325

Максим Грек

Проникновение к нам в XVI в. европейской культуры шло несколькими путями. Один из них иллюстрирует биография Максима Грека, пришельца, ставшего московским старожилом почти на 40 лет.

Занесенный в Россию случаем, Максим Грек пробыл в ней половину своей жизни, наблюдал ее и, как для матери, трудился для нее. Это был человек большого темперамента, талантливый и европейски образованный, обладавший навыками писателя-публициста. Будучи не только наблюдателем русского общества, но и участником в его идеологической борьбе, Максим дал яркое ее изображение, и это тем более важно, что на глазах Максима Московское государство сложилось в феодальную монархию.

326

Биографические сведения о Максиме до прибытия его в Москву довольно скудны. «Максимово Греково рождение от града Арты, отца Мануила и Ирины, христиан греков философов», — говорит его современник, а другой прибавляет: «сей убо Максим сын воеводский был». Рождение Максима относят к началу последней четверти XV в. С целью учения он провел юность свою в Италии, где в то время было много представителей греческой образованности. В эту страну, греческие колонисты которой уже с начала XIV в. возбуждали в итальянцах любовь к эллинизму, греческие ученые начали усиленно переселяться еще до взятия Константинополя турками, не говоря уже о времени после этого события.

Максим Грек. Миниатюра XVI в.

В Италии Максим Грек учился у знаменитых педагогов эпохи Возрождения, большею частью греков. Жил он в Венеции, которая стала для греков «вторым Константинополем», в Падуе, Флоренции, Ферраре, Милане. Во время своего пребывания в Венеции Максим изучал философию у знаменитого гуманиста Иоанна Ласкариса и «часто хаживал книжным делом» к Альдо Мануччи, при типографии которого состояло целое общество ученых. В итальянской школе Максим Грек усвоил предпочтение Платона Аристотелю, философские принципы которых давно уже легли в основание богословских споров Византии.

Возрождение античных идей, сменившее католическое миропонимание, было оценено Максимом с темной его стороны; по словам Максима, итальянцы были столь «всяким нечестием исполнены, иже и идолам воистину капище воздвигнули бы издавна, аще не бы удержал их запрещаемый папою страх». Отказавшись от религиозных воззрений средневековья, итальянцы искали опору нового миропонимания в астрологии, в вере, что все в мире управляется движением и влиянием звезд. Максим признавался, что он и сам много занимался астрологией и что, если бы бог замедлил озарить своим светом мысль его, он давно бы погиб с учителями нечестия.

Оппозиция Возрождения клерикализму, как известно, вызывала протест аскетизма. Флорентинец Иероним Савонарола (ум. 1498) выступил пламенным проповедником покаяния, не щадя в своих обличениях даже папы (Александра VI Борджиа), который, по словам Максима, «неправдованием и злобою превзыде всякого законопреступника». Савонаролу и двух его учеников Максим видел сам и много раз слушал их проповедь.

327

О них он писал с уважением и печалью в своей «Повести страшной и достопамятной о совершенном иноческом жительстве», приводил отрывки из поучений Савонаролы, описывал суд над ним и казнь. Есть возможность сопоставить «Исповедание веры» Максима Грека с оправдательным сочинением Савонаролы «Il trionfo del croce» (напеч. в 1497 г.) и опереться на сходство тем в писаниях того и другого автора, чтобы установить и литературное влияние Савонаролы на Максима Грека.

Затем Максим отправился на Афон, постригся в греческом Ватопедском монастыре и прожил там лет десять, пополнив свое богословское образование.

В 1518 г. Максим Грек был приглашен в Москву для перевода с греческого Толковой псалтири и немедленно приступил к работе.

Так как он не знал по-русски, то ему были даны два посольских толмача: Дмитрий Герасимов, известный переводами с латинского и немецкого, и Власий, его новгородский сотрудник. Максим переводил для них по-латыни, а они — с латинского на славянский.

Псалтирь с толкованиями 15 авторов, содержавшую тысячи полторы листов, Максим перевел в год и пять месяцев, «ниже дыхати имея праздность». Витийственное послание к великому князю Василию, поставленное при переводе, как предисловие, Максим оканчивает таким политическим пожеланием: «О, если бы и нам [т. е. грекам] когда-либо освободиться через тебя [т. е. великого князя московского] от порабощения нечестивым и получить свое царство».

Несмотря на то, что в 1519 г. Максим выполнил все, за чем был вызван в Россию, и сверх того перевел, по просьбе митрополита, толкования на часть Деяний апостольских, великий князь не отпустил его, а поручил ему исправление богослужебных книг, и он исправил Триодь Цветную, Часослов, Псалтирь, Евангелие и Апостол.

Сам Максим понимал, что исправление «святых» книг — дело во всех отношениях трудное. Ему приходилось исправлять «непохвальные ошибки», из которых одни вошли «от недоумения или нерадения, или от забвения древних приснопамятных переводчиков, а другие от большого невежества и небрежности перепищиков». Но тяжелее всего и опаснее было возмущение русских, видевших преступление против своей святыни в одной решимости неизвестного грека исправлять ее традиционное выражение.

Напрасно Максим писал рассуждения, долженствовавшие убедить русских, что он как грек, да еще ученый, лучше других понимал ошибки перевода святых книг с греческого; русские не доверяли ему, усвоив мысль, что православие греческое исказилось после того, как Византия склонялась к религиозной унии с латинянами и порабощена неверными турками. Максим считал себя «изначала доброхотным богомольцем и служебником благоверной державе рустей», горячо отвечал на запросы тогдашней русской жизни, но чужому в ней человеку трудно было выйти из лабиринта этих запросов целым и невредимым, и Максим постепенно был приведен к падению, «на пути в бедех многих».

Когда Максим прибыл на Русь, на него, как на человека образованного, умного и горячего, сейчас же обратили внимание недовольные русской действительностью феодальные борцы с абсолютизмом, уже уставшие в этой борьбе: родовитый инок Вассиан Косой, из князей Патрикеевых, и боярский сын Иван Никитич Берсень-Беклемишев.

Не без влияния Вассиана, Максим избрал темой для своих обличительных сочинений вотчиновладение русских общежительных монастырей. Примечательную особенность начатой Максимом полемики против вотчинного

328

быта русских монастырей составляет сочувственное указание на пример католического монашеского ордена картезианцев. «В них, — пишет Максим, — нет ничего своего, а все общее. Они любят нестяжательность как величайший духовный подвиг, и питаются милостынею, которую собирают по городу двое из братьев по очереди... Тамошние монахи строго соблюдают заповеди христовы, так что нам нелишне подражать их нестяжательной, тихой и беспечальной жизни, чтобы не остаться у них назади».

Можно себе представить, какое впечатление должны были произвести эти слова: подражать латинянам, тогда как православное русское монашество владело селами, по примеру великих «угодников божиих». Никакие оговорки не могли оградить пришельца от обвинения в ереси, в хулах на святых отцов русского монашества, тем более что Максим заключил свою обличительную речь такими словами: «божественный рай не принимает внутрь себя лихоимцев и бесчеловечных, собирающих себе сокровища на земле, питающихся ежегодными истязаниями ростов [т. е. процентов на ссуды] с нищих и убогих».

Бояре-обличители подняли в Максиме еще один, обоюдоострый для него вопрос. Оппозиционное боярство было горячим противником автокефальности русской церкви: ее независимость от царьградского патриарха открывала туземной светской власти путь к вмешательству в церковные дела. Бояре боялись именно той покорности русского монашества власти государя, к которой стремился Василий III. Как грек Максим, конечно, стал на сторону оппозиции и написал сочинение, сущность которого явствует из его заглавия «Сказание к отрицающимся на поставлении и кленущимся своим рукописанием русскому митрополиту и всему священному собору, еже не принимати поставления на митрополию и на владычество [епископство] от римского папы латинския веры и от цареградского патриарха, аки во области безбожных турок поганого царя, и поставленного от них не приимати». В связи с этим стоит и другое «сказание» Максима, протестующее против утвердившегося на Руси мнения, что «в нынешние времена прилично будет назвать и признать Иерусалимом царствующий в православной России великий и именитый град Москву, так как древний Иерусалим стал уже непотребным, потому что в течение многих лет находится во власти сарацин».

Так писал неосторожный Грек, задевая все время разные чувствительные стороны русской жизни и радуя этим представителей боярской оппозиции, которые то и дело приходили в его келью и изливали там душу. При митрополите Варлааме все сходило с рук, но вот в начале 1522 г. митрополию занял Даниил, игумен Иосифо-Волоколамского монастыря, и дни свободы для Максима были сочтены.

В начале 1525 г. Максим был взят под стражу. Собрали собор из митрополита и епископов, начались многочисленные заседания. Максим был обвинен в ереси, в дерзостных речах об отношениях русских к патриарху константинопольскому, в речах и преступлениях политических.

Ересь состояла в том, что Максим, еще не зная хорошо русского языка, допустил в службе Цветной Триоди грамматические поправки (действительно искажавшие текст), да еще упорствовал на соборе в своей правоте. Донесли, что великого князя Максим называл гонителем и мучителем и будто бы даже волхвовал против него. Затем Максим обвинялся в речах и поступках, связанных, в порицание и вред России, с интересами его порабощенной родины. Идея освобождения Греции от турецкого ига при помощи России была распространена и до прибытия Максима в Москву среди греков, пришедших сюда с матерью Василия III, греческою

329

царевною Софьею (1472). Эти политики мечтали поднять на греческих гонителей такого могущественного врага, как Василий III, вопреки намерению последнего добиться турецкой дружбы, чтобы охранить Россию от нашествий, подобных случившемуся в 1521 г., турецкого ленника Крым-Гирея. Вот наиболее вероятное объяснение обвинений, предъявленных на соборе 1525 г. Максиму, и постановления о ссылке его в Волоколамский монастырь, где его морили стужею, угаром и голодом.

В 1531 г. Максима снова судили вместе с Вассианом Патрикеевым, взгляды которого на владение монастырей вотчинами Максим Грек разделял. Теперь его сослали в тверской Отрочь монастырь, где Максим провел 20 лет.

С самого начала пребывания в тверском монастыре он снова стал писать против стяжательности монастырей. Наиболее ярким из этих обличений является «Стязание о известном иноческом жительстве, лица же стязающихся — Филоктимон да Актимон, сиречь любостяжательный и нестяжательный». Доводы Максима здесь, в сущности, те же, что Вассиана, но он ввел специально греческий мотив: монах должен жить сбором милостыни. Изложение Максима стройное, блестящее, полное язвительного остроумия. Любостяжательный, в заключение прений, говорит нестяжательному: «ведь земли и села не наши, а монастырские, и мы справедливо называемся нестяжательными, так как никто из нас не имеет ничего своего, но все у нас общее всем». На это нестяжатель отвечает: «говоришь ты мне нечто смешное; это нисколько не отличается от того, как если многие живут с одной блудницей и, в случае укоров, каждый из многих говорил бы: я вовсе не грешу, ибо она есть одинаково общее достояние всех; или — подобно это тому, как если бы кто вышел на разбой в шайке разбойников, а потом схваченный стал бы говорить на пытке: я совершенно невинен, все награбленное осталось у других, а я ничего не взял».

В других своих обличениях стяжательного монашества Максим рисует красочными чертами тяжелое положение монастырских крестьян. Он говорит о бедных крестьянах, беспрестанно томимых «лихвами губительными», притесняемых налогами и «богомерзким резоимством». Требуя процентов за ссуды, монахи бичуют крестьян: «бичи их истязуют за лютых сребра резоиманий», а кто не может отдать, тех лишают свободы, записывают в рабство или, отняв все имущество у должников, выгоняют их из своих сел с женами и детьми. В другом «слове» еще выразительнее: «Ныне же истязуеши с силою и расхищаеши худыя его [крестьянина] стяжаньица и его самого, — оле бесчеловечия! — или изгониши вкупе с женой и детьми далече от сел твоих [с] руками тощими, или поработиши его вечным порабощением».

Возгордившись «властью сел», монахи, смотря на крестьян, как на рабов, «уморяют» их всевозможными монастырскими работами внутри и вне монастыря, «частыми тягостьми трудов всяческих» и. «аще негде прегрешат», заключают в оковы железные. Забывшее свои обеты монашество думает только об увеличении своих богатств, о новых стяжаниях, о стадах скота, между тем, как трудящиеся на него крестьяне «в скудости и нищете всегда пребывают», терпят ужасные лишения, «ниже ржаного хлеба чиста ядуще, многажды же и без соли от последние нищеты».

Высокими податями, тяжелым обязательным трудом, лихвенными процентами за ссуды и, наконец, полным порабощением крестьян не исчерпываются все виды монашеского гнета. Максим Грек говорит еще о двух формах угнетения: о присвоении монахами земельной собственности крестьян и соседей с помощью судебных тяжб и о монастырской спекуляции

330

хлебом; монахи делают огромные запасы хлеба и продуктов, хранят их, не выпуская на рынок, а затем во время голода продают по дорогой цене.

Нищете и страданиям порабощаемых «селян» Максим Грек противопоставляет роскошь и праздность монахов, то сравнивая их с трутнями, то говоря, что они обильно насыщаются потом подвластных им крестьян. Забыв о неимущих, погибающих от голода и стужи, они веселятся, тепло кутаются в роскошные соболя, «пресладко» едят каждый день, окруженные множеством рабов и слуг. Такова в особенности жизнь монахов, достигших игуменского или епископского сана: они одеваются в шелк, носят золотые и серебряные украшения. Этот сан достигается честолюбивыми монахами неправдою, путем взяток, угодничества и заискиваний перед светскими властями. С негодованием Максим Грек изображает монаха-феодала, окруженного воинственной свитой, которая топчет народ при торжественных владычных выездах и хватает и убивает единоверцев в случае их неповиновения власти.

До 1525 г., кроме сочинений, направленных против вотчиновладения монастырей и в защиту константинопольского патриарха и православия греков, Максим выступал в Москве против тех сторон западного влияния, которые тревожили его еще в Италии и на Афоне. Максим Грек написал обширный трактат Карпову, три послания Николаю «Немчину» или «Герману», а после смерти Николая (1523 или 1524 г.) еще одно обличительное слово. В этих обличениях своих Максим ратовал против трех-четырех «ересей» у латинян, препятствовавших соединению церквей. С особой горячностью и тщательностью Максим писал против астрологии, к которой «несытно прилеплялся» Николай Немчин, соблазнивший даже какого-то «инока, бывшего во игуменех». Об астрологии Максим писал еще многим (именные обращения не сохранились). Возмущенный астрологической «религией» еще в Италии, Максим, вероятно, видел отражение ее и в России, где астрологические сочинения Запада уже столь были распространены, между прочим, под влиянием «жидовствующих», что стали заноситься в перечень отреченных книг (например, альманахи). Известно, что Николай Немчин предсказывал Мисюрю, на основании немецкого альманаха, будто в 1524 г. случится всем странам и царствам, и обычаям, и животным «пременение» и всемирный потоп от известного положения планет. Максим Грек написал по этому поводу обширнейшее слово на «альманака», в котором сознается, что сам едва не «погиб» в Италии, увлеченный астрологией. Когда Николай умер, Максим Грек написал на него эпиграмму, начинающуюся словами: «Кончину мира поспешил ты, Николай, предвозвестить, повинуясь звездам; внезапное же прекращение своей жизни не возмог ты ни предсказать, ни предузнать...»

К периоду до 1525 г. относится также и Послание Максима, в котором он предостерегает князя Георгия Ивановича Токмакова от увлечения книгой Люцидариус. В 1532 г. Максим начал составлять сборник своих сочинений. Освобожденный уже в царствование Грозного, Максим Грек написал свои последние литературные труды в иной общественно-политической обстановке.