- 266 -

А. Измайлов

Измайлов — баснописец, прозаик и журналист начала XIX в., редактор журнала «Благонамеренный» — представляет собою весьма любопытную фигуру. П. Вяземский иронически называл его «подгулявшим Крыловым», метко и зло определив этим басенную музу «фабулиста», как именовал сам себя Измайлов. Однако, несмотря на ироническое отношение к нему ряда современников, басни Измайлова, с их бытовым фламандским колоритом, хотя и не сравнимые по значению с баснями Крылова, все же занимают почетное место в литературной жизни тех лет.

Выходец из обедневшей помещичьей семьи, Александр Ефимович Измайлов родился в 1779 г. и получил образование в Горном кадетском корпусе в Петербурге. По окончании корпуса он поступил на службу в Министерство финансов, где и прослужил до 1826 г. В 1826 г. Измайлов был назначен вице-губернатором в Тверь, а затем в 1828 г. на ту же должность в Архангельск. Не поладив там с губернатором, которого он обличал в противозаконных поступках, он был отставлен от службы и возвратился в Петербург. Последние годы своей жизни Измайлов сильно нуждался и занимался преподаванием словесности. Умер Измайлов в 1831 г. Смерть «Теньера русской словесности»1 вызвала многочисленные сочувственные отклики в журналах и газетах. Подводя итоги литературной деятельности покойного фабулиста, «Литературная газета» писала о нем как о литераторе, «обогатившем русскую словесность многими истинно-прекрасными баснями и сказками... все любившие в усопшем поэте его талант, доброту сердца и неуклонное прямодушие — сетуют душевно о сей потере».2

Свою чиновничью службу Измайлов совмещал с занятиями литературой. Это совмещение придало своеобразный отпечаток его литературной деятельности. Недаром в одном из писем своих он с горечью говорил: «Ах, не дай бог никому быть вместе подьячим и литератором, а особенно журналистом».3

Свой литературный путь Измайлов начал сатирическим романом «Евгений, или погубные следствия дурного воспитания и сообщества» (1799—1801). Этот роман представляет значительный интерес как для понимания дальнейшего литературного пути Измайлова-баснописца, так и для истории русского реалистического романа. Своим «Евгением» Измайлов опередил появление нравоописательных романов Нарежного, к которым он близок своим «теньерством», своим наивным натурализмом. Продолжая традиции низового романа XVIII в. и сатирической

- 267 -

А. Е. Измайлов.
Акварель неизвестного художника.

журналистики, Измайлов в своем романе изображает вредные последствия дурного воспитания в богатых дворянских семьях и иностранных пансионах. Его герой — Евгений Негодяев является олицетворением всевозможных пороков, всецело оправдывая фамилию, данную ему автором. Он развратен, жесток, ленив, безграмотен, предается распутной жизни и в конце концов погибает в нищете. Не жалея черной краски, Измайлов показывает широкую картину испорченности и развращенности дворянского общества: всяческих Лицемеркиных, Подлянковых, Ветровых, — пустых и невежественных сластолюбцев, истязающих своих крепостных, торгующих своими дочерьми. Несмотря на схематизм в изображении героев, наивную морализацию, Измайлов рисует в романе много сцен и подробностей, правдиво передающих нравы того времени. Однако при всей обличительной направленности романа Измайлов далек от политического радикализма. Характерно, что совратителем Евгения выступает попович-студент Развратин, дошедший, по словам Измайлова, до полного морального бесстыдства в результате знакомства с французской просветительной философией Руссо и Вольтера.

- 268 -

Бытовой реализм романа подвергся нападкам со стороны современной критики, выражавшей свое негодование по поводу «недостаточной нравственности» автора.1

Впоследствии Измайлов, шутливо называя себя «Теньером № 1», а Нарежного «Теньером № 2», отрекался от своего юношеского романа, уже не вязавшегося с деятельностью издателя «Благонамеренного». Следующим прозаическим произведением Измайлова была повесть «Бедная Маша», вышедшая в 1801 г. Являясь данью сентиментализма, эта повесть с ее душераздирательным сюжетом — гибелью героя-двоеженца и обеих героинь — интересна своими бытовыми деталями. Второй и последней повестью Измайлова была «Восточная повесть» — «Ибрагим и Осман, или трудись, делай добро и будешь счастлив», примыкавшая к модному тогда жанру восточных повестей. Самое заглавие повести говорит о морально-назидательном ее характере и о той «философии» малых дел, которую с этих пор культивирует Измайлов.

В 1802 г. Измайлов вступил в члены только что организовавшегося Вольного общества любителей словесности, наук и художеств, а в 1807 г. был избран его секретарем. Участие Измайлова в этом обществе свидетельствует о его либеральных настроениях в те годы. Так, в своей речи, посвященной памяти Пнина, прочитанной на заседании общества в 1805 г., Измайлов с большим сочувствием говорил о «пламенном пере Пнина», изображавшем «права и благо народа». В стихах Измайлова, печатавшихся в журналах («Любитель словесности», «Цветник»), так же как и в повести его «Ибрагим и Осман», в «Рассуждении о нищих» (1804) и в фельетоне «Вчерашний день, или некоторые размышления о жаловании и о пенсиях» (1807) сказались черты вольнолюбия, характерного для всего круга Вольного общества. Однако эти настроения у Измайлова не шли дальше филантропических размышлений о мерах общественной благотворительности и столь же наивного плана убеждения богатых чиновников отказаться от пенсии в пользу неимущих. В Вольном обществе он возглавлял умеренное крыло. Он принимал участие в издании близкого Вольному обществу журнала «Цветник». С 1818 по 1826 г. он издавал журнал «Благонамеренный», первоначально также связанный с деятельностью Общества. За первые годы издания в «Благонамеренном» печатались произведения видных писателей того времени (в том числе Пушкина и Крылова), однако вскоре журнал потерял свое значение. С 1821 г. «Благонамеренный» становится своего рода органом дружеского кружка, группировавшегося вокруг С. Д. Пономаревой (Общество любителей словесности и премудрости), в котором Измайлов играл видную роль и носил прозвище Баснин. Постепенно журнал становился все более и более домашним делом редактора, заполнялся всякими шуточными заметками, анекдотами, чувствительными откликами, мадригалами, логогрифами, в изобилии поставляемыми как самим редактором, так и его друзьями и случайными дилетантами-анонимами. Измайлов и собственную лиру пытался настроить на нежный и чувствительный лад, объявив себя «поэтом для дам». В трогательных стишках в «альбомчик» он писал о владелице его: «Вы точно розанчик, bouton!».

На самый журнал Измайлов смотрел как на отдых от служебных дел и небольшой приработок. Этот дилетантский и семейный характер журнала, призванного служить для развлечения «дам», сказался не только в содержании его, но и в тех постоянных обращениях к читателям, в

- 269 -

которых редактор постоянно ссылался на свои семейные обстоятельства. Когда журнал на масленице запаздывал выходом, Измайлов оправдывался тем, что он:

Как русский человек на праздниках гулял:
Забыл жену, детей, не только что журнал.

Этот домашний семейный характер имеют и многие стихи Измайлова, рассказывающие об интимных обстоятельствах его жизни или обращенные к членам его семьи («На отъезд в Тверь», «Тетушкина песня», «Сыну моему Мише», «Жене моей по случаю подаренной ею мне табакерки»).

Добродушный чиновник-литератор, по должности занимавшийся «питейными делами, винными подвалами и магазинами», он и в баснях своих выступает, славя «своих богов» — Аполлона и Бахуса. Тучный, неряшливо одетый человек, с вечно торчавшими из кармана необъятного сюртука рукописями, обожатель прекрасных дам, заполнявший мадригалами их альбомчики, Измайлов — чрезвычайно колоритная в бытовом отношении фигура.

В литературной борьбе XIX в. Измайлов, хотя и примыкал к карамзинистам (так, например, в басне «Шут в парике» он осмеивает Шишкова и его сторонников), но держался довольно пассивно. В одном из своих писем начала 20-х годов он даже подчеркивает свою «беспартийность»: «Новая школа вооружилась против старой, партия против партии, а я никаких партий терпеть не могу, не принадлежал исключительно ни к одной...»1 Если в начале 1800-х годов Измайлов находился в центре литературной жизни, то вскоре он оказался безнадежно отсталым и ничего не понимавшим в тех литературных веяниях, которые появились в 20-х годах. Так, он пытался высмеивать романтизм (пародия «Рыжий конь»), прохладно похваливал, а то и поругивал Пушкина.

Во всей разнообразной литературной деятельности Измайлова центральное место занимают его басни, пользовавшиеся у современников большим успехом и представляющие известный интерес своей самобытностью, своим бытовым «фламандским» колоритом. «Г-н Измайлов, — писал рецензент «Сына отечества» (Н. Греч), — трудами своими приобрел почетное место между нашими баснописцами; особенно отличается он точным и близким изображением низкой природы: его сказки, в которых главную роль играют люди пятнадцатого класса, могут назваться единственными в нашей литературе».2

Этот «теньеризм» и своеобразную плебейскую тематику басен Измайлова, изображение им «низкой природы» и людей «пятнадцатого класса» единодушно отмечали современники. Недаром желчный Воейков писал о нем в своем «Сумасшедшем доме»:

Вот Измайлов — автор басен,
Рассуждений, эпиграмм;
Он пищит мне: Я согласен,
Я писатель не для дам!
Мой предмет: носы с прыщами;
Ходим с музою в трактир
Водку пить, есть лук с сельдями...

- 270 -

Басни Измайлова начали появляться с 1805 г.; в 1814 г. вышло первое издание «Басен и сказок», в дальнейшем при жизни автора они выдержали еще четыре издания, значительно дополнявшие первый сборник. О большом значении, которое придавал басенному жанру сам Измайлов, свидетельствуют его теоретические статьи: «Опыт о рассказе басни» и «Разбор некоторых образцовых басен лучших российских фабулистов». Однако теоретические высказывания Измайлова о басне не были оригинальны, являясь пересказом французских теоретиков (Баттё, Лагарпа, Мармонтеля, Шамфора), развивая в основном взгляды на басню, установленные еще классицизмом и сводящиеся к требованиям «ясности рассказа», «простоты слога» и «правильности в расположении мысли».

Согласно указанию самого автора, около половины басен Измайлова являлись подражаниями и переводами из Лафонтена, Флориана и других, преимущественно французских баснописцев. Это обращение к уже существовавшим басенным мотивам было, однако, настолько обычным и распространенным явлением, что даже в позднейших учебных руководствах отмечалось: «Содержание [басни] может быть заимствовано у другого писателя, но рассказ должен быть создан поэтом; он составляет его характер, силу и славу».1 В этом отношении басни Измайлова вполне самобытны.

Примыкая по своим литературным позициям к карамзинистам, мечтая о славе «писателя для дам», Измайлов и в своих высказываниях о басне отдает предпочтение И. Дмитриеву, за «тщание и вкус», называя его и Хемницера в числе своих учителей. В письме к И. Дмитриеву (1816) он говорит: «По моему мнению, Хемницер и Крылов весьма близко подошли к Лафонтену: первый своим простодушием, а второй веселостью и живостию разговора. Но ни тот ни другой не имеют любезной его чувствительности, силы и благородства в выражениях, которые столь удачно сохранили вы в своих подражаниях... От Лафонтена и от вас узнал я, что баснописец должен быть настоящий поэт, то есть должен иметь чувство, составляющее существенное свойство поэта, и при всей простоте рассказа не унижать никогда языка богов».2

Но, несмотря на все расшаркивания свои перед Дмитриевым и уважение к «языку богов», Измайлов гораздо ближе к крыловской басне. В тех же случаях, когда он стремился соблюсти правила «хорошего тона» карамзинистов, его басни наименее удачны (таковы его переводы из Лафонтена «Волк и журавль», «Бесхвостая лисица» и др.). Сравнивая эти басни Измайлова с аналогичными баснями Крылова, легко убедиться, насколько они бесцветнее, насколько безжизненнее их стих, образы и язык, хотя текстуально Измайлов в ряде своих переводов из Лафонтена гораздо ближе к оригиналу, чем Крылов, пользовавшийся лишь мотивами Лафонтена. Достаточно сопоставить энергичный, лаконический язык заключительных стихов басни «Волк и журавель» у Крылова с точным но безжизненным переводом Измайлова:

Крылов

«Тебе за труд? Ах, ты, неблагодарный!
А это ничего, что свой ты долгий нос
И с глупой головой из горла цел унес!

Поди ж, приятель, убирайся,
Да берегись! вперед ты мне не попадайся!»

- 271 -

Измайлов

«А что ж мне за труды?»
Спросил носатый врач. — «Ах, ты, неблагодарный!
Волк с сердцем отвечал: да как просить ты смел?

Смотри, какой нахальный.
Благодари за то, что нос остался цел!»

Хотя Измайлов не достигает силы и выразительности крыловского реализма, но ему не по пути и с Дмитриевым, с его салонной «чистотой» и сглаженностью стиля. Место Измайлова было не в дворянских салонах, не ему было писать в альбомах «для дам». В этом отношении вся деятельность его в «Благонамеренном» являлась наивной и малоудачной попыткой возвысить себя до «благородной» литературы. Наоборот, в баснях и стихах шуточного характера Измайлов нашел свою манеру, свой «фламандский» стиль, отнюдь не соответствовавший пуристской программе карамзинистов. В сущности, он оставался нравоописателем «плебейского» тона, и больше всего удавались ему жанровые бытовые сценки, изображавшие чиновников, подьячих, гостинодворцев и прочий мелкий люд.

Замечательно верно сказал о баснях А. Измайлова Белинский, поставивший их выше басен В. Л. Пушкина, В. Измайлова и других его современников. «А. Измайлов, — писал Белинский, — заслуживает особенное внимание по своей оригинальности: тогда как первые подражали Хемницеру и Дмитриеву, он создал себе особый род басен, герои которых: отставные квартальные, пьяные мужики и бабы, ерофеич, сивуха, пиво, паюсная икра, лук, соленая севрюжина; место действия — изба, кабак и харчевня. Хотя многие из его басен возмущают эстетическое чувство своею тривиальностию, зато некоторые отличаются истинным талантом и пленяют какою-то мужиковатою оригинальностию».1 Вигель замечал о нем в своих воспоминаниях: «Это был Крылов, навеселе зашедший в казарму, в харчевню или в питейный дом». Этот бытовой грубоватый «фламандский» колорит басен Измайлова, идущий от сатиры XVIII в., от басен Сумарокова, юношеского романа самого «фабулиста», — сочетается с симпатиями к радостям и горестям мелкого, небогатого люда. Таковы лучшие басни Измайлова: «Пьяница», «Лгун», «Павлушка — медный лоб», «Дурак Филатка», «Дура Пахомовна», «Служака», «Купец Мошнин», «Купец Брюханов» и др. Наиболее ярким образцом этого приказного, фламандского колорита басен Измайлова является его басня «Пьяница»:

Пьянишкин, отставной квартальный,

Советник титулярный,

Исправно насандалив нос,
В худой шинелишке, зимой, в большой мороз,

По улице шел утром и шатался.
Навстречу кум ему, майор Петров, попался.
«Мое почтение! — а! здравствуй, Емельян

Архипович! да ты, брат, видно
Уже позавтракал. Ну, как тебе не стыдно?
Еще обеден нет, а ты, как стелька, пьян! —

«Ах! виноват, мой благодетель,
Ведь с горя, мой отец!» — «Так с горя-то и пить?» —

«Да как же быть?
Вот бог вам, Алексей Иванович, свидетель:

Есть нечего; все дети босиком;
Жену оставил я с одним лишь пятаком.

- 272 -

Где взять? Давно уже без места я, несчастный.
Сгубил меня разбойник пристав частный».

Протестуя против взяточничества, злоупотреблений и самодурства власть имущих людей, Измайлов всегда с негодованием пишет о несправедливости судей, стряпчих, губернаторов: «Все тяжбы выгодны лишь стряпчим да судьям» («Устрица и двое прохожих»). Он осуждает и дворян, мучащих своих крепостных крестьян. Так, например, басня «Крестьянин и кляча» кончается таким нравоучением:

    Уж нечего сказать, крестьяне
    Как мучат бедных лошадей!
    Не хуже, право, чем людей
    В какой-нибудь глуши дворяне.

Своим девизом Измайлов избирает «не щадить невежд самолюбивых, глупцов горделивых и лицемеров корыстолюбивых».1

Сатира Измайлова направлена была преимущественно на обличение моральных пороков, против нарушителей общепринятого кодекса нравственности, основных требований общежития. Правда, симпатии Измайлова были на стороне обездоленных бедняков, и он даже порывается критиковать богатых («бедного всегда прижмет богатый» — басня «Собака и вор»), но обычно он проповедует золотую середину, и мотивы социального протеста не выходят у него за пределы морального осуждения и филантропического сочувствия. Мораль Измайлова — это практически благонамеренная мораль, проникнутая благодушием и умеренностью:

Полезно иногда для нас и заблуждаться,
Когда несчастие не можно отвратить.

К чему и дальновидным быть?
Что прежде времени нам сетовать и рваться?

(«Ягненок и поросенок»)

Измайлов выступает против скупости («Кащей и его сосед», «Кащей и лекарь»), против взяточничества («Карета и лошади», «Приказные синонимы»), против пьянства («Клятва пьяницы», «Пьяница и судьба»), против дуэлянтов («Поединок», «Два друга»), против заносчивых и бездарных поэтов («Кукушка», «Наседка», «Филин и чиж»), против «подлых журналистов» («Лебедь, гусь, утка и журавль», «Павлин, два гуся и нырок»). Ограниченный этой примитивной моралью, Измайлов не умел обобщать, типизировать явления. В то время как Крылов дает широкий простор для применения своих басен, Измайлов, наоборот, сводит их к частному бытовому случаю. Характерна, например, совершенно неожиданная моральная концовка басни «Волчья хитрость» о волке и овечьей шкуре, которая сводит весь аллегорический смысл басни к незначительному бытовому примеру о капрале, одевшемся на маскарад в генеральский мундир. Самые пороки этих людей: приказных, квартальных, мещан, мелких чиновников — как-то по-домашнему незначительны и в то же время чрезвычайно конкретны. Тут и жадный скупец, торгующийся с врачом о продажной цене своего трупа после смерти («Кащей и лекарь»), тут и чудовищно толстый купец Брюханов, избавившийся от своей тучности в результате женитьбы («Купец Брюханов»), и сметливый эконом, ворующий казенные дрова, и судейский секретарь, обращаясь к которому

- 273 -

следует «доложить» десятку («Приказные синонимы»), и глупая мещанка Пахомовна, с таким простодушием сбывающая фальшивые деньги («Дура Пахомовна»).

Отличительная черта басен Измайлова — их наивное простодушие. Он и сам более всего ценил это свойство и говорил в своем «Опыте о басне», что «простодушие есть в басне и сказке верх дарования и искусства». «Простодушие» Измайлова далеко от лукавого юмора Крылова; оно чаще всего свидетельствует об ограниченности автора, о чрезвычайно упрощенном понимании им окружающего. Пушкин охотно пользовался примерами и выражениями из басен Измайлова, вероятно, его забавляла эта простодушная наивность «фабулиста». Так, например, Пушкин в одном из своих писем пересказывает басню Измайлова «Заветное пиво», привлекшую его как густым, грубоватым бытовым колоритом, так и нелепостью своей наивной, доморощенной морали. «К чему тебе принимать мужчин, — пишет Пушкин жене 30 октября 1833 г., — которые за тобой ухаживают? Не знаешь на кого нападешь. Прочти басню А. Измайлова о Фоме и Кузьме. Фома накормил Кузьму икрой и селедкой, Кузьма стал просить пить, а Фома не дал. Кузьма и прибил Фому как каналью. Из этого поэт выводит следующее нравоучение: Красавицы! не кормите селедкой, если не хотите пить давать, не то можете наскочить на Кузьму». Высмеивая в своей «Детской книжке» П. Свиньина в виде «маленького лжеца», Пушкин несомненно имел в виду басню Измайлова «Лгун»:

Павлушка — медный лоб! приличное прозванье!

Имел ко лжи большое дарованье.
Мне кажется, еще он в колыбели лгал.

Лучшие басни Измайлова те, в которых он дает обильный бытовой материал, жанровые сценки, говорит о близком и хорошо знакомом ему мире чиновников, купцов, приказных. Он пишет свои басни по самым конкретным житейским поводам, отнюдь не стесняясь изобразить в смешном и малопривлекательном виде своих недоброжелателей и врагов. Обидится ли он на своих литературных противников, или на свое чиновное начальство, рассердится ли на скупого «сукина сына книготорговца», или на «дворянку-буянку», нарушившую церковное «благочиние» — сатирическое перо Измайлова уже готово поразить порок и прославить добродетель. Особенно досталось от него Булгарину с Гречем и Свиньину, которых он ошельмовал в ряде басен («Слон и собака», «Клеветник», «Судья Фадей» и др.), хотя вскоре после ссор и примирялся с ними. Об этой домашней, бытовой конкретности басен Измайлова лучше всего говорит его басня «Павлушка-книгопродавец», в которой он с большим пафосом обличает жадность и корыстолюбие книгопродавца П. Заикина, надувшего бессовестно бедную вдову. Он подробно описывает, как «один мерзавец Павлушка плут-книгопродавец» нажился на книгах, купленных за бесценок у вдовы, и выносит этому мерзавцу суровый приговор:

Возрадовался мой Павлушка,
Что им ограблена так бедная старушка.
А после на пятак взял рубль он барыша.

Куда ж пойдет душа
Такого торгаша?

В ад, разумеется, конечно.

Этот бытовой, фактический характер обличений часто доставлял много неприятностей и хлопот добродушному фабулисту, однако не

- 274 -

достигал той широты и типичности, которой обладали басни его «дружки» Крылова.

Изображая в своих баснях чиновничий, приказный, купеческий и разночинный быт и нравы в его «фламандски»-реалистической неприкрашенности и грубости, Измайлов широко пользуется натуралистически-бытовыми красками и образцами и вводит в свой басенный язык «просторечие», разговорную речь: «Случится иногда, как чорт, перемаралась» («Змея и свинья»), «Хотя кваску вели подать, Панкратьич!» («Заветное пиво») «Разбойник! только пить сивуху И бить жену! пей, варвар, кровь мою!» («Чиж и стриж»), «Фальшивые? Что ты, козлина борода!» («Дура Пахомовна») и т. д. Самые образы и сравнения Измайлова того же конкретно бытового порядка, передавая атмосферу приказного, лавочного и плебейского мира, за которую ругали его современники. Так, например, он сравнивает свою «дворянку-буянку» с мясником:

И барыня моя — нет, барышня, девица,
Рванулася вперед, как львица,

С отважностью лихого мясника,
Который с братией своей из кабака
По площади бежит рвать голову с быка!

В языке Измайлова особенно характерно его обращение к приказному чиновничьему жаргону, сочетающееся с этим грубоватым «просторечием»:

Подьячий с приписью, искусник, сын собачий,

Знал все крючки, но не был смел,
Блудлив, как кот, труслив же, как зайчишка,

Подьяческая так душишка.

(«Судья Фадей»)

Эта живость и «просторечие» языка басен Измайлова, полнокровность его бытовых красок роднит их с баснями Крылова и, конечно, целиком чужда языковому пуризму карамзинистов. Однако Измайлов и здесь не доходит до подлинной народности крыловского языка, его меткости, лаконичности, его выразительности и точности. Но в то же время не следует умалять и значения басен Измайлова для расширения границ литературного языка своей эпохи. Своим просторечием, бытовой, грубоватой разговорностью Измайлов вносил демократическую струю в «язык богов», в язык салонно-аристократической литературы карамзинистов, приближаясь тем самым к стихотворческим тенденциям Крылова и Пушкина. Характерно, что уже много лет спустя после смерти Измайлова Булгарин сопоставлял его басни с появлением прозы Гоголя и натуральной школы и стихов Некрасова, вновь укоряя покойного «фабулиста» за отступление от изящного вкуса и сравнивая с ним «партию Гоголя и его подражателей».1

Сноски

Сноски к стр. 266

¹ Литературные прибавления к «Русскому инвалиду», 1831, № 49, стр. 391.

² Литературная газета, 1831, № 4, стр. 34.

³ Письмо Н. И. Шредеру, 10 августа, 1821, Архив Института литературы Академии Наук СССР.

Сноски к стр. 268

¹ Новости, 1799, стр. 277.

Сноски к стр. 269

¹ Письмо Н. И. Шредеру, 30 мая 1823, Архив Института литературы Академии Наук СССР.

² Сын отечества, 1821, № 36, стр. 135.

Сноски к стр. 270

¹ Н. Греч. Чтения о русском языке, ч. II, СПб., 1840, стр. 281.

² Русский архив, 1871, стр. 961.

Сноски к стр. 271

¹ Белинский. Полн. собр. соч., т. V, стр. 263.

Сноски к стр. 272

¹ Письмо Н. И. Шредеру, 16 июня 1822, Архив Института литературы Академии Наук СССР.

Сноски к стр. 274

¹ Северная пчела, 1847, № 141, стр. 562.