- 198 -

Вольное общество любителей словесности,
наук и художеств

1

Ликвидация павловского режима ознаменовалась в русской литературе заметным оживлением. По словам Н. И. Греча, в 1801 г. «вся Россия была в поэтическом упоении»: «Вновь раздался голос литературы... Появились журналы, альманахи, критики и полемика... Дремавшие дотоле юношеские силы пришли в брожение».1 Также и другой современник, А. Ф. Мерзляков, отмечал, что «в сие время блистательно обнаружилась охота и склонность к словесности во всяком звании... Сей дух, быстрый и благотворительный, произвел весьма многие частные ученые собрания литературные, в которых молодые люди, знакомством или дружеством соединенные, сочиняли, переводили, разбирали свои переводы и сочинения и, таким образом, совершенствовали себя на трудном пути словесности и вкуса. В Петербурге и Москве существовали такие общества, не думающие ни об известности своей, ни о выгодах, но живущие единственно удовольствиями внутри себя заключенными, одним словом, наслаждениями учения».2

Одним из таких литературных объединений нового типа явилось Дружеское общество любителей изящного, образовавшееся в Петербурге 15 июля 1801 г. и вскоре переименованное в Вольное общество любителей словесности, наук и художеств. Объединению этому надлежит занять видное место в истории русской литературной и общественной жизни начала XIX в., поскольку оно являлось гнездом молодых писателей и публицистов, продолжавших своей деятельностью линию философского и социально-политического радикализма, связанного на русской почве в первую очередь с именем Радищева. Вольное общество с наибольшей полнотой и четкостью выражало в русской литературе 1800-х годов становление буржуазно-демократических тенденций и в этом смысле служит важным соединительным звеном между Радищевым и декабристами. А собственно литературная практика ряда участников Вольного общества сыграла немаловажную роль в формировании того литературного процесса, который подготовил творчество Пушкина.

Организаторами Вольного общества были несколько молодых людей, только что окончивших гимназию, находившуюся при Академии Наук: И. М. Борн, В. В. Попугаев, А. Г. Волков, В. И. Красовский и М. К.

- 199 -

Михайлов. Из них Борн и Попугаев «подали первую идею общества» и в течение некоторого времени были его руководителями.

По словам Н. И. Греча, учредители Вольного общества «были приготовлены к занятиям литературою строгим учением».1 Достаточно широкие познания Борна, Попугаева, Красовского и их товарищей свидетельствуют о серьезности полученного ими в Академической гимназии гуманитарного и естественно-научного образования. Все они свободно владели французским языком, а иные из них и немецким, и английским, и итальянским. В. В. Дмитриев работал в области астрономии, А. Г. Волков позже стал адъюнктом химических наук, В. И. Красовский занимался физикой и минералогией; сохранившиеся материалы свидетельствуют также о естественно-научных интересах В. В. Попугаева. И это обстоятельство важно подчеркнуть, так как специальные научные интересы академических гимназистов нашли отражение в энциклопедической программе занятий Вольного общества и в творческой практике иных его участников.

Вскоре же к организаторам Дружеского общества «присоединились и другие молодые же любители словесности»: воспитанник кадетского корпуса, знаток и поклонник Вольтера и энциклопедистов С. А. Шубников, воспитанник Академии художеств, начинающий поэт А. Х. Востоков, выпущенные из Горного кадетского корпуса А. М. Яковлев и П. М. Иванов. Особенно расширился состав членов общества в 1802—1803 гг., когда в него вступили, в числе других, художник из донских казаков Ф. Ф. Репнин, сибиряк Г. А. Спасский, только что окончивший Московский университет белорусский попович Ф. П. Вронченко, художник Андрей Иванов, молодые чиновники и начинающие литераторы А. Е. Измайлов и Н. Ф. Остолопов, купец и ученый-самоучка И. Д. Ертов, историк и переводчик Д. И. Языков, Д. Ф. Бринкен (офицер, служивший в кадетском корпусе, поэт и математик), поэт И. А. Кованько, казанский купец-поэт Г. П. Каменев, историк и поэт Н. С. Арцыбашев, археолог А. И. Ермолаев, Н. А. Радищев (сын автора «Путешествия из Петербурга в Москву»), скульптор И. И. Теребенев, профессор Дерптского университета Г. А. Глинка, доктор медицины И. О. Тимковский, скульптор И. И. Гальберг, поэт и публицист И. П. Пнин. Из многих лиц, вступивших в Вольное общество в последующие годы, в первую очередь следует упомянуть драматурга М. В. Крюковского, А. Ф. Мерзлякова, А. А. Писарева, Н. П. Брусилова, К. Н. Батюшкова, А. П. Бенитцкого, С. С. Боброва, И. И. Чернявского, С. А. Москотильникова, Ф. И. Ленкевича, В. Ф. Вельяминова-Зернова и И. Г. Аристова.

Подавляющее большинство названных здесь лиц — типичные разночинцы, выходцы из мелкочиновной, купеческой и духовной среды, а в иных случаях из еще более низких социальных слоев. Так, например,

В. В. Попугаев был сыном «живописца шпалерной мануфактуры», который «как художник пользовался правом носить шпагу», но чина не имел вовсе. Среди участников Вольного общества было также два «незаконно рожденных» отпрыска благородных дворянских родов, испытавших все тягости своего двусмысленного в то время общественного положения: И. П. Пнин — сын фельдмаршала кн. И. В. Репнина и А. Х. Востоков — сын родовитого остзейского дворянина Х. И. Остен-Сакена, воспитывавшийся в условиях полной «обездоленности». Все молодые люди, входившие в Вольное общество, жили собственным трудом, состояли на государственной службе, либо занимались ученой и педагогической деятельностью. В условиях литературной жизни 1800-х годов эта группа ранних

- 200 -

представителей городской разночинно-демократической интеллигенции по самой своей социальной природе занимала резко обособленное положение и не смыкалась с кругом столичных литераторов-дворян.

Расширившись в составе, Вольное общество уже в 1802 г. переросло рамки дружеского, интимного объединения. На его деятельность стали обращать внимание «посторонние любители словесности», слухи об его собраниях стали проникать в светские литературные салоны. Общество занялось регламентацией внутреннего распорядка, выработкой устава, издательскими проектами.

В «Краткой истории» Вольного общества, предпосланной вышедшему в 1804 г. под редакцией В. В. Попугаева «Периодическому изданию», круг деятельности Общества был определен следующим образом: «Предметом упражнений своих избрало Общество словесность, науки и художества и в рассуждении сего поставило себе две главные цели: 1. Взаимно себя усовершенствовать в сих трех отраслях способностей человеческих, 2. Споспешествовать по силам своим к усовершенствованию сих трех отраслей. Связию Общество положило дружество и согласие, вследствие чего избрало девизом своим: Concordia res parvae crescunt, discordia magnae dilabuntur [Согласием растут малые дела, несогласием — уничтожаются великие]».

В первые годы существования Вольного общества преимущественное внимание уделялось здесь вопросам философским, социально-политическим и историческим. Из дошедших до нас протоколов заседаний (первый из них помечен 24 ноября 1801 г.) видно, что здесь читались и обсуждались как сочинения и переводы самих членов общества, так и замечательные произведения русской и западноевропейской философии и публицистики. Художественная литература на заседаниях Вольного общества занимала явно подчиненное место. Кроме стихотворений (Попугаева, Востокова, Борна, Волкова, Остолопова, Измайлова и др.). здесь было прочитано и обсуждено за два года всего лишь несколько беллетристических произведений. В то же время протоколы пестрят именами Дидро, Вольтера (переводы С. А. Шубникова), Вольнея (переводы Шубникова и Попугаева), Д’Обантона (трактат «О человеке», перевод П. Иванова), Румфорда (переводы Борна), Беккарии («Рассуждение о преступлении и наказании», перевод Языкова), Мабли (переводы Языкова и Остолопова), Монтескье («Дух законов», перевод Языкова), Филанджиери («О законоположении», перевод Попугаева), Герешванда («О политической экономии», перевод М. В. Крюковского), Канара («О политической экономии», перевод Н. И. Судакова) и т. п.

Просветительская литература XVIII в. стояла в центре внимания членов Вольного общества. В ноябре 1802 г. было решено приступить к коллективному переводу «сочинения бессмертного Монтескье» («Дух законов»). В 1804 г. В. В. Дмитриев предложил Обществу заняться коллективным переводом Рейналевой «Философической истории обеих Индий» — «сего бессмертного памятника ума, знаний и сердца человеческого», и общество «весьма готово было приступить» к этому предприятию.1

На ряду с переводами крупнейших памятников просветительской литературы, в Вольном обществе в 1801—1804 гг. было прочитано и подвергнуто обсуждению множество политических, философских, исторических, социально-экономических и литературно-критических работ самих участников общества. Среди этих работ, в большинстве до нас не дошедших, были произведения: В. В. Попугаева («Опыт о благоденствии народных обществ», «Опыт о влиянии просвещения на правление и законы»,

- 201 -

«О твердости законов», «Изложение основных начал общественных законов», «О поэзии», «Рассуждение о медленном усовершенствовании правлений», «Спартанцы», «Рассуждение о человеческом языке», «О монархии», «О разделении властей политического тела», «О высоком изящных искусств», «О государственной филантропии», «Об участи земледельцев» и др.), И. М. Берна («О бедствиях человеческих», «Жизнь Говарда», «Воззвание к республике наук», «О гордости», «Эскиз рассуждения об успехах просвещения» и др.), А. Х. Востокова («О механизме продления», «О просвещении человеческого рода», «Нечто о слове: эгоизм»), В. В. Дмитриева («О театре», «Гордость», «О законодателях, именующих себя пророками»), В. И. Красовского («Об английской трагедии», «О духовной словесности в России»), А. Е. Измайлова («Рассуждение о нищих» и др.), Н. Ф. Остолопова («Нечто о якутах») и множество других.

А. Х. Востоков.
Миниатюра работы неизвестного художника.

Читались в Вольном обществе также переводы из классических авторов (Платон, Тацит), исторические труды Карамзина, сочинения Державина. Попугаев докладывал здесь о своем «Открытии касательно радужных цветов». На заседаниях велись «любопытные о русском языке рассуждения», причем решено было «замечать в особой книге удачно выдумываемые и переводимые слова».

Участники Вольного общества ставили своей целью не только взаимное «усовершенствование», но и «споспешествование, сообразно силам своим, общему благу». В мае 1802 г. было специально постановлено «всякого сочинения романического, исторического, морального или философического — объявлять цель». Немногие сохранившиеся в бумагах общества «объявления цели» свидетельствуют о том, что членами Вольного общества была глубоко усвоена радищевская идея о практической роли литературы не только в деле «просвещения», нравственного влияния на людей, но и в деле социального переустройства мира. И. М. Борн в речи, произнесенной в первую годовщину учреждения Общества, призывал своих товарищей «изобретать или собирать материи касательно лучших способов воспитания детей, сей первой потребности жизни», и «подавать мысли об уврачевании несчетных зол человечества».1

- 202 -

Общественный резонанс огромной, по существу, работы, проводившейся в Вольном обществе, был, однако, невелик. Разночинная литературная молодежь 1800-х годов не имела доступа в журналы, а своей собственной достаточно прочной издательской базы она также не имела. Положение изменилось только с 1804—1806 гг., когда произведения членов Вольного общества стали появляться в новых петербургских журналах, издававшихся либо самими участниками кружка, либо лицами, близко к нему стоявшими («Северный вестник» и «Лицей» И. И. Мартынова, «Журнал российской словесности» Н. П. Брусилова, «Любитель словесности» Н. Ф. Остолопова). Впрочем, издательские проекты Вольного общества, восходящие еще к 1801 г., частично были осуществлены. Не имея достаточных средств на издание собственного журнала, члены общества выпустили весной 1802 г. небольшой стихотворный альманах «Свиток муз», кн. I (вторая книжка была издана через год). В 1804 г. был издан первый и последний выпуск «Периодического издания Вольного общества». Впоследствии, уже в новый период своей истории, общество издавало журнал «Санктпетербургский вестник» (1812). Чтобы исчерпать вопрос об изданиях, в той или иной мере связанных с Вольным обществом, следует упомянуть альманахи А. П. Бенитцкого «Талия» (1807) и В. В. Дмитриева «Ореады» (1809; этот альманах был целиком заполнен сочинениями и переводами самого издателя), журнал А. П. Бенитцкого и А. Е. Измайлова «Цветник» (1809—1810), также ряд книг и брошюр И. П. Пнина, И. М. Борна, В. В. Попугаева, А. Е. Измайлова, А. Х. Востокова, Н. Ф. Остолопова, Н. А. Радищева, С. С. Боброва, А. Ф. Мерзлякова и др.

В конце 1803 г. Вольное общество было официально утверждено правительством. При этом нужно сказать, что учредители общества Борн, Попугаев и Волков выступали за сохранение прежней интимной обстановки дружеского объединения, новые же члены, во главе с Д. И. Языковым, настойчиво стремились к тому, чтобы вывести общество на более широкую дорогу, и одержали в этом отношении победу. Споры по данному вопросу служили отражением более глубоких противоречий, корни которых лежали в идеологической сфере. Уже на самых первых порах «дружеское сословие» раздирали ожесточенные распри. Общество раскололось на две «партии». Первую из них составляли Попугаев и Борн, к которым примыкали еще некоторые из членов-учредителей. Вторая партия возглавлялась Д. И. Языковым, А. Е. Измайловым, Н. А. Радищевым и объединяла большинство «новых» членов общества. Некоторые участники кружка, как, например, А. Х. Востоков, занимали промежуточную нейтральную позицию.

Смысл разгоревшейся в обществе в 1804 г. фракционной борьбы значительно глубже, нежели это может показаться с первого взгляда. В обществе боролись две тенденции, два направления, которые в общей форме можно охарактеризовать как радикально-демократическое и буржуазно-либеральное. Попугаев и Борн пытались направить деятельность кружка в русло общественности, Д. И. Языков и его «партия» призывали на путь благонамеренной литературной и ученой деятельности, очищенной от политического и философского радикализма. В своих замечаниях по поводу «Краткой истории» общества, написанной Попугаевым и напечатанной в «Периодическом издании» 1804 г., Д. И. Языков и Н. А. Радищев особо подчеркнули политическую неблагонамеренность упоминаний о Рейнале и Вольнее: «Что подумает о нас правительство, узнав, что мы преимущественно занимаемся такими сочинениями, кои от оного запрещены?»1

- 203 -

По их, настоянию «История» общества в попугаевской редакции была из книги изъята и напечатана вновь с поправками А. Х. Востокова.

Нет нужды излагать все перипетии этой борьбы, в конце концов закончившейся полной победой языковской «партии». 15 июля 1805 г. президентом общества, вместо И. М. Борна, был избран И. П. Пнин, стоявший по целому ряду важнейших социально-политических вопросов правее Попугаева и Борна. С именем И. П. Пнина связана попытка консолидации сил Вольного общества и еще большего расширения круга деятельности. «Старания эти были прерваны кончиною Пнина», — писал Н. И. Греч.1

Ко времени своего избрания президентом Вольного общества Иван Петрович Пнин был уже известным и уважаемым писателем. Родился он в 1773 г., «вырос и был воспитан как сын вельможи. Потом обстоятельства переменились, и он должен был довольствоваться уделом ничтожным. Это оскорбило, изнурило, убило его».2 Воспитанник Вольного благородного пансиона при Московском университете и Артиллерийско-инженерного шляхетского корпуса, Пнин в начале 1797 г. вышел в отставку с военной службы, обосновался в Петербурге и в следующем 1798 г. совместно с А. Ф. Бестужевым (отцом декабристов) приступил к изданию «Санктпетербургского журнала». Идея этого издания зародилась в связи с просветительскими проектами цесаревича Александра и его либеральных «молодых друзей» (Строганов, Новосильцов, Чарторыжский), которые в поисках «людей, способных исполнить переводы полезных книг», завязали сношения с Пниным и Бестужевым и согласились субсидировать их журнальное предприятие. Но издатели пошли значительно дальше великокняжеского либерализма; в условиях павловского режима их деятельность носила совершенно неблагонамеренный характер и, вероятно, этим обстоятельством в первую очередь объясняется то, что «Санктпетербургский журнал» просуществовал всего один год и прекратился, нужно думать, в виду отказа Александра субсидировать издание в дальнейшем.

В истории русской журналистики конца XVIII в. «Санктпетербургский журнал» занимает бесспорно наиболее видное место. На его страницах велась систематическая пропаганда идей новейшей политико-экономической школы и французской материалистической философии. Философские оды, сатирические басни и руссоистские переводы Пнина, извлечения из политико-экономических трактатов Пьетро Верри и Стюарта, выражавших интересы молодой западноевропейской промышленной буржуазии, обширное сочинение А. Ф. Бестужева «О воспитании», носящее следы сильнейшего влияния французского материализма и, наконец, переводы из Гольбаха (из «Системы природы» и «Всеобщей морали») и Вольнея (из «Руин») — все это делало «Санктпетербургский журнал» самым ярким, после «Путешествия» Радищева, проявлением русского философского и социально-политического радикализма конца XVIII в.

Сразу же после переворота 11 марта 1801 г. Пнин вернулся на государственную службу (но уже не на военную, а на гражданскую). К 1801 г. относятся два события, сыгравшие в его жизни очень крупную роль: личное сближение с А. Н. Радищевым и смерть отца, кн. Н. В. Репнина (отношения с которым у Пнина окончательно прервались, повидимому, в конце 1790-х годов). Пнин, по свидетельству современников, упорно надеялся, что Репнин признает его своим сыном, но тот даже «забыл» упомянуть о нем в завещании. Крушение надежд на «легализацию» его

- 204 -

общественного положения было воспринято Пниным крайне болезненно. Об этом свидетельствует его «Вопль невинности, отвергаемой законами» — замечательный памфлет, с огромной силой и страстью изобличающий «нравы» крепостнической среды, бесправное положение «незаконнорожденных» и лживость законодательства, прикрывающего преступление крепостников против «природы» и совести. Памфлет Пнина, проникнутый духом просветительских и руссоистских моральных идей, напечатан не был, но получил широкое распространение в списках и произвел сильное впечатление в передовых кругах русского общества.

Подъем литературной деятельности Пнина относится к последним годам его жизни. Именно в это время он пишет крупнейшие свои публицистические произведения («Вопль невинности», «Опыт о просвещении» и не дошедшее до нас «О возбуждении патриотизма»), готовит к изданию сборник стихотворений «Моя лира», работает над драмой «Велизарий» (также до нас не дошедшей), разрабатывает проект нового журнала «Народный вестник», принимает участие в некоторых периодических изданиях и появляется в столичных литературных кружках.

В основном своем сочинении «Опыт о просвещении относительно к России» (1804) Пнин выдвинул радикальное требование — освобождение крестьян от крепостной зависимости как первое необходимое условие для развития «просвещения», культуры. Но при всем том Пнин остается в «Опыте» типичным просветителем XVIII в., ограниченным узостью буржуазного решения социальной проблемы, апеллирующим к «просвещенному монарху», объявляющим «священное право собственности» основою общественного строя, настаивающим на сохранении сословной иерархии.

Если в сфере критики крепостнического строя Пнин выступал как ученик и последователь Радищева, как радикал, решавший в духе французской просветительной, а еще точнее — материалистической, философии вопрос о социальном неравенстве, то в своей положительной программе он не сумел подняться выше принципов, провозглашенных умеренным буржуазным либерализмом, и по вопросу о ликвидации крепостного права не сделал тех революционных выводов, какие были сделаны Радищевым (Пнин предлагал освободить крестьян с их личным имуществом и усадебным хозяйством, но без наделения их землей).

Несмотря на половинчатость конкретной социально-политической программы Пнина, общественный резонанс его выступления был велик: второе издание «Опыта о просвещении» было запрещено в 1804 г. цензурой на том основании, что эта книга «рассуждениями о всяческом рабстве и наших крестьянах... дерзкими выходками против помещиков... разгорячению умов и воспалению страстей темного класса людей способствовать может».1 Смелое выступление Пнина по вопросу о крепостничестве и еще более смелая пропаганда им на страницах «Санктпетербургского журнала» идей материалистической философии (в иных случаях Пнин поднимался до выражения почти отчетливо атеистических настроений) — упрочили за ним репутацию носителя радищевских традиций и создали ему почетную популярность в передовых общественных кругах.

Вскоре, 17 сентября 1805 г., Пнин умер от чахотки. Смерть его была воспринята в среде его литературных друзей и соратников как чрезвычайно тяжелая утрата и послужила предлогом для широкой идейной манифестации: в многочисленных стихотворениях и речах, читанных на траурных заседаниях Вольного общества, он был провозглашен

- 205 -

«поэтом истины», «не боявшимся правду говорить», образцом гражданина — «добродетельного и просвещенного», павшим жертвой социальной несправедливости.

Трудно сказать, какое направление приняла бы деятельность Вольного общества под руководством Пнина. Несомненно лишь, что он был духовным вождем его либеральных участников, более умеренных, чем Попугаев и И. М. Борн. В 1807 г. языковская «партия» одержала в Вольном обществе полную победу: Попугаев и Борн были забаллотированы на выборах, президентом стал Д. И. Языков, а секретарем А. Е. Измайлов. Общество вступило в новый период существования и, вместе с тем, стало приходить в явный упадок. Под руководством Д. И. Языкова, а вслед за ним Д. В. Дашкова и Н. И. Греча, оно превратилось в совершенно нейтральную в политическом отношении организацию, литературно же придерживалось карамзинистской ориентации. В 1811 г. из общества были окончательно вытеснены Попугаев и Борн. В конце 1812 г. общество прекратило свои занятия — с тем, чтобы возобновить их через четыре года уже на совершенно иной основе и в ином составе. Это — по существу уже новое общество («Измайловское» — по имени своего председателя А. Е. Измайлова, или «Михайловское» — по месту заседаний в Михайловском замке), сохранившее от прежнего времени одно лишь название. Объединяя множество мелких литературных сотрудников Измайловского журнала «Благонамеренный», Вольное общество просуществовало до середины 1820-х годов, всегда оставаясь на периферии «большой» литературной жизни.

2

«Друзья! Мы прожили великие годы; мы в краткое время бытия нашего видели более, нежели что производили многие веки, поглощенные в бездне минувшего... Мы познали, что истина и добродетель превыше всего!.. Мрак рассеялся и ум разорвал оковы, в кои невежество, со всеми гнусными его исчадиями, заключали человечество... Семена посеяны — зреют — созрели и жатва начинается» — так обращался к своим товарищам по Вольному обществу И. М. Борн.1 «Великие годы» конца XVIII в., ознаменовавшиеся буржуазной революцией во Франции, открыли перед человечеством широчайшие перспективы духовного развития и общественной практики. Молодые русские демократы, объединившиеся в Вольном обществе, воспитались на гуманистических идеях радикального французского Просвещения, подготовивших и обосновавших принципы вольности, равенства и прав человека, под знаком которых развертывался революционный процесс на Западе, с большой силой отозвавшийся и в самодержавно-крепостнической России. Конкретные исторические условия русской действительности, разумеется, ставили известные пределы философскому и общественному радикализму русских вольнодумцев конца XVIII — начала XIX в. — пределы, дальше которых они пойти не могли. Но, тем не менее, идеологическая практика наиболее видных и передовых из участников Вольного общества представляет собою самую яркую и насыщенную страницу в истории русской общественной мысли промежуточного периода между Радищевым и декабристами.

О сколько-нибудь цельной и законченной идеологической программе Вольного общества как некоей единой организации говорить не приходится. Напротив, в высказываниях различных его участников по философским, социально-политическим и культурно-историческим вопросам

- 206 -

мы находим целую гамму разнообразных оттенков восприятия и понимания просветительства. Если наиболее радикальные из них, как Попугаев и Борн, поднимались до выражения подлинно-якобинских идей, если, к примеру, Пнин был материалистом, доходившим порою до атеизма, то на взглядах подавляющего большинства членов Вольного общества (его первого состава) лежит отпечаток умеренности, отказа от радикальных методов разрушения крепостнического строя и феодального мировоззрения в пользу компромиссной формы просвещенного абсолютизма и философии нравственного самоусовершенствования.

Политические события эпохи французской буржуазной революции, пробудившие сознание человечества, в то же время создавали почву для упрочения оптимистических настроений поклонников просветительства. Даже наиболее радикальные из них, изменяя заветам своих духовных вождей, погружались в расплывчатые и иллюзорные мечтания. Тот же Борн, вспоминая «златой век» глубокой древности, заявлял: «И наш век есть век прекрасный. Не будем неблагодарны: признаемся, что просвещение, распространяясь более и более, направляет дух человеческий к его величию, ко благу целого. Грудь наша бьется вольнее, мы дышим в приятном веянии зари, предвещающей светлый день, будущий лучший век...» («Ночь»).

Чувство социального оптимизма было сильно развито у Востокова. Он часто и охотно писал о «златом веке Астреи», увлекался химерическим проектом «вечного мира», разработанным аббатом де-Сен-Пьером, призывал на «путь здравомыслия и добродетели». Прекраснодушная вера в мирный прогресс, предвещающий конечное торжество «блага» и «справедливости», характерна для стихотворений Востокова, в которых он в той или иной форме касается вопросов социально-политического порядка.1

Критикуя самодержавно-крепостнический строй в духе идей Просвещения за то, что он противоречит требованиям «разума» и законам «Природы», умеренные члены Вольного общества выдвигали в качестве своего социального идеала буржуазный строй, основанный на принципах «священной собственности» и «твердых законов». Их положительная программа скорее носит следы влияния теорий Монтескье и Беккариа, нежели Морелли и Мабли.

Основным, если не единственным, критерием подлинного политического демократизма в условиях русской действительности было осознание перспектив крестьянской революции, как средства полного разрушения самодержавно-крепостнического строя. Такому критерию отвечала деятельность Радищева, и мы уже видели, насколько отстал от него в решении данной проблемы даже такой пламенный изобличитель крепостничества, как Пнин. Остальные участники Вольного общества были еще более ограниченны в решении этой проблемы, проектируя ликвидацию крепостного права по либеральной формуле: сперва просвещение, потом свобода. И, пожалуй, один лишь Попугаев занимал по вопросу о крепостничестве позицию близкую к радищевской. Об этом свидетельствует, в частности, его очерк «Негр»,2 в котором под неграми, попавшими в неволю к белым, нужно понимать, разумеется, русских крепостных рабов. Очерк заканчивается следующей тирадой негра Амру, обращенной к его поработителям: «А вы, о варвары! Страшитесь гнева небес за коварное сердце ваше, вы

- 207 -

погибнете без всякой пощады; глас правосудия загремит на вас по окончании века; вы дадите отчет за отнятие воли нашей! — Кто дал вам сие право? Кто позволил вам делать невольниками собратий ваших? Негр не может принадлежать белому ни по каким правам. Воля не есть продажная; цена золота всего света не в силах оной заплатить, и никакой тиран ею располагать не должен».

В своих гражданских стихах Пнин, Борн, Попугаев, Востоков, — в меньшей мере Измайлов, Остолопов и другие поэты Вольного общества, — выдвигали просветительские проблемы «общего блага», «равенства природного», «права естественного», обязанностей правителей и т. п. Они смело провозглашали идеи космополитического единства человеческого рода и веротерпимости, воодушевлявшие идеологов французской буржуазной революции.

Блажен тот, кто велик душой,
Кто чужд смешных предубеждений,
Не чтит людьми народ лишь свой,
Не враг других для веры мнений,
Зрит в кафре брата своего,
В лапонце — мира гражданина,
Творенье бога одного,
Одной земли, природы сына!

— писал Попугаев. Всецело в духе идей Просвещения разработан поэтами Вольного общества образ человека как лучшего создания природы и ее повелителя. Особенного внимания заслуживает в этом отношении ода Пнина «Человек», являющаяся своего рода ответом на знаменитую оду Державина «Бог», которая была направлена против «вольнодумцев», усвоивших материалистические идеи. Пнин же выступает в своей оде именно как материалист-гольбахианец: державинскому богу он противопоставляет в роли «зиждителя вселенной» человека и прославляет его творческий гений:

Природы лучшее созданье,
К тебе мой обращаю стих!..
...........
Ты царь земли — ты царь вселенной,
Хотя ничто в сравненьи с ней.
Хотя ты прах один возженный,
Но мыслию велик своей!..
...........
На что мой взор ни обращаю,
Мое все сердце веселит:
Везде твои дела встречаю,
И каждый мне предмет гласит,
Твоей рукой запечатленной:
Что ты зиждитель есть вселенной...
...........
Какой ум слабый, униженный,
Тебе дать имя червя смел?..1

И, наконец, на вопрос о происхождении человека Пнин дает четкий атеистический ответ, прямо противоположный тому, который дал Державин («Твое созданье я, создатель, твоей премудрости я тварь»):

Скажи мне наконец: какою
Ты силой свыше вдохновен,
Что все с премудростью такою

- 208 -

Творить ты в мире научен?
Скажи... Но ты в ответ вещаешь,
Что ты существ не обретаешь,
С небес которые б сошли,
Тебя о нуждах известили,
Тебя бы должностям учили
И в совершенство привели.1

Такие же гимны человеку и его творческой деятельности слагал Востоков («Фантазия», «К строителям храма познаний») и другие поэты Вольного общества. Замечательно, что в их стихах впервые в русской поэзии появляется образ человека-гражданина, погибающего в борьбе за «истину», «общее благо» и любовь к родине:

Превозмогал ты все преграды,
Во благе общем зря награды,
То духом Сцеволы горел,
Как Курций, бездны презирая,
Для пользы общей погибая,
Быть равным сим мужам хотел.

(Пнин. «Слава»)

Попугаев налагает в стихотворении «К друзьям» целую программу общественного поведения гражданина:

                       .... златые троны
Падут повержены судьбой,
Тиранов скипетр и короны
Не примирят их с долей злой! —
Димитрий, стражей окруженный,
Нерон в палатах золотых,
Падут от черни разъяренной
И гибнут от деяний злых.

Не будем счастия в сем мире
Средь шумных почестей искать,
Не будем зреть его в порфире,
Блаженство в власти поставлять!
Но будем мы всегда готовы
Судьбу несчастных облегчить,
За правду даже несть оковы,
За обще благо кровь пролить.

В своих стихах Попугаев прославляет «великого гения» Руссо, Франклина, филантропов Говарда и Ангерстейна.

На оформлении поэтами Вольного общества образа человека-гражданина, погибающего за счастье людей, отразилась, повидимому, трагическая судьба Радищева, имя которого пользовалось в их кругу глубочайшим уважением. Пнин, лично близкий к Радищеву, посвятил его памяти оду, дошедшую до нас в отрывке:

Итак, Радищева не стало!
Мой друг, уже во гробе он!
То сердце, что добром дышало,
Постиг ничтожества закон;

- 209 -

Уста, что истину вещали,
Увы! — навеки замолчали
И пламенник ума погас;
Кто к счастью вел путем свободы
................1
Навек, навек оставил нас.

Оставил и прешел к покою.
Благословим его мы прах!
Кто столько жертвовал собою
Не для своих, но общих благ,
Кто был отечеству сын верный,
Был гражданин, отец примерный
И смело правду говорил,
Кто ни пред кем не изгибался,
До гроба лестию гнушался,
Я чаю — тот довольно жил.

Борн, очевидно, также знавший Радищева лично, обратился к друзьям с произведением «На смерть Радищева», написанным стихами и прозой. Радищева Борн называет «мужем всем известным, коего смерть более нежели с одной стороны важна в очах философа, важна для человечества» и чья память «пребудет священною у позднейшего потомства». «Друзья!— восклицал Борн, — посвятим слезу сердечную памяти Радищева. Он любил истину и добродетель. Пламенное его человеколюбие жаждало видеть мудрость, воссевшую на троне всемирном. Он зрел лишь слабость и невежество, обман под личиною святости — и сошел во гроб. Он родился быть просветителем, жил в утеснении — и сошел во гроб; и сердцах благодарных патриотов да сооружится ему памятник достойный его!»2 Кстати сказать, эта речь Борна была единственным откликом на смерть Радищева в русской печати.

В иных случаях поэты Вольного общества поднимались до выражения подлинно тираноборческих настроений. Борн в «Оде Каллистрата», обращенной к Попугаеву, прославлял подвиг древних вольнолюбцев, убивших тирана и погибших за свободу:

Вечно пребудет на земле слава
Гармодия и Аристогейтона!
Тиран пал от руки вашей! вольность
Дана вами Афинам и правосудие!

Весьма вероятно, что это стихотворение было откликом на убийство Павла I. О том, что «радищевцы» из Вольного общества приветствовали это убийство, свидетельствует замечательная «Ода достойным» Востокова — программное политическое стихотворение, которым неслучайно открывалась первая книжка альманаха «Свиток муз». Политический смысл оды, насыщенной «вольной лексикой» (граждане, отечество, общее благо и т. д.), бывшей при Павле под запретом, обнажен достаточно ясно:

Нет, — кто, видев, как страждет отечество,
Жаркой в сердце не чувствовал ревности
И в виновном остался бездействии, —

Тот не стоит моих похвал.

- 210 -

Но кто жертвует жизнью, имением,
Чтоб избавить сограждан от бедствия
И доставить им участь счастливую, —

Пой, святая, тому свой гимн!1

Оды, басни и другие стихи Пнина («Слава», «Человек», «Послание; к В. С. С. на новый год», «Бог», «Ода на правосудие» с эпиграфом из Гольбаха, «Бренность почестей и величий человеческих», «Царь и придворный», «Верховая лошадь», «Карикатура» и др.), лирика Попугаева и Борна, некоторые стихотворения Востокова, А. Е. Измайлова и Н. Ф. Остолопова — это уже не только стихи на политические темы, но сама политическая поэзия, в которой «гражданская» тема приобретала значение нового поэтического (конструктивного) принципа. Политические идеи укладывались в стихах поэтов Вольного общества в особые фразеологические образования, имевшие условное семантическое значение, значение символов. Такие слова, как: раб, злодей, отечество, общее благо, истина, гражданин, правосудие, невинность, порок, добродетель и т. п., а в еще большей мере имена гражданских героев классической древности (Курций, Муций Сцевола, Аристид, Велизарий, Гармодий и Аристогетон, Сократ, Катон и др.) имели глубокий агитационно-политический смысл, поскольку в сознании читателя они ассоциировались с конкретными явлениями социально-политической современности.

Отсюда, между прочим, понятным становится тот напряженный интерес, какой проявляли поэты Вольного общества к вопросам истории, особенно же к темам и образам, почерпнутым из истории античного мира. Здесь уместно напомнить известные слова Маркса (в «18 брюмера Луи-Бонапарта») о том, что «борцы за буржуазное общество» искали свои идеалы в «классически строгих преданиях римской республики». Эта тенденция, столь характерная для западноевропейского искусства эпохи буржуазной революции, отчетливо проявилась и в русской литературе начала XIX в., в частности в творчестве поэтов Вольного общества. Они также искали в античной древности примеры, которые были бы способны возвысить и опоэтизировать конкретное содержание их идеологической программы. Попугаев, много занимавшийся вопросами «общественного воспитания», особенно подчеркивал необходимость и важность изучения истории, которая «не должна содержать ничего, что не служит к возвышению сердца к одушевлению в добродетелях». История, — писал Попугаев, — «должна нам показать одно великое. Я сомневаюсь даже, чтоб нужно было в ней описывать слабость, сомневаюсь, чтоб жизнь тиранов и их дела долженствовали в оной иметь место. Пример тирана может производить другого, может научить тиранствовать свирепое или слабое сердце... История должна быть зерцало дел великих...»2

Столь же характерно для участников Вольного общества осознание высокой общественной роли искусства, как могущественного средства идейной агитации. В понимании Пнина литература, поэзия должна преследовать не только узко эстетические, но и практические цели. Он призывал русских писателей — своих современников — «трудиться только для пользы сограждан своих, для пользы человечества». Обычные критерии «плохого» и

- 211 -

«хорошего» теряли при этом свое значение. Хорошим для Пнина оказывается такое сочинение, которое хотя «и слишком худо писано, но имеет цель полезную» (см. его «Послание к некоторым писателям», явно направленное в адрес поэтов-карамзинистов с их гипертрофированным вниманием к стихотворной технике, к вопросам формы, стиля и языка). Такой взгляд на писателей и на его дело был присущ Радищеву. Пнин не только целиком воспринял его, но и практически реализовал в своем творчестве. Пропаганда идей французской материалистической философии и критика социальных устоев самодержавно-крепостнического строя были если не единственной, то во всяком случае центральной поэтической темой Пнина. Его стихотворения (за исключением всего нескольких второстепенных вещей) являются своего рода художественным комментарием к его публицистическим произведениям. Выразительной иллюстрацией к этому может служить параллельное сличение начальных строф «Оды на правосудие» с «Опытом о просвещении»; говоря упрощенно, Пнин в данном случае «переложил в стихи» один из основных пунктов своей социально-экономической программы — вопрос о «священном праве собственности». Менее резко это осознание общественной значимости и целенаправленности литературы, предвосхищающее аналогичные установки поэтов-декабристов, проявилось в творчестве Попугаева (вообще испытавшего сильное влияние литературных традиций и, на ряду с гражданскими стихами, охотно писавшего бледные вирши на ходовые сентиментально-эротические темы). И еще менее проявилось оно в творчестве остальных поэтов Вольного общества.

Фронтиспис и титульный лист альманаха «Свиток муз» (СПб., 1802).

Принципиально важное значение имело для участников Вольного общества имя Руссо. Философские, социально-политические и эстетические мнения «радищевцев» (имея в виду основное ядро группы) слагались

- 212 -

под преимущественным воздействием идей французской материалистической литературы, и в их творчестве идеи эти нашли достаточно четкое выражение. Однако материализм и рационализм Гольбаха и Гельвеция, сенсуализм Кондильяка, политические теории Мабли и Рейналя, учение о законности Монтескье, Филанджиери и Беккариа — все это, составлявшее идеологический багаж «радищевцев», было преломлено в их творческой практике сквозь руссоизм с его «философией чувства», идеализацией «естественного состояния» и моралью, основанной на глубокой вере в нравственное совершенство человеческой природы. Недаром Пнин в своих философских размышлениях по поводу «бога», «природы», «мироздания» и пр. апеллировал чаще не к «разуму», а к «сердцу»:

Спросил я сердце, и решенье
В моих я чувствиях нашел.

В противоположность Карамзину и карамзинистам, у «радищевцев» Руссо почитался прежде всего как политический писатель, как революционный идеолог, воодушевлявший якобинцев 1789 г. «Радищевцы» глубоко усвоили центральную идею социальной проповеди Руссо — идею неотъемлемой личной свободы человека, основанной на естественном праве. В 1799 г. Попугаев написал восторженную «Оду на случай позволения, сделанного Советом на пропуск Contrat social, сочинение славного женевского философа Руссо»:

О россы, вам не запрещают
Великих гениев читать,
Пределов вам не полагают
По ним в отважный след дерзать.1

Именно это решительнее несовпадение точек зрения на Руссо, сказавшееся в среде карамзинистов и в среде «радищевцев», проясняет вопрос о классовой природе и неоднородности идейного содержания русского сентиментализма, выражавшего в сфере искусства как консервативно-дворянские, так и буржуазно-демократические тенденции. У поэтов Вольного общества мы не найдем (за малым исключением) слащавости, изысканной томности и слезливости, отличающих творчество карамзинистов. Поэтическая манера Пнина, Востокова, Борна, Боброва, Бенитцкого, Каменева значительно более мужественна и строга. Здесь, в Вольном обществе, слагалась в эпоху 1800-х годов оппозиция карамзинскому началу в русской поэзии и открывались перспективы нового художественного стиля, проникнутого преромантическими тенденциями, в значительной мере повлиявшими на развитие русской поэзии накануне Пушкина.

3

В сложной обстановке литературной борьбы, разгоревшейся к середине 1800-х годов преимущественно вокруг вопроса о «старом» и «новом» слоге, участники Вольного общества занимали особую, промежуточную позицию. Долго державшееся в историко-литературной науке представление о Вольном обществе, как о своего рода петербургском филиале московской сентименталистской школы, в корне неверно. Карамзинистские тенденции проступали более или менее отчетливо лишь на периферии пестрого по своему составу объединения — в творчестве поэтов, не

- 213 -

характерных для его общего идеологического и художественного облика, именно как группы, как кружка. Напротив, при ближайшем рассмотрении выясняется, что наиболее видные поэты Вольного общества вели планомерную борьбу на два фронта: одновременно и против «ветхого» классицизма, гальванизируемого шишковцами (но не против архаистических тенденций вообще), и против салонного эстетизма, стилистической «гладкости» и камерных форм поэтов карамзинской школы.

О промежуточности позиции участников Вольного общества, об эклектичности их установок в равной мере свидетельствуют как теоретические их высказывания, так и их литературная практика. Они свободно сочетали некоторые принципы одической поэзии XVIII в. (творчески их переосмысляя и деформируя) с иными программными положениями «очистителей языка», поскольку основная творческая проблема, ставившаяся в Вольном обществе, — проблема создания идейно насыщенной, «содержательной» литературы, — в известной мере покрывалась провозглашенным карамзинистами лозунгом борьбы за «смысл» в поэзии, за семантически весомое слово, противопоставлявшееся «бессмысленному» одическому «грому». Это был принципиальный и теоретически осознанный эклектизм, сводившийся к стремлению выработать новый художественный стиль на основе сочетания отдельных элементов различных поэтических систем.

При всей пестроте философских и социально-политических мнений даже центральной группы участников Вольного общества, по-разному подходивших к явлениям русской действительности, можно установить известное единство их взглядов по некоторым основным литературным вопросам (о высоком общественном назначении литературы, о ее народности и самобытности, о социальной и идеологической независимости писателя и т. д.). В решении этих вопросов участникам Вольного общества было не по пути с карамзинистами. И в то же время в «славянщине» Шишкова они находили материал для обоснования своего понимания народности (отрицая, разумеется, реакционные воззрения Шишкова и его шовинистическую нетерпимость).

Характерно, что литераторы Вольного общества по существу уклонились от участия в полемике 1803 г., развернувшейся вокруг шишковского «Рассуждения о старом и новом слоге». Однако И. М. Борн в своем «Кратком руководстве к российской словесности» (1808) отметил, что Шишков «весьма много способствовал к обращению всего нашего внимания к чистоте и богатству языка» (стр. 159). В то же время отзыв его о Карамзине крайне сдержан: как о поэте он о Карамзине вообще не сказал ни слова, заметив вскользь, что «проза сего писателя составила как бы новую эпоху в нашей словесности», и резко ополчившись на подражателей Карамзина, «рабски прилепляющихся к его слогу» (стр. 160). Нужно сказать, что выпад Борна относится к тому времени, когда принципы карамзинистов внешне уже восторжествовали над архаистическими, — это обстоятельство подчеркивает полемическую остроту его оценки.

Специально по вопросу о языке Борн писал: «Какой неисчерпаемый источник имеем мы в славянских книгах! Сколь богат, силен и благозвучен язык славяно-российский! Не быв пристрастен к боязливой очистке языка (purisme), нельзя, однакож, без некоего негодования на нерадивость многих переводчиков видеть в сочинениях и переводах их не только худо-сложенные новые слова, но и целые предложения, свойству языка вовсе противные... Зачем же и без нужды раболепствовать и подражать чужому, когда имеем свое, нередко чужое превосходящее? Зачем многозначительную краткость и благородную простоту славянскую переменять на вялое и надутое многословие?» (стр. 131—132). Полемический смысл

- 214 -

этого высказывания совершенно ясен. Под «переводчиками» Борн имеет в виду подражателей, литераторов западнической ориентации (он пишет не только о переводах, но и о сочинениях «переводчиков»). Это — стрела в лагерь карамзинистов, которым предъявляется самое страшное для них обвинение — в «вялом и надутом многословии». В журналах, близких Вольному обществу (в «Северном вестнике» и «Журнале российской словесности»), также появились резкие отзывы о Карамзине и его литературном окружении.

Уровень и мера понимания идеи народности в эпоху, когда выступили поэты Вольного общества, обусловили то обстоятельство, что их демократические тенденции в чисто эстетической сфере нашли довольно ограниченное выражение и по преимуществу сводились к стремлению творчески освоить богатства народной словесности и древней письменности. В этом направлении особенно интенсивно работали Востоков и Н. А. Радищев — автор «богатырских повестей в стихах» («Алеша Попович» и «Чурила Пленкович», 1801), написанных под явным влиянием Радищева-отца (его поэмы «Бова» и «Песней, петых на состязаниях в честь древним славянским божествам»). Характерное явление составляет при этом разработка псевдославянской мифологии, созданной «по баснословным преданиям» преимущественно уже в XVIII в., но претендовавшей на значение мифологии национальной и народной, и в этом смысле противопоставлявшейся мифологии античной (см. «повествовательные опыты» Востокова: «Светлана и Мстислав», «Певислад и Зора», «Полим и Сияна»; отчасти «Громвал» Г. Каменева).

Важно отметить, что в кругу поэтов Вольного общества народная поэзия рассматривалась в первую очередь как средство борьбы с западническими увлечениями карамзинистов — за утверждение самобытного стиля национальной литературы. В этом отношении характерны их решительные возражения против практиковавшихся карамзинистами эстетизации и стилизации фольклорных образцов, против их «приноровления» к новейшим языковым нормам и литературным вкусам. В упомянутом уже «Кратком руководстве» Борна имеется специальная глава «О поправках древних сочинений». «Кроме едва простительного нерадения об отечественных древностях, — писал здесь Борн, — впадали некоторые в другую погрешность: выдавали древние сочинения с нарочитыми поправками. Сие по их мнению конечно значило свести с них ржавчину, но вместо того они покрыли их новомодным лаком, уничтожа первобытный вид их и цену... Мы должны разбирать, объяснять и истолковывать, сколько возможно, дошедшие до нас драгоценные остатки прежних веков: от того выигрывает язык. Признаюсь неложно, что простота и беспечность некоторых старинных народных песен мне более нравится, нежели тщательная отделка многих новейших, богатых рифмами, а не чувствами. Нет нужды приводить примеры. Пусть тот, кто любопытен и с пользою желает упражняться в своей словесности, сам сделает сравнение. Он, по крайней мере, будет читать русские книги». Аналогичной точки зрения придерживался и Востоков, начиная с 1804 г. много занимавшийся фольклором и приступивший к составлению точного свода народных песен «в простом, оригинальном их виде», без «всяких самовольных поправок».

Далеко не все поэты Вольного общества (даже если взять лишь основных представителей группы в ее раннем составе) участвовали своим творчеством в деле выработки новой культуры стиха. При этом можно сделать любопытные наблюдения: наиболее «публицистические» из поэтов Вольного общества, каковы Пнин и Попугаев, — при всей четкости своего качественно-нового осмысления самого «дела» литературы и позиции

- 215 -

писателя, — в собственно творческой сфере оставались в значительной степени в плену стилевых традиций XVIII в. (это относится и к подавляющему большинству мелких поэтов, входивших в Вольное общество). И, наоборот, поэты наименее «гражданственные», наименее причастные идеологическим увлечениям «радищевцев», как Востоков, Бобров и Каменев, оказались смелыми и талантливыми реформаторами русского стиха (кое-что в этом направлении пытались предпринимать также А. Бенитцкий и А. Волков). И, пожалуй, в творчестве одного Борна наблюдается некоторое равновесие «гражданской» темы и стихотворного новаторства.

Диплом Вольного общества на имя Н. А. Радищева (1803 г.).

Тем не менее, и Востокова, и Каменева, и Боброва в известном смысле можно назвать тоже «радищевцами», только особого толка. Не восприняв в полной мере философского и социально-политического радикализма автора «Путешествия из Петербурга в Москву», они практически решали в своем творчестве те проблемы обновления культуры русского стиха, которые также самым тесным образом связываются с именем Радищева. Радищев, по словам Пушкина, «будучи нововводителем в душе, силился переменить и русское стихосложение». Преемственная связь Востокова, Борна и Боброва с Радищевым в этом смысле не подлежит сомнению.

Востокова, Борна, Боброва и Каменева объединяют их «германические» вкусы (Бобров и Каменев увлекались также английскими поэтами). Немецкое влияние в русской поэзии конца XVIII — начала XIX в. было в общем незначительным. Из поэтов старшего поколения более других его испытал Карамзин. Что же касается литературной молодежи 1800-х годов, то это влияние заметно проявилось в Дружеском обществе, откуда вышли Жуковский и Мерзляков, отчасти в Оленинском кружке и особенно — в Вольном обществе. Здесь немцев внимательно читали и много переводили.

- 216 -

Наиболее одаренный поэт Вольного общества и самый выдающийся его теоретик, Востоков, по словам Батюшкова, был «напитан чтением древних германских писателей». Он был отлично знаком с творчеством Клопштока и шедших по его пути поэтов (Фосс, Гельти, братья Штольберги, Рамлер, Глейм и др.), которые предприняли коренную реформу немецкого стиха и освободили его от влияния французского придворного классицизма. В альманахе «Свиток муз» был произведен первый на русской почве опыт популяризации лирики Гете (в переводах Борна и В. Красовского); Востоков переводил из Клопштока, Лессинга, Рамлера, Гете, Шиллера и других немецких поэтов; Бенитцкий — из Клопштока, Рамлера, Вилламова и Шиллера; Каменев — из Гесснера, Козегартена, Э.-Х. Клейста и Шписа; Востоков и Бенитцкий отозвались на смерть Шиллера стихотворениями, имеющими программное значение.

Именно здесь, в Вольном обществе, нашли свое продолжение восходящие к Радищеву тенденции глубокого творческого освоения немецкой ранне-буржуазной преромантической поэзии. Историко-литературный смысл этих тенденций заключался в борьбе с влиянием французского классицизма, которое безраздельно господствовало в русском дворянском искусстве предшествующей эпохи. Формы этой борьбы были многообразны, в ней принимали участие различные поэты, по-разному решавшие проблему разрушения поэтики классицизма и выработки самобытного художественного стиля. Одной из таких форм была предпринятая поэтами Вольного общества попытка реорганизации русского стиха и системы силлабо-тонического стихотворения на основе усвоения творческого опыта немецких и английских поэтов.

В 1817 г. Кюхельбекер уже имел возможность подвести в этом отношении некоторые итоги. «Несмотря на усилия Радищева, Нарежного и некоторых других, — писал Кюхельбекер в статье „Взгляд на нынешнее состояние русской словесности“, — в нашей поэзии даже до начала XIX столетия господствовало учение, совершенно основанное на правилах французской литературы. Стихи без рифм не почитались стихами: одни только Лагарпом одобренные образцы имели у нас достоинство; не хотели верить, чтобы у немцев и англичан могли быть хорошие поэты. Тиранство мнения простиралось так далеко, что не смели принимать никакой другой меры, кроме ямбической... Востоков изданием своих „Опытов лирической поэзии“ — изумил, можно даже сказать привел в смущение публику; в сей книге увидели многие оды Горациевы, переведенные мерою подлинных стихов латинских. Он показал образцы стихов сафического, алцейского, элегического, и говорил с восторгом о произведениях германской словесности, дотоле неизвестных или неуважаемых».1 И далее Кюхельбекер называет двух поэтов, подхвативших почин Востокова, — Гнедича и Жуковского. При этом нужно сказать, что если генезис и направление творческой работы Жуковского были несколько иными, нежели у Востокова, то в отношении Гнедича замечание Кюхельбекера было совершенно справедливым. Именно в стихах Востокова впервые на русской литературной почве сказались тенденции постижения «подлинной» античности в духе винкельмановской эстетики, получившие наиболее четкое выражение в творчестве Гнедича.

Реформаторская работа поэтов Вольного общества в области культуры русского стиха шла, в основном, по двум направлениям: это было, во-первых, усвоение русским стихом античных неравносложных размеров

- 217 -

и, во-вторых, разработка стиховых форм русской народной поэзии. Эти две, на первый взгляд столь противоположные, тенденции на деле играли одну и ту же роль, поскольку обе сводились к обновлению стиха и лирических жанров, к выработке новых, более свободных стиховых форм. И обе они имели отчетливое «германическое» происхождение.

Востоков сам указал источник своей работы в данной области, объявив в предисловии к «Опытам лирическим» (1805), что «подвергает суду просвещенных критиков новые размеры, взятые, по примеру немцев, с латинского и греческого», и что «намерение его было испытать их на русском языке». Востоков несомненно имел в виду Клопштока и его литературное окружение. Хотя сам Клопшток, следуя своей концепции самостоятельного развития национальной литературы, неоднократно высказывался против слепого подражания древним, противопоставляя античным формам стиха самостоятельно выработанные им «свободные строфы», и стремился античную мифологию вытеснить мифологией древне-германской, — он первый из немецких поэтов широко и принципиально поставил вопрос о реорганизации стиха за счет освобождения от «стеснительных» рифм и «однообразных» ямбов. Изобретая собственные размеры, Клопшток продолжал в то же время популяризацию античной метрики и более других способствовал усвоению немецкой поэзии дактило-хореического гексаметра и различных лирических размеров (ферекратов стих, элегический дистих, сафическая и горацианская строфы и т. д.). Кроме того, Клопшток обосновал свои опыты в области метрики в ряде теоретических сочинений. Работу его в этом направлении продолжали многие из немецких поэтов эпохи «бури и натиска», в частности Рамлер, Фосс, Ф. Штольберг и Бюргер. Известно, что Востоков читал теоретические трактаты Клопштока и Рамлера. На Клопштоково «Рассуждение о подражании на немецком языке греческим размерам» он ссылается в примечаниях к «Опытам лирическим»; там же есть ссылки на Рамлера, у которого Востоков, вероятно, заимствовал манеру снабжать стихи метрическими схемами и обширными примечаниями творческо-лабораторного характера.

При рассмотрении процесса насаждения на русской почве античных размеров следует различать два момента. Во-первых, речь шла о гексаметре, который противопоставлялся «однообразному» и «напыщенному» 6-стопному ямбу в качестве стиха, наиболее отвечавшего жанру героической эпопеи. С другой стороны, обсуждался вопрос о размерах, пригодных для лирических жанров. Поэты Вольного общества не решали в своем творчестве проблемы стихового эпоса, и их опыты в этом направлении носили случайный и спорадический характер. Преимущественное их внимание было сосредоточено на разработке античных лирических размеров и строфических композиций, а также на создании оригинальных полиметрических конструкций. Так, например, Борн в «Оде к истине» изобретал сложный дактило-амфибрахический размер, а в «Оде Каллистрата» дал образец стиха древнегреческой «сколии». А. Волков удачно перевел Горациеву оду «К Мельпомене» размером подлинника — асклепиадовым стихом. Особенное богатство античных размеров представлено в стихах Востокова («Видение в майскую ночь», «К Борею», «Похвала Вакху», «А. Г. Волкову», «К Меценату», «Сафо», «Каллиопе» и ряд других).1 Выполненный Востоковым перевод Драйденовой кантаты «Пир Александра» является одним из наиболее выдающихся метрических экспериментов в русской поэзии начала XIX в.

- 218 -

В своей творческой практике Востоков не слишком строго придерживался законов античной метрики. Он допускал отступление от схемы и постоянно подчеркивал это обстоятельство в примечаниях и к своим стихам: «Все сии пробы дактилических и иных разностопных стихов не для того выставлены, чтоб требовать точного им подражания и хотеть на русском языке именно сафических, алцейских, асклепиадейских, ферекратийских стихов. Нет; пусть бы это только побудило молодых наших поэтов заняться обработанием собственной нашей просодии, не ограничиваясь в одних ямбах и хореях, но испытывая все пути, пользуясь всеми пособиями, которые предлагает нам славено-русский язык, благомерный и звучный». Вообще, путь Востокова лежал от имитации античных образцов к самостоятельным, более свободным формам, выработанным по аналогии с античными — к «вольному», чисто-тоническому стиху. По существу работа Востокова в области освоения античных размеров сводилась к своего рода руссификации их, к приноровлению их к «духу» и «свойствам» русского стихосложения, — в целях раскрепощения его от «стеснительных уз» ямбической традиции.

Интерес к античным формам стихосложения совмещался у поэтов-новаторов из Вольного общества с живым вниманием к проблеме литературной имитации фольклорных образцов, прежде всего — народной песни. Стремление творчески освоить фольклорные стиховые формы характерно для довольно широкого круга русских поэтов конца XVIII — начала XIX в. и было генетически связано с преромантическими тенденциями постижения национальной старины, проявившимися на Западе, — с особенной силой в Германии, где блестящим пропагандистом и популяризатором народной поэзии выступил Гердер. Как и разработка античного стиха, обращение к фольклорным формам служило целям освобождения немецкой поэзии от стилистических шаблонов французского классицизма. Выдвинутые Гердером идеи «народности» и «первобытной поэзии» были усвоены и развиты поэтами геттингенской школы. Подобные тенденции различимы и на русской литературной почве. При этом в качестве специфически «народного» размера, «русского склада», выдвигался безрифменный хорей с дактилическими окончаниями.

В деле теоретического обоснования русского «народного» стиха Востоков, безусловно, сыграл самую крупную роль (см. его «Опыт о русском стихосложении», опубликованный в 1812 г. в журнале «Санктпетербургский вестник» и в 1817 г. изданный отдельно). Практическим осуществлением разработанной им теории является поэма «Певислад и Зора» (1802) и ряд мелких стихотворений. «Русский склад» встречается и у других поэтов Вольного общества; см., например: «Алеша Попович» и «Чурило Пленкович» Н. А. Радищева, «Послание к некоторым писателям» Пнина, «Бедная Дуня» и «Не бушуйте, ветры, ветры буйные» Остолопова, «Граф Глейхен» Г. Каменева. Определяя «народный» стих как тоническую систему, основанную на счете ударений, а не слогов, Востоков практически овладел чисто-тоническим размером. См., например, его перевод из Шиллера — «Изречения Конфуция», или «Российские реки»:

Беспечально теки, Волга матушка,
Через всю святую Русь до синя моря;
Что не пил, не мутил тебя лютый враг,
Не багрил своею кровью поганою...

В «народном складе» Востоков различал стих двухударный, пригодный, по его мнению, лишь для лирических произведений, и трехударный «сказочный», который должен «употребляться в русских народных

- 219 -

сказках или повествовательных песнях». Задавая вопрос: «Заслуживает ли русский размер употреблен быть в новейшей поэзии?» — Востоков дал на него положительный ответ, сославшись на «благосклонный прием разных произведений новейшей литературы, писанных русскими стихами». Бо̀льшую роль в русской поэзии, по мнению Востокова, должен был сыграть не «песенный», а «сказочный» стих, который, «будучи сам по себе разнообразнее песенного, был бы удобнее для повествовательных произведений — не для героических, конечно, а для романических, во вкусе Ариоста, либо Виланда».

Востоковская теория русского «народного» стиха была впоследствии уточнена в ряде специальных работ, но практическое значение ее было невелико. Призыв Востокова «извлечь русское стихосложение из праха, в каком оно доселе пресмыкалось», не был поддержан современными ему поэтами, и, пожалуй, один лишь Пушкин, высоко ценивший «Опыт о русском стихосложении», полагал, что именно «настоящему русскому стиху», определенному Востоковым «с большой ученостью и сметливостью», суждено будет стать стихом эпическим и народным («Путешествие из Москвы в Петербург»). Прогноз Пушкина, как известно, не оправдался. «Народный» стих, равно как и имитация античных размеров, всегда оставался на боковых путях развития русской поэзии и в пределах центральных жанров не вытеснил традиции равносложных размеров тонического стихосложения.

Тем не менее, роль, которую сыграл Востоков в деле реорганизации русского стиха, была очень значительна. Опыт его экспериментальной работы учитывали многие поэты. Нельзя забывать, что Востоковым впервые в русской поэзии был применен белый 5-стопный ямб (в переведенном им в 1810 г. отрывке из трагедии Гете «Ифигения в Тавриде»), впоследствии принятый в качестве драматического стиха Катениным, Кюхельбекером, Жуковским, Жандром, Грибоедовым и Пушкиным. В разработке античных стиховых форм по следам Востокова шли Гнедич и Дельвиг. Пушкин попытался дать практическое осуществление предложенной Востоковым формы «народного» стиха и усвоил русифицированный размер востоковских переводов сербских песен (в «Песнях западных славян», «Сказке о рыбаке и рыбке» и некоторых отрывочных набросках).

Работа Востокова (как, впрочем, и других поэтов-новаторов из Вольного общества) над обновлением русского стиха не носила отвлеченно-формалистического или узко-лабораторного характера. Проблема индивидуализации стиха, лежавшая в основе поэтического метода Востокова, сводилась прежде всего к насыщению стиха идейным содержанием. «Изобретение» в творческой практике Востокова приобретало значение организующего принципа художественного мышления; оно преследовало цели создания особого поэтического стиля, отмеченного печатью самобытности. Метрический эксперимент был важен и интересен для Востокова не сам по себе, не ради голого изобретательства, а как средство выработки новых стиховых форм, свободных от «стеснительных уз» узаконенных норм и шаблонов, — форм, способных вместить новое и богатое идейно-смысловое содержание. В этом по преимуществу и заключаете значение Востокова в истории русской поэзии начала XIX в. И в этом же с полной силой сказалась противоположность позиции Востокова и современных ему поэтов салонно-сентиментального стиля.

Поэзия Востокова была поэзией мысли. Наука, мораль, философия — вот материал его стихотворений. В начале своей творческой деятельности он разрабатывал охотнее всего жанры монументальной монологической оды и лирической медитации «большого плана» — на самые общие темы

- 220 -

натурфилософского, исторического или морально-дидактического порядка (для него характерен идущий от просветителей рационалистически-отвлеченный метод мышления в оценке исторических явлений и в трактовке космогонических концепций). Склонность Востокова к широким философским и историческим обобщениям, к высокому стилю гимна, оды и кантаты в свою очередь противоречила творческим принципам карамзинистов. «Шероховатость слога», которую современники находили в стихах Востокова, его индивидуализированный стих, усложненный синтаксис и пестрый, подчас вычурный язык (насыщенный архаизмами церковно-славянского происхождения, элементами «просторечия», научной и «художнической» терминологией) — все это также резко противостояло карамзинистской «плавности» и «гладкости» и делало поэзию Востокова малодоступной, а по словам Н. И. Греча — «слишком необыкновенной и дикой» для широкого читателя 1800-х годов.

Установка на «изобретение», а вместе с тем, и на «смысл», на «содержание» характерна и для крупного поэта, входившего в Вольное общество (но, правда, связанного с ним недостаточно прочно), — С. С. Боброва. Новаторство Боброва носило неизмеримо более ограниченный и спорадический характер, нежели востоковское: он находился еще в большой зависимости от архаистических литературных традиций и в своих многочисленных одах и торжественных «песнопениях» оставался эпигоном поэтов XVIII в. Но и в его творчестве нашли достаточно четкое и яркое выражение преромантические тенденции. В поэме «Таврида, или мой летний день в Таврическом Херсонисе» (1-е изд. 1798 г.; 2-е переработанное изд. 1804 г. — под новым заглавием: «Херсонида, или картина лучшего летнего дня в Херсонесе Таврическом. Лирико-эпическое песнотворение»), являющейся крупнейшим произведением русской описательной поэзии, Бобров предпринял попытку утвердить «по английским образцам» безрифменный 4-стопный ямб. Опыт Боброва был грандиозен и смел, но бесплоден: огромная поэма, любопытная во многих отношениях (между прочим, как единственный в своем роде образец «научной поэзии» — с подробнейшим и точным описанием природы Крыма, его зоологии, ботаники, геологии и т. д.), отличается крайней монотонностью, и читать ее подряд в высшей степени трудно. Между тем стремление освободиться от рифмы было не претенциозной причудой Боброва, а имело для него глубокий смысл.

Об этом свидетельствует интересное предисловие к «Тавриде». Здесь Бобров писал о рифме следующее: «Аглинские писатели — Мильтон, Аддисон, Томсон, Экензайд, также и немецкие — Клопшток и другие давно уже презрели сей готический убор стихов... Мне бы казалось, что рифма никогда еще не должна составлять существенной музыки в стихах. Если читать подлинник господина Попия, то можно чувствовать добросогласие и стройность не в рифмах, но в искусном и правильном подборе гласных или согласных букв, употребленных кстати в самом течении речи, что и служит согласием музыкальных тонов... Кто из стихотворцев, хотя несколько любомудрствующих, не ощущает тяжести их [рифм], ради которой он принужден лучшую мысль и сильнейшую картину понизить или ослабить и вместо оживления, так сказать, умертвить ее? Ибо рифма, часто служа будто некиим отводом прекраснейших чувствий, убивает душу сочинения. Благодарение судьбе просвещения, что некоторые из наших отважных умов согласились на то, чтобы оставить сей образ готической прикрасы!»1

- 221 -

Таким образом борьба против рифмы оборачивалась борьбою за смысл в поэзии, и этот момент характерен не для одного Боброва. Чрезвычайно любопытна сознательная установка Боброва на «прозаизацию» стиха: «Мне скажут, — писал он, — для чего я после такого рассуждения не избрал лучше прозу? — Не спорю, что это было бы лучше... Я единственно рассуждаю, что, избрав род четырехстопных белых стихов,... имел то намерение, дабы себя облегчить от наемных уз, и лучше дать ощутить меру сего, так сказать, почти прозаического стопостроения».

Без рифмы написана и другая, еще более громоздкая, поэма Боброва «Древняя ночь вселенной, или странствующий слепец» (1807—1809) — по определению автора, «не роман и не героическая поэма, но одна философская истина в иносказательной эпопее». Бобров задался целью изложить в этом «песнотворении» историю человеческого разума в поисках им «истины», «истинного света», — «в разных веках и в разных лицах». Огромный исторический материал, привлеченный Бобровым, был интерпретирован им в масонско-мистическом духе (Бобров был видным масоном из новиковского круга).

Другой стороной новаторских устремлений Боброва было изобретение новых слов: «Многим вещам если не дать нового и особого имени, то невозможно их различить с другими в свете вещами, — писал он в том же предисловии к «Тавриде», — а притом обыкновенные слабые и ветхие имена, кажется, не придали бы слову той силы и крепости, каковую свежие и с патриотическим старанием изобретенные имена». Бобров был решительным противником введения в речевой обиход «чужестранных слов» («как то: рельеф, барельеф, мораль, натура и весьма многие тому подобные»). При этом его «патриотическое старание» в изобретении новых слов было связано с обоснованием идеи «народности» в том смысле, в каком она выдвигалась участниками Вольного общества. «Пренебрегши драгоценный вкус нашей древности, по крайней мере в старобытных песнях или народных повестях и поговорках, — заявлял Бобров, — не перестаем пресмыкаться в притворе знания своего и, никогда не растворяя собственных красок, пишем чужою кистию, и даже с кичливою некоею радостию употребляем чужие слова и вкус не только в чужой же одежде, но свои родные одеваем на иноплеменничью стать. О! если бы поспешнее отверзлось собственное святилище познаний и вкуса!» Характерной особенностью произведений Боброва является обилие в них составных прилагательных, в большинстве изобретенных им самим (пучинородной, многохолмный, златоглазый, темноцветный, розоперый, тяжеловесный, среброзеркальный, златокласный, остролиственный и т. д.). Эта особенность стихов Боброва была спародирована П. Сумароковым:

Октябро-непогодно-бурна,
Дико-густейша темнота...
Смарагдно-бисерно светило,
Подняв огнем дышаще рыло,
Из сольно-горько-синих вод,
Усо-подобными лучами
Златит, как будто бы руками,
На полимент небесных свод.

Опыты Боброва были жестоко осмеяны карамзинистами. Он жил и умер (в 1810 г.) с репутацией бездарного графомана, основанной исключительно на злых эпиграммах, вроде следующей (принадлежащей Вяземскому):

Нет спора, что Бибрис богов языком пел:
Из смертных бо никто его не разумел.

- 222 -

Между тем творчество Боброва заслуживало иного отношения, и характерно, что великие русские поэты — Державин, Грибоедов и Пушкин — вовсе не разделяли точки зрения Вяземского, а наоборот, относились к осмеянному стихотворцу с большим вниманием. В частности, Пушкин, по собственному его признанию, «украл» один стих из «Тавриды» («Под стражею скопцов гарема»; у Пушкина в черновиках «Бахчисарайского фонтана» — «Под стражей хладного скопца»). Следы внимательного чтения Боброва можно найти в «Медном всаднике» (см. оды Боброва: «Установление нового Адмиралтейства», «Высочайшая воля к довершению нового Адмиралтейства» и «Торжественный день столетия от основания града св. Петра»). В лучших одах Боброва, при всей архаической окостенелости их формы, встречаются превосходные стихи, свидетельствующие о том, что он учился у английских и немецких преромантиков. Вот как, например, описана у него петербургская ночь:

Звучит на башне медь: — час нощи:
Во мраке стонет томный глас. —
Все спят; — прядут лишь парки тощи;
Ах! — гроба ночь покрыла нас.
Все тихо вкруг; лишь меж собою
Толпящись тени, мнится мне,
Как тихи ветры над водою
В туманной шепчут тишине.

Сон мертвый с дикими мечтами
Во тьме над кровами парит;
Шумит пушистыми крылами,
И с крыл зернистый мак летит.
Верхи Петрополя златые
Как бы колеблются средь снов;
Там стонут птицы роковые,
Сидя на высоте крестов.

Там меж собой на тверди бьются
Столпы багровою стеной;
То разбегутся, то сопрутся,
И сыплют молний треск глухой.
Звезда Полярна над столпами
Задумчиво сквозь пар глядит;
Не движась с прочими полками,
На оси золотой дрожит.

Иначе сложилась литературная судьба третьего видного поэта из Вольного общества — казанского купца Гаврилы Петровича Каменева (1772—1803). В 1833 г. Пушкин «очень хвалил» Каменева и будто бы сказал о нем: «Этот человек достоин был уважения: он первый в России осмелился отступить от классицизма. Мы, русские романтики, должны принести должную дань его памяти: этот человек много бы сделал, ежели бы не умер так рано».1 При этом Пушкин несомненно имел в виду самое примечательное из произведений Каменева — «Громвал» (впервые напечатанное в «Периодическом издании Вольного общества», 1804), пользовавшееся в свое время довольно шумным и прочным успехом. Остальные

- 223 -

произведения Каменева в стихах и в прозе (в значительной части — переводы из немецких писателей) не представляют большого интереса.

Пушкин совершенно правильно отметил «романтический» (преромантический, сказали бы мы) характер «Громвала». Но в историко-литературной науке конца XIX — начала XX в. на основе пушкинского замечания сложилось ошибочное представление о старинном казанском поэте как о первом русском балладнике, предупредившем своим «Громвалом» баллады Жуковского. Так, например, биограф Каменева, Е. А. Бобров, прямо утверждал, что «Громвал» — «есть первая русская оригинальная баллада».1

Литературно-эстетические мнения и вкусы Каменева слагались под преимущественным влиянием немецких сентименталистов и преромантиков (Гесснер, Шпис, Э. Клейст, Козегартен) и английских меланхолических поэтов (в первую очередь — Эдуарда Юнга). Со всей силой это влияние сказалось в наиболее характерных меланхолических и «кладбищенских» стихах Каменева (см., например, «Сон» и «Вечер 11 июня 1801 года»), любопытных как ранний образец эмоциональной психологической лирики, автобиографически окрашенной и жанрово-осознанной:

Друзья! сказал я, — я несчастен,
Мой жребий беден и ужасен,
Страданье — жизнь, темница — свет.
............
Влачится в скуке жизнь моя,
Лишась подруги кроткой, милой,
В сей жизни горестной, унылой,
Томятся сердце и душа. —
Но скоро я глаза закрою
И смерти хладною косою
В могилу темную сойду.

Эти (и другие, подобные) стихи Каменева, действительно, позволяют сближать его с Жуковским. Но как раз «Громвал» и баллады Жуковского представляют собою явления различных стилей. В «Громвале» нет и следа того отвлеченного мечтательно-элегического и мистического колорита, который отличает балладный стиль Жуковского. В то же время, при всей сказочности сюжета, произведение Каменева отличается «простонародностью» и реалистической конкретностью своего лексического и образного состава. И только в отдельных случаях приемы изображения «фантастического» у обоих поэтов совпадают, поскольку имеют общий источник — «народные суеверия», интерпретированные в традициях немецкой преромантической литературы:

Вдруг затрещало по замку как гром,
Стены трясутся, окошки звенят,
И, как молния быстро блистает во тьме,
Освещается зала вмиг синим огнем.

Настеж все двери стучат, отворясь.
В саванах белых, с свечами в руках.
Входят медленно тени; за ними несут
Гроб железный скелеты в руках костяных.

- 224 -

Характерно, что и современники вовсе не воспринимали «Громвала» как произведение балладного жанра. В «Истории Вольного общества» он был назван просто «маленькой стихотворной поэмой», написанной «особым дактилическим размером».1 При перепечатке «Громвала» в «Любителе словесности» (1806) ему был дан подзаголовок «рыцарская повесть», в «Собрании русских стихотворений», изданном Жуковским (1811), — «богатырская повесть». В «Словаре древней и новой поэзии» Н. Ф. Остолопова (1821) «Громвал» был отнесен к роду «волшебных сказок». Эти жанровые определения указывают на происхождение «Громвала», отсылая к русской фантастико-мифологической литературе XVIII в. — к рыцарским романам и волшебным сказкам, сложившимся на почве свободной обработки фольклорных сюжетов. Из такого скрещения рыцарского романа с народным сказочным эпосом и возникло произведение Каменева. Основные эпизоды «Громвала»: похищение красавицы злым волшебником, заключение ее в очарованном замке и освобождение влюбленным рыцарем с помощью доброй волшебницы — все это типические сюжеты волшебно-рыцарского романа и сказки. В частности, самое имя Громвал встречается в сказочных поэмах Хераскова («Владимир», «Бахариана»), а использованное Каменевым старинное казанское предание о крылатом змии Зиланте было изложено в «Русских сказках» В. Левшина (там же упоминается волшебница Добрада, фигурирующая в «Громвале»). Во время появления «Громвала» «богатырская» волшебно-сказочная повесть уже имела в русской поэзии многолетнюю и прочную традицию (впоследствии отразившуюся в «Руслане и Людмиле» Пушкина). Новое, что было внесено в эту традицию Каменевым, — «романтическая» трактовка темы и редкостный дактило-анапестический размер, сообщивший его повествованию «высокую» и для русской волшебно-сказочной поэзии XVIII в. необычную интонацию.

Только в 1815 г. при новой перепечатке (в «Собрании образцовых русских сочинений и переводов») «Громвал» был назван балладой. К тому времени текст его претерпел некоторые изменения, — и, между прочим, как раз под пером Жуковского. «Поправки», внесенные в каменевский текст Жуковским, сводились главным образом к модернизации языка «Громвала», к выправлению «грубых» реалистических слов и образов (рыкают, стервенея, застонал он подобно волу и т. п.) и к присвоению стихам Каменева условно-«балладного» колорита, что свидетельствует о позднейшем жанровом переосмыслении этого произведения.

Творчество Каменева представляет собой периферийное явление тех художественных тенденций, которые объединяли наиболее видных поэтов Вольного общества (при всем различии их индивидуальных путей). Из всех поэтов этого круга Каменев был наименее связан с радищевскими и просветительскими традициями. Его творческая практика служит своего рода границей, на которой идейно-художественный облик Вольного общества, как более или менее целостного объединения, окончательно утрачивает свои специфические черты.

Сноски

Сноски к стр. 198

¹ Весть, 1864, № 15, стр. 11.

² Труды Общества любителей российской словесности, ч. VII, 1817, стр. 104.

Сноски к стр. 199

¹ Весть, 1864, № 15, стр. 11.

Сноски к стр. 200

¹ Поэты-радищевцы. Под ред. Вл. Орлова. Л., 1935, стр. 338—339.

Сноски к стр. 201

¹ Поэты-радищевцы, стр. 111—112.

Сноски к стр. 202

¹ Поэты-радищевцы, стр. 130.

Сноски к стр. 203

¹ Северная пчела, 1857, № 125, стр. 587.

² Н. И. Греч. Записки о моей жизни. Л., 1930, стр. 263.

Сноски к стр. 204

¹ Вл. Орлов. Иван Пнин. (Сочинения Ивана Пнина, М., 1934, стр. 268).

Сноски к стр. 205

¹ «Ночь» (Периодическое издание, 1804, стр. 95—101).

Сноски к стр. 206

¹ Ср. речь Востокова «О просвещении человеческого рода» (1802) (Журнал Министерства народного просвещения, 1890, март, стр. 72—74).

² Очерк был напечатан дважды — в «Периодическом издании» (1804) и в альманахе «Талия» (1807), в первом случае с защитным подзаголовком: «Перевод с испанского».

Сноски к стр. 207

¹ Ответ Державину, который назвал человека в оде «Бог» рабом и червем («Я царь, я раб, я червь, я бог»).

Сноски к стр. 208

¹ Строки, выделенные разрядкой, были выброшены цензурой в печатном тексте оды.

Сноски к стр. 209

¹ Пропуск в источнике текста.

² Было напечатано в альманахе «Свиток муз», кн. II (1803, стр. 136).

Сноски к стр. 210

¹ «Ода достойным» была написана как только стало известно об убийстве Павла — утром 12 марта 1801 г.

² Периодическое издание, 1804, стр. 83—84

Сноски к стр. 212

¹ Русский перевод «Общественного договора» был все же запрещен.

Сноски к стр. 216

¹ Цитируется перевод французской статьи Кюхельбекера из «Conservateur impertial» (1817, № 77), появившийся в «Вестнике Европы» (1817, ч. XCV, стр. 156—157).

Сноски к стр. 217

¹ См.: Стихотворения Востокова. Под ред. Вл. Орлова, Л., 1935 (во вступительной статье и примечаниях).

Сноски к стр. 220

¹ Нужно думать, что в данном случае Бобров прежде всего имел в виду Радищева, высказавшегося против рифмы в «Путешествии» и писавшего белые стихи.

Сноски к стр. 222

¹ Сообщение племянницы Каменева — казанской поэтессы А. А. Фукс (Казанские губернские ведомости, 1844, № 2, Прибавления).

Сноски к стр. 223

¹ Исторический вестник, 1903, № 8, стр. 542.

Сноски к стр. 224

¹ «Периодическое издание», 1804, стр. XI и 8. — В строфе «Громвала» два первые стиха — дактили, а третий и четвертый — анапесты. Каменев вообще охотно применял белый стих и редкие размеры, между прочим, и «русский склад» (в поэме «Граф Глейхен»).