней манеры, но и содержания его речей: «Говорит он скоро и вычурно: он из тех людей, которые на все случаи жизни имеют готовые пышные фразы, которых просто-прекрасное не трогает, и которые важно драпируются в необыкновенные чувства, возвышенные страсти и исключительные страдания. Производить эффект — их наслаждение; они нравятся романтическим провинциялкам до безумия» (V, 242).

И дальше: «Грушницкого страсть была декламировать: он закидывал вас словами, как скоро разговор выходил из круга обыкновенных понятий; спорить с ним я никогда не мог. Он не отвечает на ваши возражения, он вас не слушает. Только что вы остановитесь, он начинает длинную тираду, повидимому имеющую какую-то связь с тем, что вы сказали, но которая в самом деле есть только продолжение его собственной речи.

«Он довольно остёр: эпиграммы его часто забавны, но никогда не бывают метки и злы: он никого не убьет одним словом; он не знает людей и их слабых струн, потому что занимался целую жизнь одним собою. Его цель — сделаться героем романа. Он так часто старался уверить других в том, что он существо, не созданное для мира, обреченное каким-то тайным страданиям, что он сам почти в этом уверился. Оттого он так гордо носит свою толстую солдатскую шинель. — Я его понял, и он за это меня не любит, хотя Мы наружно в самых дружеских отношениях» (V, 242—243).

- 359 -

Так, подводя итог всему сказанному, Печорин завершает портретную характеристику Грушницкого. В этих заключительных словах уже предопределяется неизбежность дальнейшего столкновения Печорина с Грушницким. Печорин хорошо понимает это. Несколькими строками ниже он продолжает свою мысль: «Я его также не люблю: я чувствую, что мы когда-нибудь с ним столкнемся на узкой дороге, и одному из нас не сдобровать».

Характеристика Грушницкого заканчивается ироническим предположением Печорина: «Приезд его на Кавказ — также следствие его романтического фанатизма: я уверен, что накануне отъезда из отцовской деревни он говорил с мрачным видом какой-нибудь хорошенькой соседке, что он едет не так, просто, служить, но что ищет смерти, потому что... тут он, верно закрыв глаза рукою, продолжает так: „нет, вы (или ты) не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да и к чему? Что я для вас? Поймете ли вы меня?..“ и так далее» (V, 243).

Разгадав Грушницкого, Печорин точно воспроизводит в своих записках его речь и этим окончательно раскрывает его ничтожность. Фальшивые, излишне приподнятые, декламационные высказывания Грушницкого изобилуют восклицаниями, вопросами, подчеркнутыми паузами и умолчаниями; речь Грушницкого без всякой меры расцвечена острыми антитезами, сравнениями и приравнениями, например: «Моя солдатская шинель — как печать отвержения. Участие, которое она возбуждает, тяжело, как милостыня» (V, 243).

Толстую солдатскую шинель носили не только юнкера, но и разжалованные в солдаты офицеры. Среди них были и сосланные на Кавказ декабристы. Этой злополучной шинелью Грушницкий щеголяет, как маскарадным костюмом, сознательно желая создать впечатление, что он гонимый борец за правду, и тем вызвать к себе сочувствие и внимание. Это позерство Грушницкого отлично понимает Печорин: «...солдатская шинель в глазах всякой чувствительной барышни тебя делает героем и страдальцем», — говорит Печорин Грушницкому. Соглашаясь с Печориным, «Грушницкий самодовольно улыбнулся» (V, 254).

Природа, пейзаж в «Герое нашего времени» и в особенности в «Журнале Печорина» очень часто не только фон для человеческих переживаний, но своеобразный аккомпанемент душевной жизни, иногда непосредственно проясняющий состояние человека, иногда контрастно подчеркивающий несоответствие переживаний героя и окружающей обстановки.

Первой же встрече Печорина с Верой предшествует грозовой, насыщенный электричеством пейзаж: «Становилось жарко; белые мохнатые тучки быстро бежали от снеговых гор, обещая грозу; голова Машука дымилась, как загашенный факел; кругом его вились и ползали, как змеи, серые клочки облаков, задержанные в своем стремлении и будто зацепившиеся за колючий его кустарник. Воздух был напоен электричеством» (V, 255—256).

Двойственное, противоречивое состояние Печорина перед дуэлью характеризуется двойственностью образов и красок утреннего пейзажа окрестностей Кисловодска: «Я не помню утра более голубого и свежего! Солнце едва выказалось из-за зеленых вершин, и слияние первой теплоты его лучей с умирающей прохладой ночи наводило на все чувства какое-то сладкое томление; в ущелье не проникал еще радостный луч молодого дня; он золотил только верхи утесов, висящих с обеих сторон над нами; густолиственные кусты, растущие в их глубоких трещинах, при малейшем дыхании ветра осыпали нас серебряным дождем. Я помню, — в этот раз, больше чем когда-нибудь

- 360 -

прежде, я любил природу. Как любопытно всматривался я в каждую росинку, трепещущую на широком листе виноградном и отражавшую миллионы радужных лучей! как жадно взор мой старался проникнуть в дымную даль! Там путь всё становился у̀же, утесы синее и страшнее, и наконец они, казалось, сходились непроницаемой стеной» (V, 298).

Тот же прием контрастной двойственности освещения применен в описании горного пейзажа, окружавшего дуэлянтов, поднявшихся на вершину скалы: «Кругом, теряясь в золотом тумане утра, теснились вершины гор, как бесчисленное стадо, и Эльборус на юге вставал белою громадой, замыкая цепь льдистых вершин, между которых уж бродили волокнистые облака, набежавшие с востока. Я подошел к краю площадки и посмотрел вниз, голова чуть-чуть у меня не закружилась: там внизу казалось темно и холодно, как в гробе; мшистые зубцы скал, сброшенных грозою и временем, ожидали своей добычи» (V, 301—302).

Печорин, умеющий точно определить каждую свою мысль, всякое душевное состояние, сдержанно и скупо сообщает о возвращении с поединка, на котором был убит Грушницкий. Краткое, выразительное описание природы раскрывает читателю тяжелое состояние Печорина: «Солнце казалось мне тускло, лучи его меня не грели» (V, 305).

«Герой нашего времени» завершается авантюрно-психологической или точнее авантюрно-философской новеллой «Фаталист», в которой трагическая гибель Вулича как бы подготавливает читателя к неизбежной и близкой смерти Печорина, о которой автор уже сообщил в «Предисловии» к «Журналу Печорина»: «Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер» (V, 228).

Центральным философским вопросом «Фаталиста», как это подчеркивается самим заглавием, является вопрос о предопределении, о судьбе и предчувствии того, чему суждено быть. Эта тема открыто намечена уже во втором абзаце новеллы:

«Однажды, наскучив бостоном и бросив карты под стол, мы засиделись у майора С*** очень долго; разговор, против обыкновения, был занимателен. Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека написана на небесах, находит и между нами многих поклонников; каждый рассказывал разные необыкновенные случаи pro и contra» (V, 312).

В идеалистической философской литературе, в рассказах, повестях и романах 20-х и в особенности 30-х годов, в период усилившейся европейской реакции, этому вопросу уделялось большое внимание.

Ключом к идейному замыслу «Фаталиста» является монолог Печорина, объединяющий первую часть новеллы со второй ее частью, в которой речь идет о смерти Вулича.

Размышления Печорина в этом монологе как бы подводят итог всему «Журналу Печорина» и даже роману «Герой нашего времени» в целом. Именно поэтому данный монолог из «Фаталиста» так близок к программному стихотворению Лермонтова «Дума», где также идет речь о равнодушии к добру и злу и о неспособности жертвовать чем-либо для общего блага.

Лермонтов в своем романе еще не ставит вопроса «кто виноват». Он ограничился тем, что «болезнь указана, а как её излечить — это уж бог знает!». Но для того чтобы подойти к вопросу «кто виноват», а затем и решить проблему «что делать», необходимо было со всей беспощадностью и прямотой указать на болезнь века, обобщить и подробно изучить сложную,

- 361 -

противоречивую жизнь героя своего времени. Именно эту задачу и разрешил Лермонтов в первом русском психологическом и социально-философском романе в прозе.

Воспоминания о Кавказе. Картина М. Ю. Лермонтова. 1838.

Чтобы решить задачу создания психологического и социально-философского романа в прозе Лермонтов должен был продолжить работу Пушкина по созданию богатого и гибкого современного литературного языка, всеми своими корнями уходящего в живую речь народа, языка, способного выразить всё многообразие и богатство переживаний и раздумий передового русского человека.

До нас дошло не много рукописей «Героя нашего времени», и мы лишены возможности детально проследить творческую историю романа. Но и по тем случайно уцелевшим рукописям, которыми мы располагаем, отчетливо видно, как заботился Лермонтов о чистоте и выразительности языка, как избегал он всяких иноязычных примесей в романе.

В большой статье о «Герое нашего времени», написанной в 1840 году, Белинский обращал внимание читателей на «естественность рассказа, так свободно развивающегося, без всяких натяжек, так плавно текущего собственною силою, без помощи автора» (V, 319). Эта естественность и простота повествования неразрывно связаны с точностью и богатством языка Лермонтова и свидетельствуют о зрелости его мастерства.

Гоголь чрезвычайно высоко ценил прозу Лермонтова. В статье «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность» Гоголь сказал о Лермонтове: «Никто еще не писал у нас такой правильной, прекрасной и благоуханной прозой. Тут видно больше углубленья

- 362 -

в действительность жизни; готовился будущий великий живописец русского быта...».1

25

Почти весь май 1840 года Лермонтов по пути на Кавказ провел в Москве. 9 мая он присутствовал на обеде, данном в день именин Гоголя у М. П. Погодина. По свидетельству С. Т. Аксакова: «Лермонтов читал наизусть Гоголю и другим, кто тут случились, отрывок из новой своей поэмы „Мцыри“, и читал, говорят, прекрасно...».2

На другой день Лермонтов снова встретился с Гоголем у Свербеевых; беседа затянулась далеко за полночь.3

В одном из писем этого времени Ю. Ф. Самарин рассказал о впечатлении, которое на него произвел поэт: «Я часто видел Лермонтова за всё время его пребывания в Москве. Это чрезвычайно артистическая натура, неуловимая и неподдающаяся никакому внешнему влиянию, благодаря своей наблюдательности и значительной доли индифферентизма. Вы еще не успели с ним заговорить, а он вас уже насквозь раскусил; он все замечает; его взор тяжел, и чувствовать на себе этот взор утомительно. Первые минуты присутствие этого человека было мне неприятно; я чувствовал, что он очень проницателен и читает в моем уме; но в то же время я понимал, что сила эта имела причиною одно лишь простое любопытство, без всякого иного интереса, и потому поддаваться этой силе казалось унизительным. Этот человек никогда не слушает то, что вы ему говорите — он вас самих слушает и наблюдает, и после того, как он вполне понял вас, вы продолжаете оставаться для него чем-то совершенно внешним, не имеющим никакого права что-либо изменить в его жизни».4

Эту мужественную силу, сосредоточенную целеустремленность лермонтовской натуры незадолго до Самарина отмечал и Белинский: «Каждое его слово — он сам, вся его натура, во всей глубине и целости своей. Я с ним робок, — меня давят такие целостные, полные натуры...».5

10 июня 1840 года Лермонтов прибыл в Ставрополь, главную квартиру командующего Кавказской линией генерал-адъютанта П. Х. Граббе. Как раз в это время командующему Кавказской линией было предложено в ответ на беспрестанные набеги чеченцев предпринять на левом фланге решительные меры. П. Х. Граббе, в прошлом член Союза благоденствия, привлекавшийся по делу о декабрьском восстании 1825 года, был человеком просвещенным и благожелательным. Он запросто принял опального поэта и, вместо того чтобы направить его на побережье Черного моря в Тенгинский полк, где опасность была особенно велика, прикомандировал Лермонтова к отряду генерал-лейтенанта А. В. Галафеева для участия в экспедиции в Малую Чечню.

Живо интересуясь культурой и бытом народов и племен Кавказа, Лермонтов, как и многие передовые русские люди середины XIX века, отчетливо

- 363 -

понимал историческую необходимость присоединения Кавказа к России.

Эпизод из сражения при Валерике. Рисунок М. Ю. Лермонтова, раскрашенный Г. Г. Гагариным. 1840. Отряд генерал-лейтенанта А. В. Галафеева, к которому был прикомандирован Лермонтов, выступил из крепости Грозной 6 июля 1840 года по направлению к аулу Большой Чечень. 11 июля у правого притока Сунжи — речки Вайрик, или Валерик, произошло кровопролитное столкновение с чеченцами. Это сражение Лермонтов описал в стихотворном послании к В. А. Бахметевой (Лопухиной), известном под названием «Валерик» («Я к вам пишу: случайно! право»). Стихотворение начинается с задушевного обращения к любимой женщине. Далее, в тоне непринужденной дневниковой записи Лермонтов переходит к беглой, но точной зарисовке походного быта: Зато лежишь в густой траве, И дремлешь под широкой тенью Чинар иль виноградных лоз, Кругом белеются палатки; Казачьи тощие лошадки Стоят рядком, повеся нос; У медных пушек спит прислуга, Едва дымятся фитили; Попарно цепь стоит вдали; Штыки горят под солнцем юга. Так подготавливает Лермонтов читателя к восприятию рассказа о выдающемся по своему значению и исключительном по своей напряженности - 364 - сражении при Валерике. Как и в стихотворении «Бородино», рассказ ведется от имени участника боя, который воспринимает все происходящее не с командной высоты, а непосредственно как один из многих героев сражения. Но героизм солдат и офицеров так обычен и так естественен, что Лермонтов рассказывает о нем сдержанно и просто. В «Валерике» война изображалась как страшное и трудное дело во всей его жестокой и трагической повседневности. Эпизод прощания солдат с умирающим любимым капитаном производит на читателя исключительно сильное впечатление: На берегу, под тенью дуба, Пройдя завалов первый ряд, Стоял кружок. Один солдат Был на коленах; мрачно, грубо Казалось выраженье лиц, Но слезы капали с ресниц, Покрытых пылью... на шинели, Спиною к дереву, лежал Их капитан. Он умирал; В груди его едва чернели Две ранки; кровь его чуть-чуть Сочилась. Но высоко грудь И трудно подымалась, взоры Бродили страшно, он шептал... Спасите, братцы. — Тащат в горы. Постойте — ранен генерал. Не слышат... Долго он стонал, Но все слабей и понемногу Затих и душу отдал богу; На ружья опершись, кругом Стояли усачи седые... И тихо плакали... Предвосхищая батальные описания Льва Толстого и Гаршина, Лермонтов смотрит на сражение глазами рядового его участника и показывает читателю не столько «пехотных ратей и коней однообразную красивость», сколько переживания бойцов, их самые затаенные чувства и думы. Слезы солдат и упоминание о чуть заметных ранках впечатляют больше, чем описание красной от крови воды Валерика. Так подготавливается вторая, наиболее идейно насыщенная часть стихотворного послания Лермонтова, в которой раскрывается главная мысль поэта, ради которой и написано все стихотворение: Окрестный лес, как бы в тумане, Синел в дыму пороховом. А там вдали грядой нестройной, Но вечно гордой и спокойной, Тянулись горы — и Казбек Сверкал главой остроконечной. И с грустью тайной и сердечной Я думал: жалкий человек. Чего он хочет!.. небо ясно, Под небом места много всем, Но беспрестанно и напрасно Один враждует он — зачем? Стихотворение Лермонтова о Валерикской битве является самым гуманистическим поэтическим произведением в русской батальной литературе. Лермонтов не раз задумывался о грядущих временах, когда войны станут пережитком прошлого. Эти его мысли перекликались с размышлениями - 365 - Пушкина и Мицкевича.1 Еще в раннем юношеском стихотворении «Отрывок» 1830 года Лермонтов писал: Мы сгибнем, наш сотрется след, Таков наш рок, таков закон; Наш дух вселенной вихрь умчит К безбрежным, мрачным сторонам, Наш прах лишь землю умягчит Другим, чистейшим существам. Не будут проклинать они; Меж них ни злата, ни честей Не будет. — Станут течь их дни, Невинные, как дни детей; Меж них ни дружбу, ни любовь Приличья цепи не сожмут, И братьев праведную кровь Они со смехом не прольют!.. Эти отвлеченные юношеские раздумья получили в «Валерике» свое дальнейшее развитие. Мужественный поэт, лицом к лицу столкнувшийся с жестокой действительностью, не только по-новому, как никто до него ярко описал героизм солдат, но и поставил вопрос о мирном существовании народов. Это было новое слово в истории русской реалистической поэзии. Лермонтов сознательно воспитывал свою волю, преодолевая боевые опасности. Даже старые, испытанные кавказцы и известные джигиты дивились его храбрости. Командующий войсками на Кавказской линии и Черномории генерал-адъютант Граббе представил Лермонтова к награде. Однако Николай I не утвердил этого представления. Август и первую половину сентября 1840 года Лермонтов проводит на Кавказских минеральных водах, где встречается с участниками «кружка шестнадцати» А. А. Столыпиным, К. В. Браницким, Д. П. Фредериксом, С. В. и А. Н. Долгорукими, Н. А. Жерве, А. И. Васильчиковым, Г. Г. Гагариным и С. В. Трубецким, раненным в сражении при Валерике. В середине сентября Лермонтов возвратился в отряд Галафеева и снова принял участие в двух осенних экспедициях в Чечню. Как доносил высшему начальству Галафеев, в делах 29 сентября и 3 октября Лермонтов «обратил на себя внимание... расторопностью, верностью взгляда и пылким мужеством». Вот почему 10 октября, когда раненый юнкер Р. И. Дорохов был вынесен из фронта, Галафеев «поручил его начальству команду, из охотников состоявшую. Невозможно было сделать выбора удачнее: всюду поручик Лермонтов первый подвергался выстрелам хищников и во главе отряда оказывал самоотвержение выше всякой похвалы».2 Вскоре отряд, принятый Лермонтовым от Р. И. Дорохова, стали называть Лермонтовским. За участие в осенней экспедиции 1840 года Лермонтов вторично был представлен к награде. На этот раз в наградном списке о нем было сказано: «Во всю экспедицию в Малой Чечне, с 27-го октября по 6-ое ноября поручик Лермонтов командовал охотниками, выбранными из всей кавалерии и командовал отлично во всех отношениях, всегда первый на коне и последний на отдыхе, этот храбрый и расторопный офицер неоднократно заслуживал одобрения высшего начальства».3 - 366 - Представление Лермонтова к золотой сабле с надписью «за храбрость» крайне раздражило Николая I. Уже после смерти Лермонтова командир отдельного Кавказского корпуса Е. А. Головин получил из инспекторского департамента военного министерства за подписью графа Клейнмихеля суровый ответ: «Государь император, по рассмотрении доставленного о сем офицере списка, не изволил изъявить монаршего соизволения на испрашиваемую ему награду. — При сем его величество, заметив, что поручик Лермонтов при своем полку не находился, но был употреблен в экспедиции с особо-порученною ему казачьею командою, повелеть соизволил сообщить... о подтверждении, дабы поручик Лермонтов непременно состоял налицо во фронте, и чтобы начальство отнюдь не осмеливалось ни под каким предлогом удалять его от фронтовой службы в своем полку».1 В середине декабря 1840 года Лермонтов оставил дороховский отряд и через Ставрополь отправился в станицу Ивановскую, в штаб-квартиру Тенгинского пехотного полка. Друг и секундант Пушкина полковник К. К. Данзас добился назначения Лермонтова в одну из рот своего батальона. Пребывание Лермонтова в полку, однако, было непродолжительным. В январе 1841 года начальник штаба войск Кавказской линии и Черноморья уведомил командира Тенгинского пехотного полка, что по просьбе Е. А. Арсеньевой, «бабки поручика Тенгинского пехотного полка Лермонтова» Николай I «повелеть соизволил: офицера сего, если он по службе усерден и нравственности одобрителен, уволить к ней в отпуск в С.-Петербург сроком на два месяца».2 Лермонтов воевал на Кавказе, когда в конце октября 1840 года в Петербурге вышел в свет первым отдельным изданием небольшой сборник его стихотворений. «Стихотворения М. Лермонтова» подготовлялись к печати в отсутствие поэта под наблюдением А. А. Краевского. Тем не менее сборник свидетельствует об исключительной требовательности поэта. К этому времени Лермонтовым было написано около четырехсот стихотворений и тридцати поэм. Разумеется, стихотворение «Смерть поэта», известное по множеству списков всей грамотной России, «Маскарад» и «Демон» не могли быть напечатаны по цензурным условиям, но из большого числа произведений, которые могли быть напечатаны, Лермонтов отобрал всего только 26 стихотворений и две поэмы: «Песню про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» и «Мцыри». Показательно, что сборник открывался «Песней про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», а затем шло «Бородино». Таким образом, сам Лермонтов подчеркивал, что придает этим двум своим народным произведениям исключительное значение. Сборник был составлен таким образом, чтобы выделить в первую очередь наиболее значительные произведения народно-эпического характера, а также стихотворения, в которых Лермонтов давал суровую оценку окружающему его обществу. При таком построении сборника даже глубоко личные, субъективные стихотворения получали общественную значимость. Сборник заключался стихотворением «Тучи», которое напоминало читателю о печальной участи политического изгнанника. Выход в свет «Стихотворений М. Лермонтова» вызвал более десяти критических заметок и статей в журналах того времени, но только Белинский со всей определенностью заявил, что никто, кроме Пушкина, «еще не - 367 - начинал у нас такими стихами своего поэтического поприща» (V, 430). Белинский обратил внимание на ожесточенные споры вокруг имени молодого поэта и отметил, что неистовство врагов свидетельствует об истинном достоинстве и несомненном даровании поэта, ибо только посредственность не вызывает возражений. Вслед за этой предварительной рецензией, Белинский поместил в «Отечественных записках» специальную статью о стихотворениях Лермонтова.1 В этой статье Белинский не только подробно разобрал «Песню про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» и «Бородино», но и обратил особое внимание на так называемые «субъективные» стихотворения Лермонтова. «Великий поэт, говоря о себе самом, о своем я, — утверждал Белинский, — говорит об общем — о человечестве, ибо в его натуре лежит всё, чем живет человечество. И потому в его грусти всякий узнает свою грусть, в его душе всякий узнает свою и видит в нем не только поэта, но и человека, брата своего по человечеству. Признавая его существом несравненно высшим себя, всякий в то же время сознает свое родство с ним... По этому признаку мы узнаем в нем поэта русского, народного в высшем и благороднейшем значении этого слова, — поэта, в котором выразился исторический момент русского общества. И все такие его стихотворения глубоки и многозначительны; в них выражается богатая дарами духа природа, благородная человеческая личность» (VI, 39). Впервые указав на общественно-историческое значение поэзии Лермонтова, Белинский вместе с тем первый же оценил богатство идейного содержания и разнообразие жанров в поэтическом творчестве Лермонтова. Вместе с Пушкиным, Баратынским и Тютчевым Лермонтов выступил как замечательный мастер небольшого лирического стихотворения, где в нескольких строках раскрывается глубокая философская мысль, дается обобщение опыта целой жизни. Таково известное стихотворение «Горные вершины», являющееся гениальным переводом «Ночной песни странника» Гёте, переводом, в котором Лермонтов превосходит подлинник: Горные вершины Спят во тьме ночной; Тихие долины Полны свежей мглой; Не пылит дорога, Не дрожат листы... Подожди немного. Отдохнешь и ты. Повидимому, по цензурным условиям Лермонтов не мог перепечатать в этом сборнике своего стихотворения «Поэт», опубликованного в февральском томе «Отечественных записок» за 1839 год. Но тема поэта и общественного значения поэзии прозвучала в полную силу в стихотворении «Журналист, читатель и писатель». Предвосхищая поэзию Некрасова, Лермонтов осознает необходимость не только правдиво отражать в поэзии несовершенство жизни современного ему дворянского общества, но и будить общественную совесть, звать современных ему поэтов и художников к созданию передового идейного искусства: Когда же на Руси бесплодной, Расставшись с ложной мишурой, Мысль обретёт язык простой И страсти голос благородный? - 368 - «„Журналист, читатель и писатель“, — замечал Белинский, — напоминает и идеею, и формою, и художественным достоинством „Разговор книгопродавца с поэтом“ Пушкина. Разговорный язык этой пьесы — верх совершенства; резкость суждений, тонкая и едкая насмешка, оригинальность и поразительная верность взглядов и замечаний — изумительны. Исповедь поэта, которою оканчивается пьеса, блестит слезами, горит чувством. Личность поэта является в этой исповеди в высшей степени благородною» (VI, 47). В той самой февральской книжке «Отечественных записок» 1841 года, в которой была напечатана статья Белинского о «Стихотворениях М. Лермонтова», было помещено и «Завещание» — одно из лучших кавказских стихотворений Лермонтова. Воспользовавшись этим совпадением, Белинский сопоставил «Завещание» со стихотворением «Благодарность». И в том и в другом стихотворении Белинский увидел «утомление чувством; сердце просит покоя и отдыха, хотя и не может жить без волнения и движения». По определению Белинского, «Завещание» — «это похоронная песнь жизни и всем ее обольщениям, тем более ужасная, что ее голос не глухой и не громкий, а холодно-спокойный; выражение не горит и не сверкает образами, но небрежно и прозаично... Мысль этой пьесы: и худое и хорошее — всё равно; сделать лучше не в нашей воле, и потому пусть идет себе как оно хочет... Это уж даже и не сарказм, не ирония, и не жалоба: не на что сердиться, не на что жаловаться, — всё равно!» (VI, 50). «Небрежность и прозаичность» «Завещания» — высшее достижение реалистической лирики Лермонтова, дальнейшее развитие тех художественных открытий в области искусства критического реализма, которые были совершены поэтом в «Бородине» и в «Валерике». В этих замечательных произведениях Лермонтов показывает подлинный героизм простого человека без каких-либо внешних признаков героизма, без внешних эффектов и без какой-либо романтической приподнятости. Сложный и во многом противоречивый творческий путь Лермонтова вел ко всё большему преобладанию реалистических элементов стиля над элементами романтическими. Отказ от всякой аффектации, от романтической приподнятости, открывал путь к предельно простому и правдивому поэтическому слову, выражающему глубоко-выстраданную мысль. Романтические картины природы в ранних стихотворениях и поэмах Лермонтова — горы, море, дубравы, степи — только названные, но лишенные каких-либо определенных примет, постепенно сменяются картинами, имеющими всю достоверность географического ландшафта. Среднерусская равнина с ее полями и лесами, степи и предгорья Северного Кавказа, суровые вершины кавказских хребтов, гористая и долинная Грузия — всё пейзажное многообразие широких просторов родины оживает в зрелых произведениях Лермонтова. Пейзаж в творчестве зрелого Лермонтова всегда представлен в неразрывной связи с человеком, с обществом, с историей. Особенно значительна эволюция человека в творческом развитии Лермонтова. От внеисторического, абстрактного героя ранних стихотворений и поэм, отражающего тревоги и порывы юного поэта, Лермонтов переходит к созданию живых, конкретных исторических образов, к созданию «типичных характеров в типичных обстоятельствах» (Энгельс)1 не только - 369 - в своем реалистическом романе «Герой нашего времени», но и в лучших лирических произведениях («Бородино», «Казачья колыбельная песня», «Валерик», «Завещание»). Литературная эволюция Лермонтова от романтизма к реализму отображала в себе его жизненную и идейную эволюцию в сторону освободительных демократических воззрений Белинского, Герцена и Огарева, получивших дальнейшее развитие у Чернышевского и Добролюбова. 26 Приехав в Петербург в начале февраля 1841 года Лермонтов на другой же день отправился на бал к А. К. Воронцовой-Дашковой. Присутствие опального поэта на балу, где присутствовали члены царской семьи, «нашли неприличным и дерзким» (V, 408). Лермонтову грозила немедленная высылка, однако Воронцовой-Дашковой и некоторым друзьям поэта удалось кое-как уладить дело. Приобщившись снова к литературной жизни Петербурга, Лермонтов начал хлопоты о выходе в отставку. Он хотел посвятить себя всецело литературе, задумывал издавать свой литературный журнал, поскольку «Отечественные записки» всё меньше удовлетворяли его. «Мы должны жить своею самостоятельною жизнью и внести свое самобытное в общечеловеческое. Зачем нам все тянуться за Европою и за французским», — говорил Лермонтов А. А. Краевскому. Часто встречаясь с Жуковским, Лермонтов тем не менее всё более критически относился к его литературной деятельности. «Мы в своем журнале, — говорил он, — не будем предлагать обществу ничего переводного, а свое собственное. Я берусь в каждой книжке доставлять что-либо оригинальное, не так, как Жуковский, который всё кормит переводами, да еще не говорит, откуда берет их».1 Лермонтов все еще находился в Петербурге, когда в апрельской книжке «Отечественных записок» появилось его стихотворение «Родина». Белинский узнал это стихотворение еще до выхода в свет и высоко оценил его. «Лермонтов еще в Питере, — писал он В. П. Боткину 13 марта 1841 года. — Если будет напечатана его „Родина“ — то, аллах-керим, — что за вещь — пушкинская, т. е. одна из лучших пушкинских...».2 В статье о «Стихотворениях М. Лермонтова» Белинский писал: «Любовь к отечеству должна выходить из любви к человечеству, как частное из общего. Любить свою родину значит — пламенно желать видеть в ней осуществление идеала человечества и по мере сил своих споспешествовать этому» (VI, 10). Так писал Белинский в февральской книжке «Отечественных записок» 1841 года, а в апрельской книжке того же журнала Лермонтов своей «Родиной» как бы присоединился к Белинскому и поэтически развил его взгляды. Стихотворение Лермонтова «Родина» высоко оценил Н. А. Добролюбов. В статье «О степени участия народности в развитии русской литературы» Добролюбов писал об этом стихотворении: «Полнейшего выражения чистой любви к народу, гуманнейшего взгляда на его жизнь нельзя и требовать от русского поэта. К несчастью, обстоятельства жизни Лермонтова поставили его далеко от народа, а слишком ранняя смерть помешала - 370 - ему даже поражать пороки современного общества с тою широтою взгляда, какой до него не обнаруживал ни один из русских поэтов...».1 Во время последнего пребывания в Петербурге в начале 1841 года Лермонтовым были написаны такие лирические стихотворения, как «Оправдание», «Любовь мертвеца», «Из-под таинственной холодной полумаски», «Договор», «Нет, не тебя так пылко я люблю», «Я верю: под одной звездою» и ряд превосходных альбомных посвящений. Лермонтов начал поэму в гекзаметрах из жизни древнего Рима в эпоху гонения на христиан, но успел только нарисовать трогательный образ юной римлянки Виргинии, тайно принявшей христианство. Белинский писал о последнем пребывании Лермонтова в Петербурге: «...пылкая молодость, жадная впечатлений бытия, самый род жизни, — отвлекали его от мирных кабинетных занятий, от уединенной думы, столь любезной музам; но уже кипучая натура его начала устаиваться, в душе пробуждалась жажда труда и деятельности, а орлиный взор спокойнее стал вглядываться в глубь жизни. Уже затевал он в уме, утомленном суетою жизни, создания зрелые; он сам говорил нам, что замыслил написать романическую трилогию, три романа из трех эпох жизни русского общества (века Екатерины II, Александра I и настоящего времени), имеющие между собою связь и некоторое единство, по примеру куперовской тетралогии, начинающейся „Последним из Могикан“, продолжающейся „Путеводителем в пустыне“ и „Пионерами“ и оканчивающейся „Степями“» (VI, 316). Возможно, что первый роман из века Екатерины II был связан с восстанием Пугачева и таким образом восходил к замыслу «Вадима». Второй роман, по словам самого Лермонтова, — «из времен смертельного боя двух великих наций, с завязкою в Петербурге, действиями в сердце России и под Парижем и развязкой в Вене». Третий роман — «из Кавказской жизни, с Тифлисом при Ермолове, его диктатурой и кровавым усмирением Кавказа, Персидской войной и катастрофой, среди которой погиб Грибоедов в Тегеране».2 Обдумывая свои новые литературные планы, Лермонтов не терял надежды выхлопотать отставку, между тем его затянувшееся пребывание в Петербурге все более раздражало Бенкендорфа и его ближайших подчиненных. Около 10 апреля Лермонтова вызвали в Инспекторский департамент Военного министерства к П. А. Клейнмихелю, который предложил Лермонтову в 48 часов оставить Петербург и отправиться в полк. Повидимому, именно в эти дни было написано известное стихотворение Лермонтова, обращенное к николаевской крепостнической России: Прощай, немытая Россия, Страна рабов, страна господ, И вы, мундиры голубые, И ты, послушный им народ. Быть может, за хребтом Кавказа Укроюсь от твоих царей, От их всевидящего глаза, От их всеслышащих ушей. 12 апреля друзья Лермонтова собрались у Карамзиных на прощальный вечер. Лермонтов был грустен и, как вспоминала Е. П. Ростопчина, «во время всего ужина и на прощанье... только и говорил об ожидавшей - 371 - его скорой смерти».1 Лермонтов знал, что его посылают на Кавказ на верную гибель. «Отчизна». 1841. Автограф М. Ю. Лермонтова. Впервые стихотворение опубликовано под названием «Родина» в журнале «Отечественные записки» на 1841 год. Перед отъездом из Петербурга, 13 апреля 1841 года, В. Ф. Одоевский, с которым Лермонтов особенно сдружился во время своего последнего - 372 - пребывания в Петербурге, подарил ему альбом для записи стихов. На этом альбоме Одоевский сделал надпись: «Поэту Лермонтову дается сия моя старая и любимая книга с тем, чтобы он возвратил мне ее сам, и всю исписанную. К<н>. В. Одоевский, 1841, Апреля 13-е, СПбург».1 По пути на Кавказ Лермонтов написал ряд стихотворений: «Спор», «Тамара», «Свиданье», «Дубовый листок оторвался от ветки родимой», «Выхожу один я на дорогу» — лучшие, зрелые свои стихотворения. Томительное одиночество, усталость и отчаяние, а вместе с тем и жажда любви и счастья, понимание того, что при иных условиях жизнь могла бы быть прекрасной — вот чем полны эти последние стихотворения Лермонтова: В небесах торжественно и чудно! Спит земля в сияньи голубом... Что же мне так больно и так трудно? Жду ль чего? жалею ли о чем? Уж не жду от жизни ничего я, И не жаль мне прошлого ничуть; Я ищу свободы и покоя! Я б хотел забыться и заснуть! — Но не тем холодным сном могилы... Я б желал навеки так заснуть, Чтоб в груди дремали жизни силы, Чтоб дыша вздымалась тихо грудь... («Выхожу один я на дорогу»). Вместе с Лермонтовым ехал на Кавказ его родственник и друг юности Алексей Аркадьевич Столыпин. 17 апреля Лермонтов и Столыпин были уже в Москве и там задержались на несколько дней. В эти дни Лермонтов встречался с Ю. Ф. Самариным, с которым много говорил о положении народа в крепостнической России, о судьбах родины, о кавказской войне. Ю. Ф. Самарин записал в своем дневнике об этих встречах с Лермонтовым: «Через три месяца он снова приехал в Москву. Я нашел его у Розена. Мы долго разговаривали. Он показывал мне свои рисунки. Воспоминания Кавказа его оживили. Помню его поэтический рассказ о деле с горцами, где ранен Трубецкой... В этой беседе, между прочим, Лермонтов говорил о крепостнической России: „Хуже всего не то, что известное количество людей терпеливо страдает, а то, что огромное количество страдает, не сознавая этого“».2 В связи со спорами о дальнейших путях развития России и о кавказской войне Лермонтов переписал Самарину стихотворение «Спор» и отдал его для напечатания в журнал «Москвитянин». Конечно, эта публикация стихотворения Лермонтова в славянофильском журнале ни в какой мере не означала перехода Лермонтова в лагерь славянофилов. Со своей идеализацией отсталой допетровской Руси славянофилы были чужды Лермонтову. Он по-иному понимал решение вопроса о самобытности русской культуры. «Спор» ни в какой мере не являлся прославлением завоевательных, колониальных планов николаевского самодержавия, что было одной из ведущих идей «Москвитянина», а смелым предвидением прогрессивной роли нашей страны на Кавказе как носительницы культуры. - 373 - 27 По пути в полк, вопреки строгим предписаниям начальства, Лермонтов свернул в Пятигорск. Здесь ему удалось получить свидетельство о болезни и остаться для лечения на водах. В Пятигорске в это время был большой съезд раненых и отдыхающих офицеров. Среди «водяного общества» оказался и Н. С. Мартынов, с которым Лермонтов когда-то учился в военной школе. Самовлюбленный, недалекий Мартынов рисовался в дамском обществе, бойко писал стихи и считал себя поэтом. Внешне отношения между Лермонтовым и Мартыновым были приятельские, но втайне Мартынов завидовал Лермонтову и относился к нему недоброжелательно. Лермонтов остроумно вышучивал заносчивого и обидчивого Мартынова. 13 июля старого стиля 1841 года в доме Верзилиных в Пятигорске между Лермонтовым и Мартыновым произошло столкновение. Задетый эпиграммой и карикатурами Лермонтова, Мартынов вызвал его на дуэль. В это время в Пятигорске жили приехавшие из Петербурга князь В. С. Голицын, князь А. И. Васильчиков, жандармский подполковник Кувшинников, юнкер Бенкендорф и др. Эти люди знали, как не любят Лермонтова при дворе. Есть основания предполагать, что при ближайшем участии генеральши Мерлини объединилась группа светских врагов Лермонтова, которая пыталась сначала спровоцировать дуэль между поручиком Лисаневичем и Лермонтовым, а затем, когда это не удалось, воспользовалась ссорой Мартынова с Лермонтовым. 15/27 июля 1841 года у подножия горы Машук состоялась дуэль. Секундантами были А. И. Васильчиков, А. А. Столыпин, М. П. Глебов и С. В. Трубецкой. Кроме того, на месте поединка присутствовало еще несколько человек, но врача среди них не было. По существу это было заранее подготовленное убийство. Лермонтов не считал себя вправе отказаться от участия в дуэли, но предупреждал, что, как при дуэли с Барантом, он выстрелит в воздух. Условия дуэли не оставляли надежды на благополучный исход. Ничтожное расстояние между противниками, выбор пистолетов крупнейшего калибра, право трех выстрелов, а не одного, как это всегда в таких случаях полагалось, отсутствие на месте дуэли врача, даже отсутствие экипажа, в котором можно было бы отвезти в город пострадавшего, — всё это свидетельствовало о заранее обдуманном и тщательно подготовленном убийстве. Показания свидетелей и Мартынова о дуэли не могут считаться совершенно достоверными. По условию дуэли, каждый имел право стрелять, стоя на месте или подходя к барьеру. Мартынов первый подошел к барьеру. Лермонтов не целился и не собирался стрелять. Мартынов выстрелил. Прежде чем произвести свой выстрел он целился так долго, что секундант А. А. Столыпин, не выдержав, крикнул: «Стреляйте, или я разведу вас». Лермонтов был убит наповал. Во время дуэли над Машуком разразилась гроза с сильным ливнем. Тело Лермонтова несколько часов лежало под дождем. Только поздно вечером Столыпину удалось достать лошадей и перевезти тело поэта в домик на окраине Пятигорска у подножия Машука, где Лермонтов жил вместе со Столыпиным. 17/29 июля Лермонтов был погребен на Пятигорском кладбище при большом стечении народа, без отпевания, так как духовенство не решалось хоронить по христианскому обряду убитого на дуэли. В апреле 1842 года прах поэта был перевезен из Пятигорска в имение Е. А. Арсеньевой Тарханы - 374 - Пензенской губернии, где некогда прошли детские годы Лермонтова, и там похоронен рядом с могилами деда и матери. На другой день после убийства Лермонтова из Ставрополя в Пятигорск прибыл начальник штаба командующего войсками Кавказской линии и Черноморья полковник Траскин, доверенное лицо военного министра Чернышева. Траскин принял непосредственное участие в расследовании обстоятельств смерти Лермонтова, фактически руководил следствием и сделал всё, чтобы облегчить положение убийцы. По прямому указанию Траскина в состав следственной комиссии был введен жандармский подполковник Кувшинников. Рапорт о дуэли и смерти Лермонтова был послан одновременно военному министру Чернышеву и шефу жандармов Бенкендорфу. Николай I принял известие о смерти Лермонтова с большим удовлетворением. Мартынова судили военным судом. При всей строгости закона, запрещающего дуэли, Николай I определил «Майора Мартынова посадить в Киевскую крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному покаянию». В истории дуэли Лермонтова с Мартыновым многое остается неразгаданным. Но тем больший интерес представляют слова первого биографа поэта П. А. Висковатого, который по цензурным условиям не мог сказать всего, что слышал от современников поэта, и потому был вынужден говорить намеками: «Нет никакого сомнения, что г. Мартынова подстрекали со стороны лица, давно желавшие вызвать столкновение между поэтом и кем-либо из невмеру щекотливых или малоразвитых личностей. Полагали, что „обуздание“ тем или другим способом „неудобного“ юноши-писателя будет принято не без тайного удовольствия некоторыми влиятельными сферами в Петербурге. Мы находим много общего между интригами, доведшими до гроба Пушкина и до кровавой кончины Лермонтова. Хотя обе интриги никогда разъяснены не будут, потому что велись потаенными средствами, но их главная пружина кроется в условиях жизни и деятелях характера графа Бенкендорфа...».1 В смерти поэта были в высшей степени заинтересованы правящие круги. Об этом скупо, но отчетливо сказал П. А. Вяземский в «Старой записной книжке», призывая в свидетели князя А. Н. Голицына, близко наблюдавшего уже четвертое царствование в России. «Я говорю, что в нашу поэзию стреляют удачнее, чем в Луи-Филиппа. Вот второй раз, что не дают промаха», — повторяет Вяземский фразу, написанную им впервые в письме к А. Я. Булгакову 4 августа 1841 года, и раскрывает содержание разговоров, о которых он упоминал в этом письме. «По случаю дуэли Лермонтова князь А. Н. Голицын рассказывал мне, что при Екатерине была дуэль между князем Голицыным и Шепелевым. Голицын был убит и не совсем правильно, по крайней мере так в городе говорили, и обвиняли Шепелева. Говорили также, что Потемкин не любил Голицына и принимал какое-то участие в этом поединке».2 В течение ряда лет после трагической гибели Лермонтова царская цензура не разрешала сообщать в печати какие-либо подробности о его дуэли и даже вычеркивала слишком сочувственные отзывы о поэте. Даже в 1848 году Краевскому было запрещено назвать в «Отечественных - 375 - записках» поэтическое поприще Лермонтова славным. Тем более смелым и гневным вызовом всем гонителям поэта прозвучали слова Белинского, который, отмечая в 1843 году третье издание «Героя нашего времени», от лица всей передовой России спрашивал: «...что ж еще он сделал бы? какие поэтические тайны унес он с собою в могилу? кто разгадает их?.. Лук богатыря лежит на земле, но уже нет другой руки, которая натянула бы его тетиву и пустила под небеса пернатую стрелу...» (VIII, 430). 28 Лермонтов был убит, когда ему еще не исполнилось 27 лет. Он еще не достиг своего полного расцвета. Но и то, что он успел создать за краткую свою жизнь, оставило глубочайший след в развитии русской литературы. Историческое значение творчества Лермонтова определяется прежде всего его тесной связью с русской действительностью. Лермонтов начал свой творческий путь в дворянский период освободительного движения в России, но уже после разгрома силами реакции восстания на Сенатской площади 14 декабря 1825 года. Общественный подъем, вызванный Отечественной войной 1812—1814 годов и нарастание революционных настроений среди передовой части русского дворянства, отразившиеся в творчестве Пушкина и поэтов-декабристов, были позади. В годы усиливающейся реакции Лермонтов явился прямым продолжателем лучших традиций декабристской поэзии и творчества Пушкина. Вместе с тем, еще Белинский много писал о различии между творчеством Пушкина и творчеством Лермонтова, убедительно показывая, что оба великих писателя отразили в своих произведениях два различных периода в истории русской жизни. «В первых своих лирических произведениях, — по словам Белинского, — Пушкин явился провозвестником человечности, пророком высоких идей общественных; но эти лирические стихотворения были столько же полны светлых надежд, предчувствия торжества, сколько силы и энергии. В первых лирических произведениях Лермонтова, разумеется, тех, в которых он особенно является русским и современным поэтом, также виден избыток несокрушимой силы духа и богатырской силы в выражении; но в них уже нет надежды, они поражают душу читателя безотрадностию, безверием в жизнь и чувства человеческие, при жажде жизни и избытке чувства... Нигде нет пушкинского разгула на пиру жизни; но везде вопросы, которые мрачат душу, леденят сердце... Да, очевидно, что Лермонтов поэт совсем другой эпохи, и что его поэзия — совсем новое звено в цепи исторического развития нашего общества» (VI, 22—23). По условиям николаевской цензуры Белинский не мог упомянуть в своей статье о восстании и разгроме декабристов. Но именно это событие, конечно, имел он в виду, говоря о рубеже, который резко отграничил время, когда создавались первые лирические произведения молодого Пушкина, в том числе и такие его политические стихотворения, как «Вольность», «Деревня», от времени, когда выступил в русской литературе молодой Лермонтов. Об этом во весь голос впервые сказал Герцен в книге «О развитии революционных идей в России»: «Ничто не может с большей ясностью доказать перемену, происшедшую в настроении умов с 1825 года, как сравнение Пушкина с Лермонтовым».1 - 376 - Лермонтов больше всего страдал, когда видел, как попусту растрачиваются силы лучших людей его поколения, обреченных на вынужденное бездействие. Осознать эту трагедию своего времени и смело высказать ее мог только мужественный поэт, мыслитель и гражданин. Именно так и воспринял Герцен ожесточенность и непримиримость Лермонтова по отношению к окружающей его русской действительности. Именно Герцен раскрыл исторический смысл общественно-политического конфликта между Лермонтовым и самодержавно-крепостнической системой николаевского государства с его помещичье-бюрократическим обществом торжествующих Фамусовых и Скалозубов. Даже в самых «субъективных» лирических стихотворениях Лермонтова, в его интимных раздумьях и переживаниях, нашли свое выражение характерные черты идеологии целого поколения лучших русских людей 30-х и 40-х годов XIX столетия. Белинский, Герцен, Огарев, а затем Некрасов и Салтыков-Щедрин слышали в творчестве Лермонтова отголоски своих дум и чувств, учились «ненавидеть из любви, презирать из-за гуманности». Именно эта герценовская формула точнее всего определяет идейную сущность русской литературы эпохи критического реализма, основы которой были заложены Пушкиным, Лермонтовым и Гоголем. В условиях николаевской реакции 30-х годов Лермонтов не смирился, не отказался от борьбы, не ушел от действительности в царство фантазии. Для Лермонтова, по выражению А. М. Горького, характерно было «жадное желание дела, активное вмешательство в жизнь».1 Лермонтов не мог ограничиться горьким приговором «Думы». Он не только выразил в своем творчестве неудовлетворенность общественной жизнью своего времени, но и создал образы подлинных героев, в которых нашли свое воплощение положительные идеалы поэта. Таков удалой купец Калашников, сильный и мужественный русский человек, умеющий постоять за свою честь. Таков мятежный юноша Мцыри. Порыв Мцыри к родным горам, его стремление найти утраченную родину, вырваться из душной кельи, воспринималось несколькими поколениями русских читателей как призыв к свободе, как призыв к борьбе. Вершиной творческих достижений Лермонтова явился его «Герой нашего времени», следующий после «Евгения Онегина» проблемный психологический роман в истории русской литературы эпохи критического реализма, подготовивший в значительной степени пути, по которым вскоре пошло развитие русского классического романа Тургенева, Гончарова, Льва Толстого, прозы Чехова и Горького. Каждое новое поколение читателей находит в этом романе Лермонтова не только художественный и исторический документ жизни русского общества 30 — начала 40-х годов XIX столетия, но и значительное звено в истории развития русского психологического романа эпохи критического реализма. Мастерство психологического анализа, уменье разобраться в сложных противоречиях душевной жизни, последовательное раскрытие буржуазно-дворянского эгоизма и бесплодности индивидуализма — вот то новое, что внес Лермонтов в историю русской прозы вслед за Пушкиным, предвосхищая Тургенева и Льва Толстого. Лермонтов не был скептиком и пессимистом, как его иногда понимали реакционные критики и буржуазные литературоведы. Лермонтов страстно отвергал современную ему историческую действительность крепостнической - 377 - России, но это отрицание было вызвано горячей любовью к народу, который томился под гнетом самодержавия и крепостничества. Белинский почувствовал эти положительные идеалы Лермонтова при встрече с ним, и 16 апреля 1840 года с радостным волнением писал В. П. Боткину: «...мне отрадно было видеть в его рассудочном, охлажденном и озлобленном взгляде на жизнь и людей семена глубокой веры в достоинство того и другого».1 Лермонтов не ограничился рамками «души человеческой», он смело вышел за пределы субъективной лирики, преодолел классовую дворянскую ограниченность и стал в полном смысле слова народным поэтом. «Бородино», «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», «Казачья колыбельная песня», «Дары Терека», «Родина» написаны о народе и для народа. От этих произведений прямой путь вел к поэзии Некрасова. Лермонтов, как и Пушкин, был учителем многих русских писателей. Чернышевский с юных лет знал «чуть не все лирические пьесы Лермонтова».2 «Гоголь и Лермонтов, — писал молодой Чернышевский, — кажутся недосягаемыми, великими, за которых я готов отдать жизнь и честь».3 Он писал, что «Лермонтов и Гоголь доказывают, что пришло России время действовать на умственном поприще, как действовали раньше ее Франция, Германия, Англия, Италия».4 В отличие от Белинского, который прежде всего отмечал в творчестве Лермонтова «разрушающую силу рефлексии» и «холод сомнения», что было важно в условиях 30—40-х годов, Чернышевский подчеркивал на новом этапе развития революционной мысли силу, энергию творца «Мцыри». Для Чернышевского Лермонтов был одним из тех писателей, творчество которых служило интересам просвещения русского народа, помогало борьбе за свободную человеческую личность, за гуманизм. Весьма показательна запись юного Добролюбова в «Реестре читанных книг» (1852): «Поэзия Лермонтова особенно по душе мне. Мне не только нравятся его стихотворения, но я сочувствую ему, я разделяю его убеждения. Мне кажется иногда, что я сам мог сказать все то, хоть и не так же, не так же сильно, верно и изящно. Немного есть стихотворений у Лермонтова, которых бы я не захотел прочитать десять раз сряду, не теряя притом силы первоначального впечатления».5 Еще Белинский отметил связь раннего творчества Тургенева с поэзией Лермонтова (XIII, 139).6 Чернышевский указал на Лермонтова как на предшественника Льва Толстого. Чернышевский увидел в Толстом гениального художника-реалиста, раскрывающего «диалектику души» и указал, что «из других замечательнейших наших поэтов более развита эта сторона психологического анализа у Лермонтова».7 И сам Толстой говорил о Лермонтове: «Вот кого жаль, что рано так умер! Какие силы были у этого человека! Что бы сделать он мог! Он начал сразу, как власть имеющий. У него нет шуточек,... - 378 - шуточки не трудно писать, но каждое слово его было словом человека, власть имеющего».1 А. М. Горький рассказал в своей автобиографической повести «В людях» (гл. XIV), какое громадное впечатление производило на него в отроческие годы чтение поэмы Лермонтова «Демон». Владимир Маяковский неоднократно упоминает в своих стихах и статьях имя Лермонтова и подчеркивает свою связь с его творчеством. Творчество Лермонтова оказало большое и благотворное влияние на многих выдающихся деятелей национальных литератур нашей великой страны. Наследие Лермонтова не только вошло в историю литературы народов пашей родины, оно обогащало и продолжает обогащать всю нашу культуру. Произведения Лермонтова вдохновляли и вдохновляют наших композиторов, живописцев, художников-графиков, мастеров театра и кино. После Великой Октябрьской социалистической революции и в особенности после побед советского народа в Великой Отечественной войне 1941—1945 годов неизмеримо возросло мировое значение русского языка и русской литературы. Понятен интерес к творениям лучших русских писателей, в том числе Лермонтова, среди передовых людей нашего времени во всех странах мира. Изучая историю культуры великого народа, открывшего человечеству пути к коммунизму, мы с благодарностью вспоминаем творческий подвиг мужественного поэта-патриота Лермонтова и по праву называем его среди имен самых славных и верных сынов нашей великой родины. Сноски Сноски к стр. 263 1 Здесь и далее цитаты приводятся по изданию: В. Г. Белинский, Полн. собр. соч., тт. I—XI (1900—1917) под редакцией С. А. Венгерова, тт. XII—XIII (1926—1948) под редакцией В. С. Спиридонова. Цитирование по другим изданиям указывается особо. 2 А. И. Герцен, Избранные сочинения, Гослитиздат, 1937, стр. 405. В дальнейшем это издание обозначается: А. И. Герцен. Сноски к стр. 264 1 А. И. Герцен, стр. 404. 2 Н. А. Добролюбов, Полн. собр. соч., т. I, Гослитиздат, 1934, стр. 238. В дальнейшем это издание обозначается: Н. А. Добролюбов (тт. I—VI, 1934—1939). Сноски к стр. 265 1 М. Ю. Лермонтов, Полн. собр. соч., т. V, Изд. «Academia», 1937, стр. 349. В дальнейшем цитаты приводятся по этому изданию (тт. I—V, 1935—1937). Сноски к стр. 266 1 «Отечественные записки», 1825, ч. 23, № 64, стр. 260. Сноски к стр. 268 1 См. Н. К. Шильдер. Император Александр I. Его жизнь и царствование, т. IV. СПб., 1898, стр. 330. Сноски к стр. 269 1 Восстание декабристов. Материалы, т. II, ГИЗ, М. — Л., 1926, стр. 68. 2 Литературный архив, вып. I, Изд. Академии Наук СССР, М. — Л., 1938, стр. 427. Сноски к стр. 271 1 Пушкин, Полн. собр. соч., т. XIII, Изд. Академии Наук СССР, 1937, стр. 52. Сноски к стр. 272 1 Пушкин, Полн. собр. соч., т. XIII, 1937, стр. 52. 2 Лермонтов, т. III, стр. 492; ср. стр. 496. 3 Пушкин, Полн. собр. соч., т. IV, 1937, стр. 103. Сноски к стр. 274 1 «Русская старина», 1884, т. 44, стр. 589. Сноски к стр. 275 1 М. Ю. Лермонтов. Статьи и материалы. Соцэкгиз, М., 1939, стр. 11. Сноски к стр. 276 1 Н. П. Огарев. Стихотворения и поэмы, т. I. Изд. «Советский писатель», 1937, стр. 233. Сноски к стр. 277 1 Б. В. Нейман. Лермонтов и Московский вестник. «Русская старина», 1914, октябрь, стр. 203—205. 2 «Северная пчела», 1840, 16 декабря, № 284, стр. 1134—1135. Сноски к стр. 279 1 «Русская старина», 1886, кн. 4, стр. 195. Сноски к стр. 280 1 А. И. Герцен. Былое и думы, т. II. Гослитиздат, М., 1937, стр. 519. 2 А. И. Герцен, Полн. собр. соч. и писем, т. II, 1919, стр. 400. 3 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. X, стр. 721. 4 М. П. Алексеев. Этюды из истории испано-русских литературных отношений. Сборник «Культура Испании». Изд. Академии Наук СССР, М., 1940, стр. 388. Сноски к стр. 282 1 Пушкин, Полн. собр. соч., т. XI, 1949, стр. 419. Сноски к стр. 285 1 О лирических стихотворениях Лермонтова, посвященных Н. Ф. Ивановой, и о драме «Странный человек» см. главы I и II в книге: И. Андроников. Лермонтов. Изд. «Советский писатель», М., 1951, стр. 3—59. Сноски к стр. 288 1 А. Полканов. Севастопольское восстание 1830 года. Симферополь, 1936, стр. 3. Сноски к стр. 289 1 А. И. Герцен. Былое и думы, т. I. 1937, стр. 230—231. Сноски к стр. 292 1 А. И. Герцен, Полн. собр. соч., т. III, Пгр., 1919, стр. 216. 2 А. И. Герцен. Былое и думы, т. V, 1939, стр. 13. Сноски к стр. 293 1 А. Фадеев. Бессмертие. «Правда», 1943, 15 сентября. Сноски к стр. 294 1 А. И. Герцен. Былое и думы, т. I, 1937, стр. 188—189. 2 А. И. Герцен. Былое и думы, т. II, стр. 220. 3 А. И. Герцен. Былое и думы, т. I, стр. 205. Сноски к стр. 297 1 С. А. Андреев-Кривич. Кабардино-черкесский фольклор в творчестве Лермонтова. Кабардинское Государственное издательство, Нальчик, 1949, стр. 27. Сноски к стр. 298 1 Подробнее об Измаил-Бее и поэме Лермонтова, ему посвященной, см. в книге: С. А. Андреев-Кривич. Кабардино-черкесский фольклор в творчестве Лермонтова, Нальчик, 1949, стр. 9—83; ср.: Л. П. Семенов. Лермонтов на Кавказе. Орджоникидзевское краевое издательство, Пятигорск, 1939, стр. 33—56. Сноски к стр. 299 1 «Отечественные записки», 1843, т. XXVII, № 3, отд. I, стр. 2. Сноски к стр. 301 1 Пушкин, Полн. собр. соч., т. IX, 1938, стр. 69. Сноски к стр. 306 1 А. Н. Муравьев. Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871, стр. 22. Сноски к стр. 307 1 А. И. Герцен. О развитии революционных идей в России. Избранные сочинения, Гослитиздат, М., 1937, стр. 397. Сноски к стр. 310 1 К. Ломунов. Сценическая история «Маскарада» Лермонтова. Сб. «Жизнь и творчество М. Ю. Лермонтова», Гослитиздат, М., 1941, стр. 552—588. Сноски к стр. 314 1 Николай Любенков. Рассказ артиллериста о деле Бородинском. СПб., 1837, стр. 17—18. 2 Федор Глинка. Письма русского офицера, ч. IV. 1815, стр. 64—65. Сноски к стр. 315 1 «Дело о непозволительных стихах, написанных корнетом Лейб-гвардии гусарского полка Лермонтовым». Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии Наук СССР; ср.: Лермонтов, т. II, стр. 177—178. Сноски к стр. 316 1 И. И. Панаев. Литературные воспоминания. Гослитиздат, 1950, стр. 96. 2 В. А. Соллогуб. Воспоминания. Изд. «Academia», М. — Л., 1931, стр. 376. 3 М. Горький. История русской литературы. Гослитиздат, М., 1939, стр. 162. Сноски к стр. 318 1 В. В. Стасов. Училище правоведения сорок лет тому назад. «Русская старина», 1881, кн. 2, стр. 410—411. Сноски к стр. 319 1 «Русское обозрение», 1890, т. IV, кн. VIII, стр. 740. Сноски к стр. 320 1 «Почин». Сборник Общества любителей российской словесности на 1895 год, М., 1895, стр. 241; ср.: П. Е. Щеголев. Книга о Лермонтове, вып. I. Изд. «Прибой», Л., 1929, стр. 304. 2 «Полярная звезда» за 1861 год, кн. 6, стр. 348. Сноски к стр. 321 1 А. Е. Розен. Записки декабриста. СПб., 1907, стр. 243. Сноски к стр. 323 1 П. А. Висковатый. М. Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество. М., 1891, стр. 259—260. Сноски к стр. 324 1 М. Ю. Лермонтов в русской критике. Гослитиздат. М., 1951, стр. 272. Сноски к стр. 325 1 У Лермонтова: «Их добросовестный ребяческий разврат». Сноски к стр. 328 1 «Демон» впервые был напечатан в отрывках только после смерти Лермонтова в «Отечественных записках» (1842, т. XXII, № 6), а полностью только за границей, в Карлсруэ, в 1856 году. Сноски к стр. 329 1 Белинский. Письма, т. II. СПб., 1914, стр. 284. 2 П. В. Анненков. Литературные воспоминания. Изд. «Academia», Л., 1928, стр. 249. 3 А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е, СПб., 1908, стр. 402—403. 4 Пушкин. Полн. собр. соч., т. 11, 1949, стр. 30. Сноски к стр. 330 1 Лермонтов, т. III, стр. 293—294; ср. стр. 106 и 433. Сноски к стр. 331 1 А. Н. Муравьев. Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871, стр. 26—27. 2 Об этом подробнее см.: И. Андроников. Лермонтов. 1951, стр. 154. Сноски к стр. 332 1 Постановление жюри Правительственной комиссии по конкурсу на лучший учебник для 3-го и 4-го классов средней школы по истории СССР. «Правда», 1937, № 231. Сноски к стр. 334 1 А. И. Герцен, Полн. собр. соч. и писем, т. III, Пгр., 1919, стр. 41. 2 Белинский. Письма, т. II, 1914, стр. 265. Сноски к стр. 335 1 Ср.: И. Андроников. Лермонтов. 1951, стр. 144—157; Л. П. Семенов. Лермонтов и фольклор. Пятигорск, 1941, стр. 59—63. 2 А. М. Горький. История русской литературы. Гослитиздат, М., 1939, стр. 160 Сноски к стр. 339 1 Пушкин, Полн. собр. соч., т. V, 1948, стр. 77—78. Сноски к стр. 340 1 Лермонтов, т. III, стр. 361, ср. стр. 243. Сноски к стр. 341 1 Белинский. Письма, т. II. 1914, стр. 31. Сноски к стр. 342 1 «Литературное наследство», кн. 45—46, М. Ю. Лермонтов, II, М., 1948, стр. 408. 2 П. А. Висковатый. М. Ю. Лермонтов. М., 1891, стр. 319—320. Сноски к стр. 343 1 Белинский. Письма, т. II, 1914, стр. 108. Сноски к стр. 344 1 П. А. Висковатый. М. Ю. Лермонтов. М., 1891, стр. 338. 2 Белинский. Письма, т. II, 1914, стр. 108. Сноски к стр. 346 1 Н. А. Добролюбов, Полн. собр. соч., т. II, Гослитиздат, 1935, стр. 28. Сноски к стр. 348 1 Это предисловие по техническим причинам напечатано при первой его публикации во втором издании «Героя нашего времени» 1841 года не в начале книги, а перед «Княжной Мери». Сноски к стр. 350 1 Анализ языка и стиля «Героя нашего времени» см.: В. Виноградов. Стиль прозы Лермонтова. «Литературное наследство», кн. 43—44, 1941; Л. Б. Перльмуттер. Язык прозы М. Ю. Лермонтова. Жизнь и творчество М. Ю. Лермонтова. Сборник первый, Гослитиздат, М., 1941. Сноски к стр. 352 1 Например слова Максима Максимыча: «Надо вам сказать, что у меня нет семейства: об отце и матери я лет 12-ть уж не имею известия, а запастись женой не догадался раньше, — так теперь уж, знаете, и не к лицу... Видал я наших губернских барышень, а раз был-с и в Москве в благородном собрании, лет 20-ть тому назад...» (V, 209). Сноски к стр. 356 1 Н. Н. Апостолов. Лев Толстой и его спутники. М., 1928, стр. 15. Ср.: П. И. Бирюков. Биография Л. Н. Толстого, т. I. Изд. 3-е, М. — Пгр., 1923, стр. 60. 2 С. Н. Дурылин. Как работал Лермонтов. М., 1934, стр. 110. 3 А. Л<уканина>. Мое знакомство с И. С. Тургеневым. «Северный вестник», 1887, № 2, стр. 54. 4 Щ<укин> С. Из воспоминаний об А. П. Чехове. «Русская мысль», 1911, кн. 10, стр. 46. Сноски к стр. 357 1 Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. III, М., 1947, стр. 423. Сноски к стр. 362 1 Н. В. Гоголь, Полн. собр. соч., т. VIII, Изд. Академии Наук СССР, 1952, стр. 402. 2 Гоголь в воспоминаниях современников. Гослитиздат, 1952, стр. 120. 3 Об этом подробнее см. в статье Э. Герштейн. Дуэль Лермонтова с Барантом. «Литературное наследство», кн. 45—46, 1948, стр. 419—420. Литературным отношениям Лермонтова и Гоголя посвящена статья Б. В. Неймана «Лермонтов и Гоголь» (Ученые записки Московского Государственного университета, вып. 118, Труды кафедры русской литературы, кн. II, М., 1946, стр. 124—138). 4 Письма Ю. Ф. Самарина к И. С. Гагарину. «Новое слово», 1894, кн. 2, стр. 44—45. 5 Белинский. Письма, т. II, 1914, стр. 108. Сноски к стр. 365 1 См. стихотворение Пушкина «Он между нами жил...» (1834). 2 Д. В. Ракович. Тенгинский полк на Кавказе. Тифлис, 1900, стр. 248. 3 Там же, стр. 249, и «Приложения», стр. 32—33. Сноски к стр. 366 1 П. Е. Щеголев. Книга о Лермонтове, вып. II. Л., 1929, стр. 125—126. 2 Грозненский областной Гос. архив, фонд 45 («Лермонтовская коллекция»). Сноски к стр. 367 1 «Отечественные записки», 1841, т. XIV, кн. 2, отд. V, стр. 35—80. Сноски к стр. 368 1 К. Маркс, Ф. Энгельс. Избранные письма. Госполитиздат, 1953, стр. 405 (письмо Ф. Энгельса к М. Гаркнесс от начала апреля 1888 года). Сноски к стр. 369 1 П. А. Висковатый. М. Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество. М., 1891, стр. 368—369. 2 Белинский. Письма, т. II. 1914, стр. 227. Сноски к стр. 370 1 Н. А. Добролюбов, Полн. собр. соч., т. I, 1934, стр. 238. 2 П. К. Мартьянов. Дела и люди века, т. II. СПб., 1893, стр. 93—94. Сноски к стр. 371 1 «Русская старина», 1882, т. 35, кн. 9, стр. 619. Сноски к стр. 372 1 Ныне хранится в Рукописном отделе Государственной Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. 2 Ю. Ф. Самарин. Дневник. Сочинения, т. XII, М., 1911, стр. 56. Сноски к стр. 374 1 П. А. Висковатый. М. Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество, М., 1891, стр. 418—419. 2 П. Вяземский. Старая записная книжка. Л., 1929, стр. 264—265; ср.: Э. Г. Герштейн. Отклики современников на смерть Лермонтова. М. Ю. Лермонтов. Статьи и материалы, Соцэкгиз, М., 1939, стр. 64. Сноски к стр. 375 1 А. И. Герцен, Избранные сочинения, 1937, стр. 404. Сноски к стр. 376 1 А. М. Горький. История русской литературы. 1939, стр. 160. Сноски к стр. 377 1 Белинский. Письма, т. II. 1914, стр. 108. 2 Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. I, М., 1939, стр. 634. 3 Там же, стр. 66. 4 Там же, стр. 127. 5 «Литературный Ленинград», 1936, № 6, 1 февраля, стр. 1; ср. не совсем точное воспроизведение этой записи Добролюбова в статье: Я. Эльсберг. Революционные демократы о Лермонтове. «Литературное наследство», кн. 43—44, 1941, стр. 801. 6 Ср.: В. Г. Белинский, т. VIII, стр. 207—219; т. X, стр. 108. 7 Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. III, 1947, стр. 423. Сноски к стр. 378 1 Г. А. Русанов. Поездка в Ясную Поляну. «Толстовский ежегодник. 1912 г.», М., стр. 69.