- 114 -

Новгородская летопись XIII—XIV вв.

В середине XII в. определяется стиль новгородского летописания в своде Германа Вояты. Круг интересов летописца XII в. довольно определенен: это внутренние события городской жизни, постройки церквей, уличные события не слишком большого исторического значения, явления природы, дороговизна, пожары, известия о состоянии хлебов, о покосах сена, об унесенных разливом Волхова дровах, о слышанном летописцем зимой, «в истъбе седяще», громе и т. д. Германом Воятой был найден стиль новгородского летописания, типичный для XII в. и в значительной мере еще чувствующийся в летописных записях XIII—XIV вв., особенно в тех из погодных статей, которые касаются описания пожаров, голода, моровых поветрий и погоды. Так, например, говоря о голоде, летописец XIII в. попрежнему, как и в XII в., определяет силу его количеством трупов, количество же трупов — по невыносимому смраду, от которого нельзя было пройти «ни по гребли, ни по торгу»; попрежнему летописец

- 115 -

сопровождает свое описание трафаретными нравоучительными отступлениями и восклицаниями. Наконец, в силе же остается и самый тип погодной статьи, выработанный в своде Вояты: лаконичный, скупой, в значительной мере зависящий от юридической деловой речи, скорее реестр событий, чем связный рассказ.

Начало XIII в. производит тем не менее существенный перелом в новгородском летописании. К XIII в. значительно расширяется обычная тематика летописных записей. Летописца начинают интересовать события вне стен его родного города. Появляется понятие Русской земли, до того почти отсутствовавшее в новгородской летописи. Этот интерес новгородского летописания к общерусским событиям впервые возникает в связи с политикой новгородского князя Мстислава Удалого, вовлекшего Новгород в дела северо-восточных княжеств. Последующая зависимость Новгорода от северо-восточных княжеств окончательно прикрепляет внимание летописца к общерусским событиям.

С начала XIII в. Новгородская летопись следит за действиями немцев и татар, а затем и шведов. Сами годовые летописные статьи становятся пространнее, шире описываются в них события городской жизни: борьба классов, вечевые раздоры, отъезды и приглашения князей. Летопись приобретает ту широту письма и обширную осведомленность, которая позволила позднее использовать новгородское летописание при составлении общерусских сводов.

К 30-м годам XIV в. относится составление Синодального списка Новгородской I летописи — одной из наиболее древних и ценных русских летописей. Оригинал Синодального списка составлен около 1330 г. на основании летописи церкви Якова в Неревском конце (над которой в XII в. работал Герман Воята, а в середине XIII в. — пономарь той же церкви Тимофей1) и владычней летописи, т. е. летописи, ведшейся при дворе новгородского архиепископа (летопись эта уже в XII в. частично была использована в летописи церкви Якова Германом Воятой). Присутствие двух новгородских источников сказывается во многих местах летописи, дублирующей те или иные известия местного характера. Третьим источником оригинала Синодального списка была какая-то северовосточная летопись. Отсюда попали известия: 1217 г. — о рязанских событиях, 1225 г. — о Калкской битве, 1236 г. — о нашествии Батыя и т. д. Впрочем, вопрос о появлении в Новгородской I летописи общерусских известий, сходных с аналогичными известиями Лаврентьевской летописи, окончательно еще не разрешен.

Однако самый факт этого обмена летописными известиями с другими областями отчетливо показывает, насколько сложным было летописание, требовавшее для своего осуществления сложного литературного общения.

Характерной особенностью Новгородской летописи XIII—XIV вв. является современность записей. От этого Новгородская летопись так не похожа на южное летописание, в котором литературное умение летописца сказывается в постепенном развитии событий и в обильном пользовании литературными источниками. В новгородском летописании редки своды; погодные записи ведутся в нем почти непрерывно, под свежим впечатлением событий. Новгородская летопись иной раз близка по характеру

- 116 -

к дневнику. Описывая голод 1230 г., летописец восклицает: «на улици скърбь друг с другом, дома тоска, зряще детий, плачюще хлеба и другая умирающа». Во многих случаях новгородский летописец с такой непосредственностью передает события и сопровождает их такими бытовыми деталями, что мы без труда узнаем в нем если не их участника, то во всяком случае очевидца. Описав, например, разрушение Волховского моста льдом, внесенным в Волхов из Ильменя южным ветром, летописец так определяет время этого происшествия: «только успел посадник перейти со всем вецем на торговую сторону»; или, описав землетрясение, прибавляет: «трясеся земля... в обед, а инии уже бяху отъобедали».

Новгородский летописец многого не договаривает, пишет как бы для памяти того, кто был сам участником или свидетелем событий. Большинство записей начинается с определения происшедшего: «бысть мятежь», или «сотворися проторжь» или «ходили люди молодые на Волгу», и т. д. Дальнейшие несколько строк детализируют это общее объявление о случившемся, и на этом обычно известие заканчивается: «В лето 6795. Бысть мятежь велик в Новегороде на Смена Михайловича: вста на него всь Новъгород, без исправы, поидоша на него изо всех концев, яко сильная рать, всякый в оружии, силою великою; жалостьно видение! и тако поидоша на двор его, взяша всь дом его с шюмом. Симеон прибежа к владыце, и владыка провади в святую Софею; и тако ублюде бог, и заутра снидошася в любовь». В этой характерной для новгородской летописи записи не разъяснено, кто был Симеон Михайлович, почему на него «без исправы» отправился весь Новгород, и что было причиной быстрого примирения с ним новгородцев. Летописец не пишет об этом, как о вещах само собой разумеющихся и, может быть, недостойных упоминания. Это молчание летописца усугубляется еще тем скептическим отношением, которое усиливается в записях летописца из года в год и становится типичным явлением в новгородском летописании XIV в.

В XIII в. летописец нередко еще выступает на стороне черного люда и осуждает бояр. Под 1255 г. летописец рассказывает, как «вятшие люди» [бояре] составили «с[о]вет зол, како побе[ди]ти менших, а князя въвести на своей воли». «Меншии люди» клялись стать всем «любо живот, любо смерть, за правду новгородьскую за свою отчину». В 1259 г., когда «окаянные татары сыроядци» приехали переписывать новгородцев, летописец с сочувствием описывает волнение «менших людей», не хотевших платить выкупа татарам и собиравшихся честно умереть за св. Софию. «Творяху бо бояре собе легко, а меншим зло», — пишет летописец. И в том и в другом из приведенных случаев сочувствие летописца всецело на стороне «менших людей». Однако, чем дальше, тем яснее определяется скептическое и отрицательное отношение летописца к вечу, к народным волнениям и к тем известиям, которые доходят до его слуха. Рассказывая, как били на вече и затем свергли с моста в Волхов Игната Беска, летописец прибавляет: «творяхуть бо его перевет державша к Михаилу (князь изменник); а бог то весть». Иногда свое скептическое и недоверчивое отношение к происходящему летописец выражает пословицей: «еже бо сееть человек, то же и пожнеть» или «кто под другом копает яму, сам впадется в ню». Простодушно молит летописец бога, чтобы он покарал грабителей, «оканьны человеци, бога не боящеся, ни суда божия помняще»: «въздажь им, господи, по делом их». В 1227 г. новгородцы сожгли на Ярославовом дворе четырех волхвов: «творяхуть е потворы деюще, а бог весть. В то же лето исписа церковь Святых 40 Вячеслав Малышев внук, а даи бог ему спасение».

- 117 -

Летописец осуждает одних, молится за других, прося им у бога отпущения грехов «в сий век и в будущем», сомневается по поводу верности слышанных им сведений и т. д. Эти сомнения, проклятия и молитвы летописца — несомненные свидетельства современности записей — с необыкновенной остротой передают читателю тревожную атмосферу новгородской жизни, еще не остывшие следы которой постоянно ощущаются в летописи.

Самое умолчание о причинах тех или иных внутригородских свар является одной из форм, в которых летописец выражает свое осуждение междоусобий. Летописец как бы подчеркивает их бессмысленность, их ничтожность. Новгородские междоусобия у летописца всегда начинаются внезапно («восташа весь город», «смятошася людие») или вовсе без поводов, или от какой-либо случайной драки «некоего человека» с боярином. Такое отношение к городским волнениям было, очевидно, довольно обычным в Новгороде. Об этом можно судить хотя бы потому, что и позднейшие былины новгородского цикла устойчиво хранят в себе те же приемы в их изображении.

Однако то, что в былине составляет особый художественный прием, подчеркивающий силу богатыря, способного с немногочисленной «дружинушкой хороброей» замутить весь город, — в летописи отражает позицию представителя новгородской церкви, видящего в городских волнениях лишь «козни дьявола» и только о тех годах записывающего с удовлетворением — «добро бяше христьяном», — в которые ничего не произошло (1254, 1260). Из Новгородской летописи не всегда видно, чтобы летописец принимал сторону бояр или выражал бы интересы господствующих классов населения. Отрицательное отношение к городским раздорам и феодальной несогласованности было, очевидно, плодом усталости от феодальных усобиц и разочарования в вече, ставшем продажным, на котором боролись уже не «младшие» с «вятшими», а по большей части боярские же партии.

Летописец с осуждением повествует о вечевых драках и потому сдержан в приведении деталей, которые оживили бы его рассказ. Он подчеркивает случайность раздоров и неохотно вдается в подробности, но за этим привычным лаконизмом Новгородской летописи мы узнаем те же детали столкновений, которые нам известны и по былинам новгородского цикла: драки на Волховском мосту, где выходила одна сторона против другой, грабеж, в котором принимали участие лихие люди, «иже бога не боятся», не разбиравшие ни своих, ни чужих, участие в драках женщин, примирительная роль владыки, выходившего на Волховский мост прекращать усобицу.

Краткостью и немногословностью отличается Новгородская летопись в описаниях столкновений с немцами и шведами. Летописец верен себе, когда передает совершившееся лишь в нескольких словах, деловито избегая подробностей и литературных распространений. Рассказывая о взятии Юрьева в 1262 г., летописец отмечает: «И бяше град тверд Юрьев, в 3 стены; множьство людий в немь всякых, и бяху пристроили собе брань на граде крепку». Однако «ни во что же твердость та бысть, но помощью божиею одинымь приступлениемь взят бысть». Летописец не останавливает своего внимания ни на приступе, ни на деталях похода, объясняя все дело только тем, что «честнаго креста сила и святой Софии всегда низлагаеть неправду имеющих».

Под 1300 г. летописец рассказывает, как пришли из-за моря в Неву шведы с наместником короля, как привели с собой мастеров из своей

- 118 -

земли и от папы римского и построили в устье Охты над Невою крепость, утвердив ее «твердостию несказаньною», поставили метательные орудия, «похвалившеся оканьнии, нарекоша его Венець земли», и т. д. Сведения эти вполне точны: маршал Торкель Кнутсон,1 правивший Швецией вместо малолетнего короля Биргера, сам присутствовал при построении Ландскроны, которой придавалось большое значение.

Любопытную черту прибавляет к военным известиям летописи статья 1348 г., рассказывающая о приходе на Новгород шведского короля Магнуса. «Магнушь, король Свейской земли, прислал к новгородцам, рек: пошлете на съезд свои философ, аз послю свои философ, дажь поговорять про веру; а яз то хощу слышети, коя будеть вера лучши: а иже ваша будеть вера лучши, ино аз иду в вашу веру, или пакы аще наша вера лучши, и вы поидете в нашу веру, и будем все за един человек; или не поидете в единачьство, и аз хощу ити на вас, с всею моею силою». Получив этот напыщенный вызов короля-рыцаря, новгородцы не стали с ним спорить о вере, а подумав ответили: «аще хощеши уведати, коя вера лучши, наша ли, или ваша, пошли в Царьград к патриарху, зане мы приняли от Грець правоверную веру, а с тобою ся не спираем про веру», и послали к Магнушу для переговоров Аврама тысяцкого и несколько бояр. Магнушь повторил требование перейти в его веру, и война началась. Король осадил новгородскую крепость Орешек в устье Невы, стал крестить окрестных жителей ижорян в свою веру и вскоре взял Орешек. Новгородцы с малою дружиною избивали по частям отряды крестоносцев, а затем одни, без псковичей, не выполнивших обещания помочь, подступили к крепости и взяли ее. На следующий год Магнус снова высадился на русских берегах, но, услышав о приближении новгородской рати, ушел в море, где буря разбила и потопила большинство его кораблей.

В рассказе о приходе на Новгород короля Магнуса отразились различные взгляды на те войны, которые шли между шведами и новгородцами в XIV в. Для первых столкновения с Новгородом давно приобрели обличие религиозной войны: шведы придавали своим завоевательным устремлениям форму крестовых походов. Для новгородцев же эти войны были борьбой за жизненно необходимые пути, за морскую торговлю, за собственную самостоятельность. Новгородцы не вносили в них ничего, кроме деловых соображений, и в целях своих были так же прямодушны, как и последовательны.

Выразительно передана в повести и разность двух культур рыцарства и рационализма шведов и трезвой практичности новгородцев. Высокомерное обращение Магнуса встречает недоуменный ответ новгородцев: «с тобою не спираем про веру, а коя будеть обида, о том шлем к тебе на съезд».

Повесть о приходе Магнуса не вышла из пределов жанра погодной статьи. Летописец-новгородец не развил литературных сторон своего рассказа, слишком следуя событиям и не отступая от привычной для новгородца фактографичности. Шведская хроника не противоречит рассказу новгородской летописи. Известно, что еще в 1344 г. папа Климент IV побуждал Швецию объявить крестовый поход против русских. Король Магнус собрал для похода на Новгород людей со всех концов Европы

- 119 -

и даже истратил на подготовку этого похода часть папской десятины, но потерпел неудачу.

Позднее, в XV в., в Новгороде создалась легенда о рукописании Магнуса, в котором он будто бы завещал перед смертью своим соотечественникам не тревожить новгородцев. Рыцарское чудачество Магнуса, очевидно, сильно поразило новгородцев, и они приписали этому инициатору крестового похода на Новгород другой, не менее оригинальный призыв, — не касаться Новгорода и его веры. Неудачник рыцарь-крестоносец, принципиальный противник Новгорода, неожиданно сделался в воображении новгородцев не менее принципиальным их защитником, и тут и там проявив себя представителем рыцарской феодальной культуры Запада.

Рассказ Новгородской летописи о приходе на Новгород короля Магнуса показывает, что Новгородская летопись (в целом не меняющая характера изложения на протяжении XIII и XIV вв.) постепенно отходит в конце XIV в. от чересчур сухого, документально-юридического изложения предшествующих лет в сторону большей повествовательности изложения.

*

Краткость и энергичность прямой речи составляет замечательную особенность Новгородской летописи. Стилистически прямая речь несет при этом иную служебную роль, чем в предшествующем ей летописании киевском. В дошедших до нас диалогах «Повести временных лет» летописец в лицах рассказывает историческое событие, оживляет диалогами действие. Киевский летописец перебивает ими спокойное течение событий. Это почти интермедии, врывающиеся в торжественное и медленное изложение летописи, чтобы оживить его бытовой сценой. Иное в Новгородской летописи. Краткие и энергичные речи новгородцев редко носят характер диалогов. Почти всегда это монолог: объявление о том или ином решении князя или веча. Этим обусловлен их декларативный, почти «программный» характер: «показаша путь новгородци князю Всеволоду: не хочем тебе; пойди, камо хочеши» (1221), или: «новгородци же кланяхутся ему: не ходи, княже» (1222). Летописец вводит монолог для мотивировки действий веча, посадника или князя. Прямая речь нередко раскрывает в летописи побуждения поступков, их скрытые причины, на объяснения которых, как мы уже видели, так скуп новгородский летописец. Это придает прямой речи в новгородской летописи исключительно важное значение. Прямая речь помогает летописцу изложить мотивы тех или иных действий князя и веча, не нарушая своего скептического и слегка иронического отношения к происходящему: в прямой речи он дает читателю как бы «документ», по которому он сам может судить о закулисной стороне событий. Объективно-документальный характер прямой речи в новгородской летописи подтверждается сходством ее с документальным языком новгородских грамот, которые нередко облечены в сходную с прямой речью летописи форму обращения к князю, к вечу и т. д.: «на семь, княже, целуи хрьст к всему Новугороду, на чем целовали деди и отець твои Ярослав: Новгород ти дьржати в старине, по пошлине. Что волостии новгородьских — тех волостии, княже, не дьржати ти своими мужи — дрьжати мужи новгородьскыми, а дар, княже, тобе имети от тех волостии, а бес посадника ти, княже, суда не судити, ни волостии роздавати, ни грамот даяти; а без вины мужа волости не лишити ти» и т. д. Эта довольно типичная формула договорных грамот новгородцев со своими князьями (писана в 1304—1305 гг.) близко напоминает обычные в летописи

- 120 -

приглашения новгородцами своих князей: «поеди к нам, забожнице отложи, судье по волости не слати; на всей воли нашей и на вьсех грамотах Ярославлих ти нашь князь; или ты собе, а мы собе» (1228). Возможно, что некоторые из речей Новгородской летописи оказались заимствованными непосредственно из документов: посылая к князю, новгородцы снабжали своих посланцев грамотами, выдержки из которых могли затем попасть в летопись.

Еще одно жизненное обстоятельство отразилось в речах новгородцев — язык веча. Несомненно, что вече выработало какие-то свои формы обращения к толпе, умение сжато и энергично выразить политическую программу, в легко доступной и легко запоминающейся формуле. Такова, например, знаменитая речь посадника Твердислава на Новгородском вече, с легкой руки С. М. Соловьева неоднократно приводившаяся для характеристики лаконизма новгородской летописи: «Тому есм рад, оже вины моей нету; а вы, братье, в посадничьстве и в князех [вольны]» (1218).

Не только лаконизм, но и образность, почти пословичность, отличает речь Новгородской летописи. Сильна и выразительна угроза Юрия новгородским послам, которой он подкрепил свое требование выдать ряд своих недругов: «не выдадите ли, а я поил есмь коне Тъхверью, а еще Волховомь напою», и ответ новгородцев князю: «княже! кланяемьтися; а братьи своей не выдаваем, а кръви не проливай; пакы ли твой мець, а наше головы» (1225); или речь того же Юрия на вече: «не хочю у вас княжити, иду Цьрнигову; гость к мне пускайте; а яко земля ваша, тако земля моя». Характерный признак этих речей составляет антитеза: «мы собе, а ты собе»; «твой мець, а наше головы»; «яко земля ваша, тако земля моя» и т. д. По этому же принципу антитезы построена и другая речь Твердислава, который, посмотрев на св. Софию, сказал: «даже буду виноват, да буду мертв; буду ли прав, а ты ми оправи, Господи» (1218).1

Дух новгородского веча, умение задеть чувствительные стороны толпы, легко воспринимаемая поговорочная форма, в задачу которой входило привлечь сторонников и объединить их крылатой формулой, — все это составляет характерную черту прямой речи в Новгородской летописи.

На всем протяжении XIII—XIV вв. Новгородскую летопись характеризуют крепкое бытовое просторечие и разговорные обороты языка, которые придают ей тот характер демократичности, которого мы не встречаем затем в московском летописании, ни перед тем — в южном. Летописец говорит о неприятеле, что они разбежались, «куды кто видя» (1228); архиепископа Антония, рассказывает он, выпроводили из пределов города «пьхающе за ворот» (1228), а Ольгерд обвинял новгородцев в том, что один из посадников «лаял» его и называл «псом». Летописец рассказывает, что, во время погрома Торжка тверичами, они «одираху и до последние наготы, рекше и до срачицы» добрых жен и девиц, так, что те «от срамоты и истопошася в воде» и т. д. Новгородская летопись сохраняет некоторые местные фонетические особенности и областные выражения, еще и до сих пор бытующие на Севере как диалектизмы («гора» — в значении берег, материк; «повалить» в значении лечь и т. д.).

Все это вместе придает новгородским летописям тот характер домашности,

- 121 -

непосредственности, непритязательности и деловитости, который вообще выделяет новгородскую литературу из литератур других областей. На этом общем фоне в Новгородской летописи особенно острой и значительной кажется одна деталь: ее исключительное внимание ко всему, что касается искусства. Новгородские летописи донесли до нас почти без исключений все события, так или иначе связанные с произведениями архитектуры и монументальной живописи: построение церквей, закладку сводов, переделку кровли, куполов, росписи внутренние и внешние, построение палат, пожары церквей, побелку стен и т. д. Все эти мелкие, казалось бы, факты нашли себе отражение в Новгородской летописи, наряду с важнейшими событиями политической жизни Новгорода. Археологические исследования показали, насколько точными и полными являются в этой части сообщения Новгородской летописи.

Сноски

Сноски к стр. 115

¹ Тимофей-пономарь сделал о себе запись в Синодальном списке под 1230 г. А. А. Шахматов отожествляет его с Тимофеем-пономарем церкви Якова, переписавшим в 1262 г. Лобковский Пролог.

Сноски к стр. 118

¹ Об этом маршале Торкеле Кнутсоне К. Маркс пишет: „Военные походы против русских стоили шведам больших потерь людьми и не дали положительных результатов“ (Архив Маркса и Энгельса, т. V, 1938, стр. 338).

Сноски к стр. 120

¹ Эта же форма антитезы выражена и в новгородских договорных грамотах, например: „что новгородцев, то новгородьцем, а что пошло князю а то княже“, или — „кто купець, тот в сто, а кто смерд, а тот потягнеть в свои погост“, или — „а кто речеть суд, а тому суд...“ и т. д.