- 256 -

Эмин

Характер литературной деятельности Федора Александровича Эмина и выразившееся в ней мировоззрение определяют его как писателя, стоявшего вне круга русской дворянской культуры XVIII в. Частые замечания Эмина о том, что «купечество есть душа государства», нападки на дворянство сочетаются у него, однако, с безусловным признанием основ феодально-дворянского режима; в целом взгляды Эмина отражают настроения русской буржуазии XVIII в.. не только не являвшейся революционным классом наподобие буржуазии французской, но вполне примирившейся со своим местом в системе российской монархии и даже мечтавшей о расширении крепостного права в свою пользу.

Все попытки установить подлинную биографию Федора Эмина были безуспешны; он создал о себе столько легенд, так запутал вопрос о своем происхождении, что отличить выдумку от правды крайне затруднительно. Существуют, по крайней мере, четыре различные версии его биографии. Во всех этих версиях документирован только один пункт, а именно: в 1758 г. к русскому посланнику в Лондоне кн. А. М. Голицыну явился некий Магомет Емин, заявивший о своем желании принять греческо-русскую веру и вступить в русское подданство. Он был окрещен в домовой церкви посольства, а впоследствии, 11 октября 1761 г., ему был выдан паспорт, в котором значилось, что Магомет Емин рожден от российских родителей, приехал из Константинополя и по своему желанию направляется в Россию. Паспорт этот был приложен к просьбе Эмина о приеме его в службу, поданной им по приезде в Петербург в начале июня 1761 г.; в просьбе содержался очередной вариант его биографии.

Если полагаться на показания самого Эмина, то датой его рождения следует считать 1735 г. Национальное его происхождение загадочно: отец его не то венгерец, не то поляк, принявший магометанский закон во время своего пребывания в Турции, а может быть, оставшийся там католиком. Как и где рос и воспитывался Эмин, что он делал до перехода в русское подданство, установить невозможно. Несомненно, однако, что Эмин объездил страны Европы и Ближнего Востока, знал несколько языков и некоторое время находился на турецкой службе, по собственным его словам, в качестве янычара; сложив с себя это звание, он и явился в Лондоне к русскому посланнику.

Так или иначе, в 1761 г. Эмин поступает в Петербурге учителем в Сухопутный шляхетский кадетский корпус, оттуда переходит в Иностранную коллегию в качестве переводчика, а затем, с чином титулярного советника, определяется в кабинет императрицы. Служба, видимо, оставляла ему большие досуги, которые он целиком заполнял литературной работой. Эмин

- 257 -

быстро выучился русскому языку — весьма возможно, что он знал его и раньше, — и проявил себя изумительно плодовитым автором, успев опубликовать за девять лет свыше 25 книг — самостоятельных сочинений и переводов. Умер он 18 апреля 1770 г.

Энергичный и практический человек, Эмин превратил, создание литературных произведений в доходную статью. Он получал прибыль от своих книг, и одно это обстоятельство резко отделяет его от группы ведущих дворянских литераторов. Эмин работал на широкий читательский рынок и выпустил один за другим серию романов. В 1763 г., через два года после своего приезда в Россию, Эмин издал оригинальные романы: «Любовный вертоград, или непреоборимое постоянство Камбера и Арсены» (II изд. 1780), «Приключения Фемистокла» (II изд. 1781), «Непостоянная фортуна, или похождение Мирамонда» (в трех частях, II изд. 1784; III изд. 1792) и перевод с итальянского романа «Бесщастный Флоридор». В 1764 г. вышли романы «Награжденное постоянство, или приключения Лизарка и Сарманды» (II изд. 1788), «Горестная любовь маркиза де Толедо, перевод с гишпанского» и «Басни нравоучительные». С 1766 по 1769 г. Эмин издает четыре тома романа «Письма Ернеста и Доравры» (1766, II изд. 1792). и свои исторические работы: «Польская история», перевод французского сочинения Солиньяка (1766), и три части «Российской истории жизни всех древних от самого начала России государей» (1768—1769). Он принимает участие в сатирической журналистике 1769 г., издавая одновременно два журнала — еженедельную «Смесь» и ежемесячную «Адскую почту». Последняя книжка Эмина («Путь ко спасению») была издана в год его смерти.

Темпы литературной деятельности Эмина были поистине необычайны; правда, многое в его сочинениях является компиляцией. Он охотно пользовался доступными ему источниками, однако всегда подвергал заимствованное переработке.

Мировоззрение Эмина, носившее буржуазный характер, в то же время было ограничено уступками, которые делались им дворянской идеологии, и в этом смысле он типичен для своего века. Эмин порой остро ставил вопрос о назначении и ценности дворянства. «Кто полезнее обществу, — спрашивал он в журнале «Смесь», — простой ли мещанин, у которого работают около двухсот человек и, получая за то деньги, исправляют свои надобности, — или превосходительный Надмен, коего все достоинства в тем только состоят, что на своем веку застрелил 6 диких уток и затравил 120 зайцев?» Тем не менее, хотя Эмин был убежден в полезности существования такого «мещанина»-фабриканта, однако, он не заходит далеко в своей критике основ феодально-дворянского режима, и более того, — он признает эти основы незыблемыми. В этих условиях он ратует лишь за повышение удельного веса купечества, за предоставление ему бо́льших прав и привилегий. Утверждения о том, что «купечество есть душа государства и весьма оную хранить надлежит, чтобы тело не похудело» («Приключения Фемистокла»), восторженное описание положения купцов в Англии, где они составляют почтенное и влиятельное сословие («Письма Ернеста и Доравры») связаны у Эмина с защитой интересов торговли в России, о чем он подробно говорит в своем романе.

В то же время Эмин внимательно присматривается к состоянию крестьянства. Его высказывания противоречивы. Он соглашается с системой феодального неравенства и признает, что судьбу каждого человека определяют права, доставшиеся ему при рождении. С другой стороны, следует указать на несомненный демократизм социальных взглядов Эмина. Журналы

- 258 -

его «Адская почта» и «Смесь» принадлежат к числу наиболее смелых по тону и критическому материалу сатирических изданий XVIII в. Рассказывая в «Смеси» («Речь о существе простого народа») о том, как искусный анатом сравнивал головы крестьянина и аристократа, Эмин добавляет,, что анатом «через свой микроскоп увидел, что крестьянин умел мыслить основательно о многих полезных вещах. Но в знатной голове нашел весьма неосновательные размышления: требование чести без малейших заслуг, высокомерие, смешанное с подлостью, любовные мечтания, худое понятие о дружбе и пустую родословную. Наконец, уверил меня, что простой народ есть создание, одаренное разумом, хотя князья и бояре утверждают противное». Статья эта появилась раньше новиковского «Рецепта для господина Безрассуда» («Трутень», 1769), в котором ему рекомендовалось сравнивать боярские и крестьянские кости до тех пор, пока он не найдет по ним отличие между господином и крестьянином, — и превосходит этот «рецепт» своей резкостью.

В «Адской почте» Эмин говорит о том, что помещики вольны отнимать у дворовых все, в нарушение всех божеских и человеческих законов. Один из таких владельцев, отобрав у своего крестьянина наличные сбережения, не удовлетворился этим и «велел сечь его, чтоб ему родил деньги, и бил до тех пор его, пока он издыхать не начал. После лежал сей бедняк месяца с два, и, наконец, барин продал его другому. Все... учат малолетних своих детей десяти заповедям, а редко кто и последнюю наблюдает. Одних только ослов, которых здесь нет, не берут, а жену чужую и имение отнимать можно».

Эмин знает, что закон всегда будет на стороне крепостников и что крестьяне юридически и фактически бесправны. Он рассказывает характерный эпизод продажи крестьянина в рекруты вопреки указу, запрещавшему составление крепостей до окончания рекрутского набора. Подобная уловка крепостников разоблачена и Радищевым в одной из глав «Путешествия из Петербурга в Москву» («Городня»).

Сочувствие к угнетенному положению крестьянства заметно и в отдельных местах романов Эмина. Критикуя злоупотребления крепостным правом, Эмин, однако, не поднимается до протеста против его сущности, и намеченная им конкретная политика консервативна.

Журналы Эмина «Смесь» и «Адская почта», издававшиеся им в 1769 г., не целиком оригинальны: содержание многих статей он черпал из европейских, преимущественно французских, источников, приспособляя их к русским нравам. Замысел «Адской почты, или переписки хромоногого беса с кривым» явно тяготеет к Лесажу. Журнал имел успех, был переиздан в 1788 г. и, повидимому, оказал влияние на выбор Крыловым литературной формы для своего первого журнала «Почта духов» (1789), представляющего также переписку различных вымышленных существ, наблюдающих человеческую, точнее, русскую жизнь и легко находящих в ней объекты своей сатиры. Из журналистов 1769 г. Эмин более других связан с западноевропейскими изданиями и чаще обращается к переводному материалу; видимо, облегчение авторского труда и позволяло ему выпускать одновременно два журнала, не считая остальных его литературных трудов, приходящихся на это время.

Эмин принимает активное участие в развернувшейся между журналами 1769 г. полемике, поддерживая позиции новиковского «Трутня». Вместе с Новиковым он ведет кампанию против М. Чулкова с его журналом «И то и сё», против В. Лукина с его комедиями, в которых «очень много пустых

- 259 -

слов и в награждение сего излишества слишком мало толку», против В. Петрова, называя его сочинения «нескладными и наудачу писанными».

Эмин правильно уловил противоречивое отношение «Всякой всячины» к общественным «порокам» и «слабостям», и в ответ на увещания жить дружно, не ссорясь, не вводя в искушение подьячих, заявляет, что «бабушка» русских сатирических изданий в добрый час «намеряется исправлять пороки, а в блажной дает им послабление. Она говорит, что подьячих искушают и для того они берут взятки; а это так на правду походит, как то, что чорт искушает людей и велит им делать злое... для чего ей защищать подьячих? Знать, что они-то истинное ее поколение».

Эмин нападает на «Всякую всячину» за ее нетерпеливость к критике и за неожиданные начальственные окрики, срывавшиеся со страниц журнала по поводу особенно задевавших это официозное издание замечаний. Вступаясь в журнале «Смесь» за Новикова, объявленного «Всячиной» «неприятелем рода человеческого», Эмин доказывает, что в статьях «Трутня» «нет ни злонравия, ни невежества, а есть едкая соль».

Он защищает право журналистов на сатиру, ссылаясь на классических авторов и высмеивая ложное человеколюбие, не решающееся осуждать пороки.

Не затрагивая основ религии, Эмин делает мишенью своей сатиры нерадивых церковников. В «Адской почте» он дает сатирические сцены монастырского быта; порицая обжорство и пьянство монахов, Эмин изображает настоятеля, у которого «губы весь день не усыхают», так что он не владеет руками и ногами и должен просить слугу перекрестить его на ночь. В «Смеси» Эмин заявляет, что «ни в одном обществе нет столько беспорядков, как между попами», и возмущается их корыстолюбием.

В русской литературе 60-х годов XVIII в. Эмин выступил прежде всего как романист; он разрабатывал жанр, игнорировавшийся классической поэтикой, и явился первым крупным создателем романа на русской почве. Первым светским любовным романом в России был перевод Тредиаковского французской книжки Тальмана «Езда в остров любви». Линия эта не имела продолжения. Попрежнему среди читателей бытовала рукописная повесть, переделки авантюрных и рыцарских романов, о которых с пренебрежением отзывались представители «высокой» литературы, поэты классической школы, державшиеся мнения о пагубности увлечения романами. Тем важнее отметить, что Эмин выступает принципиальным защитником романа как жанра. Он утверждает, что «романы, изрядно сочиненные и разные нравоучения и описания разных земель с их нравами и политикой в себе содержащие, суть наиполезнейшие книги для молодого юношества к привлечению их к наукам. Молодые люди из связно-сплетенных романов основательнее познать могут состояние разных земель, нежели из краткой географии... Нравоучение и старым людям полезно... Роман всякого и чина и звания людям должен принесть удовольствие» («Непостоянная фортуна», ч. II).

В предисловии к роману «Непостоянная фортуна» Эмин говорит, что романы приносят пользу читателям, сообщая им в занимательной и легкой форме необходимые знания. Романы заменяют «Философические и физические сочинения, до чтения которых редко кто охоту имеет».

Эмин писал свои романы, ориентируясь на «всякого чина и звания людей»; книги его имели большой читательский успех и выходили повторными изданиями; с течением времени они все глубже уходили в толщу менее

- 260 -

культурных читателей. Об Эмине иронически вспоминает Пушкин, характеризуя героиню «Домика в Коломне».

В ней вкус был образованный. Она
Читала сочиненья Эмина.

О романе Эмина «Непостоянная фортуна, или похождение Мирамонда» говорит Карамзин в «Рыцаре нашего времени», упоминая его в числе романов, прочитанных Леоном, в которых «герои и героини, несмотря на многочисленные искушения рока, остаются добродетельными; все злодеи описываются самыми черными красками; первые, наконец, торжествуют, последние, наконец, как прах исчезают». Читая эти романы, Леон открыл для себя «новый свет»; «он увидел, как в магическом фонаре, множество чудных действий, приключений — игру судьбы, дотоле ему совсем неизвестную. Перед глазами его беспрестанно поднимался новый занавес: ландшафт за ландшафтом, группа за группою являлись взору».

Карамзин, в сущности, точно передает характер не только «Мирамонда», но и большинства романов Эмина и к его словам остается добавить немногое. Действительно, бури, кораблекрушения, нападения морских разбойников, путешествия по восточным странам, любовные сцены, разлуки, неожиданные встречи — все эти элементы авантюрных романов используются Эминым в его произведениях; зачастую они переходят в них в качестве готовых шаблонов из западноевропейской беллетристики. Бьет в глаза пестрый калейдоскоп географических названий; действие молниеносно переносится из одной страны в другую, причем страны эти лишь называются, без сколько-нибудь серьезных попыток дать представление о них читателю. Так, в «Непостоянной фортуне» герои перебрасываются из Турции в Англию, Марокко, Египет, Венецию, Германию, Францию и т. д. Особенно любит Эмин восточный колорит; эту черту его высмеял Чулков в «Плачевном падении стихотворцев».

Нет необходимости искать образец, которому подражает Эмин, — настолько распространенными были положения, эпизоды и коллизии, включенные в его романы «Непостоянная фортуна, или похождение Мирамонда», «Награжденное постоянство» и др.

Эмин охотно предоставляет в своих произведениях место политическим рассуждениям, диалектическим наставлениям и советам; главную роль играют они в романе «Приключения Фемистокла». Беседы двух путешественников, Фемистокла и его сына Неокла, составляют содержание романа; беседы эти построены по схеме разговоров Ментора и Телемака в романеФенелона «Телемак». По своей политической сути «Телемак» имел характер наставления правителям, показывая через образцы различных государственных систем непригодность деспотических форм правления и развивая учение о просвещенной монархии. Эти черты сглажены в романе Эмина, примечательно отражающем неустойчивость и двойственность социальных устремлений автора.

Эмин осуждает дворянскую спесь, подтверждает свою известную фразу о том, что «купечество есть душа государства», с сочувствием говорит о стране, где нет дворянства и главенствуют хлебопашцы, и в то же время приходит к выводу, что, кроме «порядочного хлебопашества», нужно и «изрядное правление» и что «один благоразумный министр столько может принести пользы отечеству, сколько несколько тысяч крестьян». Фемистокл настаивает на безусловном подчинении граждан правительственной власти; мятеж при этом условии — «ничто иное есть, как тяжкое разума

- 261 -

изнеможение». Эмин с насмешкой говорит о тяге крестьян к просвещению как об одной из причин падения земледелия.

Не обладая сколько-нибудь глубоким и последовательным философским мировоззрением, Эмин доводил до крайности неверно истолкованную им философию Руссо, отрицая вообще значение науки и ценность знания. Ограниченный кругозор крестьянина представляется ему лучшей гарантией счастливой жизни.

Резкие колебания от примитивного механистического взгляда на душевную жизнь человека до утверждения, что «бог есть всё», до богословских размышлений в религиозной книжке «Путь к спасению» свидетельствуют о неустойчивости, невыработанности философского мышления Эмина.

В связи с романами Эмина должна быть рассмотрена и его «Российская история жизни всех древних от самого начала России государей» (1767—1769), обратившая внимание современников цепью исторических неточностей и прямых выдумок. Имея перед собой опыт Ломоносова и ощущая актуальность задания, Эмин отнесся, однако, к написанию истории как к созданию очередного своего романа. Оставив в стороне русские летописи и внимательное изучение трудов Татищева и Ломоносова, он заимствовал факты и освещение их преимущественно из иностранных источников, не указывая последних. Общая концепция его монархическая, верноподданническая.

Первые сведения о славянах Эмин приписывает античным историкам Плинию, Тациту, Плутарху, Иосифу Флавию, у которых имени славян не встречается вовсе; ложные ссылки на показания историков довершаются выдумыванием авторов, например, Диодора, ссылки на никому из ученых не известные летописи («Брунакова древняя литовская летопись», якобы изданная в 1630 г.). Неправильно прочтя указание никоновской летописи о «друзем князе», Эмин истолковал его как имя Друза, болгарского князя. Он изображает Аскольда государем Южной России задолго до появления Рюрика, путает задунайских и волжских болгар, касогов (черкесов) считает казаками, населяет татарами побережье Черного моря в половине XII в. и т. д. Исторические анахронизмы, путаница географических имен и понятий дополняют представление о научной ценности «Истории» Эмина, вызвавшей сатирический стишок Чулкова в его журнале «И то и сё»:

Кто цифров не учил, но летописи строит
И Волгою брега Санктпетербургски моет, —
Дурак.
Кто взялся написать историю без смысла
И ставит тут Неву, где протекает Висла, —
Дурак.

При всем том «История» Эмина давала читателю связный беллетризованный рассказ о первых событиях русской истории (доведенный до 1231 г.), рисовала фигуры царей и полководцев, изображая их героями; автор вкладывал им в уста вымышленные речи, стараясь представить, что именно могли они говорить в том или ином случае. Всех исторических героев Эмин заставляет разговаривать языком 60-х годов XVIII в., каким он владел сам, не делая попытки воспроизвести старинную русскую речь. Вот как он передает речь княгини Ольги: «Ольга, паки взошед на могилу своего супруга, прослезилась, сии промолвила слова: «Прими, любезный супруг, сию жертву и не думай, что она последняя. Сколько сил моих будет, не премину стараться о конечном убийц твоих разорении». Принцип ясен и приходится отметить, что он по существу не отличается от карамзинской манеры воспроизведения речи исторических персонажей. «Ольга с ласкою

- 262 -

ответствовала: «Мне приятна речь ваша. Уже не могу воскресить супруга. Завтра окажу вам всю должную честь. Теперь возвратитесь в ладию свою, и когда мои люди придут за вами, велите нести себя на руках» («История государства российского», т. I). Карамзин переводит летописный рассказ языком «Бедной Лизы»; Эмин выдумывает текст обещания Ольги — здесь резкая грань между ними в отношении к источникам. Но стремление приблизить историю к современному читателю, составляющее заслугу Карамзина, было свойственно и Эмину.

Роман Эмина «Письма Ернеста и Доравры» (4 части, 1766) представляет собой одно из наиболее ранних проявлений сентиментализма на русской почве, задолго предупредившее его расцвет в 90-е годы. Бесспорное влияние «Новой Элоизы» Руссо на этот роман не дает все же права считать его переводом или простым подражанием французскому образцу; в трактовке темы, в ее наполнении Эмин проявил некоторую самостоятельность. Новинкой в России был самый вид романа в письмах, возникший на Западе как новый сентиментальный жанр, позволявший изображать переживания и мысли человека, раскрывать его внутренний мир. В центре повествования Эмина находятся «обыкновенные», рядовые люди с их чувствами и думами, взятые автором в моменты сложных психологических коллизий. Жизнь этих людей и хочет изобразить Эмин, заявляя в предисловии, что он не смел придать своему роману благополучный конец и соединить Ернеста с Дораврой, потому что «такой конец судьбе не понравится», а он был «принужден написать книгу по ее вкусу».

Для читателя, не знакомого с иностранными языками и не знавшего, например, Руссо (первый перевод «Новой Элоизы» вышел в 1769 г.), — а именно для такого «массового» читателя писал Эмин, — в его романе открывался новый мир простых человеческих отношений, житейских случайностей и понятных чувств. В романе рассказывалось о том, как Ернест, человек небогатый, незнатный, полюбил Доравру, дочь знатных родителей, отделенную от него сословной стеной. Ернест, нерешительный и колеблющийся меланхолик, не осмеливается открыть свое чувство, он боится оскорбить добродетель Доравры и готов удалиться от нее в «дикую пещеру». Доравра признается ему в любви и вызывает этим его восторженные излияния. Пусть они еще неуклюжи по языку и не очень далеко уходят от любовных объяснений в старых русских рукописных повестях, тем не менее появление их в романе Эмина означало новый шаг в развитии русской прозы; любовная тема и связанные с нею психологические переживания до сих пор разрабатывались лишь в лирике Сумарокова и в трагедии. «Прекрасная Доравра, естество пречистое», «приятностей собор», «бытие совершенное», — восклицает Ернест и так изображает свои ощущения после первого поцелуя: «Ах! из уст твоих я высосал сей сладкий яд, от которого вся моя воскипела кровь». Ернест весь во власти своих чувств, только они занимают его внимание, он следит за оттенками своих настроений и анализирует их. «Нет большего наслаждения, как иметь весьма чувствительную душу. Когда человек не имеет чувства, то счастья в природе нет». Этот тезис, выдвинутый в романе Эмина, является в то же время краеугольным камнем сентиментального отношения к действительности. В природе Ернест ищет отклика на свои переживания, и если под пером Эмина «сельская натура» не обладает еще теми прелестями, которые открыл в ней Карамзин, это не меняет существа дела.

Внимательное сопоставление романа Эмина с «Новой Элоизой» Руссо показывает наличие совпадений вплоть до деталей. Однако Эмин далеко

- 263 -

не во всем следует за Руссо. Ему чужда новая мораль французского писателя, и он снимает сущность конфликта, намеченного в «Новой Элоиэе». Мотив социального неравенства героя и героини, составляющий основу романа Руссо и обусловивший его выдающееся прогрессивное значение, в «Письмах Ернеста и Доравры» не играет роли. Наметив разницу в социальном положении своих героев в начале произведения, Эмин причину их разлуки переносит во-вне: соединению любовников мешает вернувшаяся жена Ернеста, а не сословные предрассудки, играющие решающую роль в сюжете романа Руссо. Эмин отказался от социально острого решения темы, предложенного Руссо, и не отошел от традиционного для классицизма конфликта между любовью и долгом, построив по его оси отношения героев.

Типичная классическая схема освежается лишь допущением чувства, не изгоняемого теперь беспощадно и способного ужиться рядом с «должностью». Идея эта непосредственно раскрыта Эминым в одном из писем Доравры к Ернесту: «Когда судьба нас с тобою навеки разделила, то люби свою жену, — сие твоя тебе велит должность, но и меня не забудь, несчастную... Люби жену свою так, как тебе позволяет право закона; а меня люби как тебе повелевает добродетель и сердца своего склонность». В последней части этой формулы обозначено то новое отношение к чувству, которое прокламировалось сентиментализмом Руссо; в первой содержится традиционное для классицизма утверждение примата разума, долга, закона. Эмин не решился в этом столкновении передать победу чувству; вот почему так велико значение Карамзина, окончательно порвавшего нити связей с классицизмом и открывшего просторную дорогу свободному чувству. Герои Эмина — еще под властью литературных образцов классической трагедии, им они желают подражать, хотя и мечтают о любви, но о такой, которая «имеет награду в себе самой».

Подобно героиням классических трагедий, Доравра не может нарушить родительской воли, и подобно сумароковской Ильмене, она выходит замуж, оставаясь верной долгу и велениям разума.

Если, с одной стороны, в концепции Эмина многое идет от классического трагедийного конфликта, то, с другой, он явственно предуказывает лейтмотив карамзинской прозы — собеседование человеческой души с великой натурой, причем бросается в глаза даже сходство выражений: «Иду в загородные рощи, чтобы лесам сообщить мою печаль, ненавидя людей за то, что они того роду, что и я, — и что меж сим несчастным родом меня злополучнее нет! Но и рощи меня не веселят, — осень иссушила их живность и зеленость... Бросаюсь на землю, хладеть начинающую, и зрю, что трава, на ней растущая, легла и пожелтела» и т. д. В родственных Карамзину тонах даны у Эмина и описания приятностей сельской жизни, имеющей в глазах его героев большие преимущества перед жизнью городской.

В то же время в романе «Письма Ернеста и Доравры» достаточно заметен социально-нравоучительный элемент. Эмин вводит обширные рассуждения героев на темы любви, «должности», воспитания, религии, свободы воли, включает и ряд высказываний на политические темы. Рассуждения Эмина о Франции и об Англии, хотя и не носившие подчас оригинального характера и почерпнутые из различных источников, имели то значение, что приобщали русского читателя к знакомству с общественным укладом и нравами европейских народов. Настоящие путешествия и описания их появятся позже; письма о Франции Фонвизина (1777—1778) не были изданы в XVIII в.; только «Письма русского путешественника» Карамзина (1791—1802) по-настоящему познакомили русских людей с жизнью Запада. За

- 264 -

Эминым остается только инициатива одной из первых попыток представить современникам взгляд на состояние европейских стран в беллетристическом произведении.

Ернест осуждает французов, которых, по его мнению, даже трудно назвать людьми, до того они переменчивы, ветрены, легкомысленны; «опорачивание есть вкус, властвующий французами, так. как рассудок без заключения есть свойственное оному народу преимущество». Зато с восторгом он описывает Англию, где больше всего ему бросилось в глаза блестящее положение купечества. Купцов в России, говорит Ернест, «я всех почитал за мужиков и стыдился почти с ними говорить без нужды»; но в Англии «знатные господа у них купечествуют и много есть в Англии купцов, из знатнейших происходящих фамилий. Через купечество Англия сделалась вольною землею; купечество взаимно увеличило славу их государей...» Восхваляя английское купечество, Эмин сожалеет о слабости положения купцов в России и предлагает ряд мер для его упрочения. Затрагивает он в этом романе и вопрос о крепостном праве. Гуманным отношением к крестьянам отмечены некоторые пассажи в «Письмах Ернеста и Доравры».

Таким образом, несомненной представляется выдающаяся роль, сыгранная Эминым в подготовке русского сентиментализма. Школьно-распространенное утверждение о том, что сентиментализм в России начинается с Карамзина, почерпнувшего его у западноевропейских писателей, должно быть основательно пересмотрено. Сентиментальная поэзия и драма зачинались в России задолго до Карамзина в творчестве Хераскова, Львова, Муравьева; сентиментальный роман и повесть имеют своим предшественником Эмина. Разумеется, в своем творчестве Эмин связан с западноевропейской литературой и учитывает ее опыт, но, во-первых, неверно было бы требовать от него отказа от связей с мировой литературой; во-вторых, речь идет не о простом подражании или заимствовании, а о творческом усвоении и переработке созвучных и близких нашему автору мотивов; в-третьих, стало быть, при анализе русского сентиментализма, как он сложился в творчестве Карамзина, необходимо опираться уже и на русскую его традицию, существовавшую в продолжение двух или даже трех десятилетий, что при сжатости и напряжении русского литературного процесса XVIII в. является сроком немалым.