- 77 -

Исторические повести

Татарское иго определило основное содержание рязанской литературы. Она не велика по количеству произведений, так как многое исчезло в бедственных условиях княжества, но по художественным качествам дошедшие до нас памятники можно причислить к выдающимся в русской литературе: в их форме, содержании как бы еще слышатся отзвуки сказания об Игоревой рати.

В Рязанской летописи дошел наиболее обстоятельный рассказ о первом нашествии татар на Русскую землю и битве на Калке (1223). В лучшей сохранности этот рассказ читается в Новгородской I летописи, которая из старшего рязанского свода извлекла версию, еще не подвергшуюся ростовской переработке, какую находим в Лаврентьевской летописи. Эта рязанская версия, в соединении с южной (Ипатьевской летописи), образовала повесть о битве на Калке, вошедшую в поздние московские летописные своды.

Под 1224 г. Новгородская I летопись сообщает, что «по грехом нашим придоша языци незнаеми», напомнившие народы, которые, по эсхатологическим сказаниям, придут перед «скончанием времен». Религиозная историософия объясняет летописцу цель прихода племени, о котором, по его признанию, «бог един весть, кто суть и отколе изидоша; премудрии мужи ведять я добре, кто книги разумееть, мы же их не вемы, кто суть». Эти «таурмени» разбили половцев за то, что те «много зла створиша Русьской земли»; «всемилостивый Бог» отомстил на половцах «кровь крестьянску». Дальнейший рассказ о разгроме на Калке русских войск сопровождается тем же назиданием: «и тако за грехы наша Бог вложи недоумение в нас». Это «недоумение», т. е. рознь русских князей перед лицом общего врага, было, по мнению автора, причиной поражения. Оттого он и начал свой рассказ укоризненным замечанием, что записал о

- 78 -

«таурменах» «памяти ради Рускых князь и беды, яже бысть от них им». Главным виновником неудачи он считал и теперь, как и во время нашествия Батыя на Рязань, князя суздальского Юрия Всеволодовича, которого, по сообщению южной летописи, «в том совете (когда князья обсуждали план действий против татар в 1223 г.) не было». Рязанский летописец по устным преданиям записал о переговорах с русскими князьями сначала половцев, умолявших о помощи («нашю землю днесь отъяли, а ваша заутра взята будет»), а потом татар («се слышим, оже идете противу нас, послушавше половець; а мы вашей земли не заяхом, ни город ваших, ни сел ваших, ни на вас придохом, но придохом, богом пущени, на холопы и на конюси свое на поганые половче; а вы возмите с нами мир; аже выбежать к вам, а бийте их оттоле, а товары емлите к собе: занеже слышахом, яко и вам много зла створиша, того же деля и мы бием»). Русские князья склонялись больше к союзу с давно знакомыми и привычными уже половцами: «оже мы, братья, сим (половцам) не поможем, то си имуть придатися к ним (татарам), то онемь больши будеть сила». Избив послов татарских, русские дружины продолжали двигаться вперед, несмотря на вторичное предостережение татар: «а есте послушали половець, а послы наша есте избили, а идете противу нас: тъ вы пойдите, а мы вас не заяли, да всем бог». В обычае двигавшегося из Средней Азии монгольского войска было сеять вражду между встречавшимися на пути народами; так, на Северном Кавказе льстивыми обещаниями предводители отговорили от союза аланов и кыпчаков, а затем разбили порознь тех и других. Русские князья имели все основания не поверить, что татары бьют половцев за зло, причиненное ими русским.

Повесть рассказывает о том, как несогласованно действовали дружины южных князей. Они порознь предпринимали нападения на татар, и даже на Калке, в решительный момент, когда половцы дрогнули, побежали назад и «потопташа бежаще станы Рускых князь... и смятошася вся», Мстислав киевский не поддержал бегущих: «видя се зло», он «не движеся с места никамо же», — с явным осуждением рассказывает автор. Укрепившись на берегу Калки в наскоро сделанном «городе», он «бися из города того по три дни», но вынужден был сдаться. Воевода татарский, «целовав крест» «не избити (князей), но пустити их на искуп, и солга оканьный». Повесть описывает гибель князей, которых удавили досками, «а сами верху седоша обедати»; из воинов только «десятый приде кождо во свояси». «И бысть вопль и плачь и печаль по городом и по селом», — так заключается повесть, повторяя рефрены песни о разгроме Игорева войска: «А востона бо, братие, Киев тугою, а Чернигов напастьми, тоска разлияся по Руской земли...», «уныша бо градом забралы, а веселие пониче», «уныли голоси, пониче веселие...»

За исключением книжными источниками подсказанного предисловия, отожествляющего татар с народами, приход которых предсказал Мефодий Патарский, — остальная повесть о битве на Калке выполнена в обычном стиле летописных воинских повестей, основанных на устных преданиях. Она фактична, сохраняет прямую речь действующих лиц, пользуется привычной воинской фразеологией («бысть сеча зла и люта», «съступися с ними», «исполчитися противу им» и т. д.). Сквозь обязательное религиозное осмысление события (разгром произошел «за грехы наша») видно отчетливое сознание действительной причины поражения: «недоумение» русских князей, не сумевших обьединить свои силы.

Под 6745 (1237) г. в Лаврентьевской летописи, в обработке мниха Лаврентия, частично сохранились следы рязанского рассказа о первой

- 79 -

Батыевой рати, соединенного с ростовскими и, может быть, владимирскими преданиями. Старшая редакция рязанского повествования яснее обнаруживается в передаче Новгородской I, Троицкой ( = Воскресенской) и Ипатьевской летописей, использовавших, как указано, старший рязанский свод.

Основная идея рязанской повести о нашествии Батыя — осудить эгоистическую политику Юрия Всеволодовича суздальского, обвинением которого заключается первый же эпизод борьбы русских князей с Батыем. «Послаша же Рязаньстии князи к Юрью Володимерському, просяче помочи, или самому поити. Юрьи же сам не поиде, ни послуша князии Рязанськых молбы, но сам хоте особь брань створити», т. е. повторил ошибку, повлекшую за собой в 1223 г. поражение русских на Калке, но, как и в библейском рассказе об Иисусе Навине, «преже сих отъя господь у нас силу, а недоумение и грозу и страх вложи в нас за грехы наша». Это «недоумение» привело к тому, что татары осадили Рязань. Рассказ об этой осаде, сжатый, деловой, набросан, очевидно, лицом, близко стоявшим к событию, что видно из заключения: «И кто, братье, о семь не поплачется, кто ся нас остал в живых, како они нужную и горкую смерть подъяша. Да и мы то видевше устрашилися быхом и грехов своих плакалися с воздыханием день и нощь; мы же воздыхаем день и нощь, пекущеся о имении и о ненависти братьи». Литературных прикрас в описании взятия Рязани нет, но полное трагического содержания сказание не могло не остановить на себе внимания дальнейших писателей. В других, поздних летописных сводах оно получило некоторое распространение в угоду картинности изложения. Было развито представление о требуемой татарами «десятине»: просили «десятое в белых [конях], десятое в вороных, десятое в бурых, десятое в рыжих, десятое в пегых». Продолжено укоризненное рассуждение по поводу робости, овладевшей русскими перед татарами: «И поглощена бысть премудрость могущих строити ратная дела, и крепких сердца в слабость женскую преложишася, и сего ради ни един от князей друг другу не поиде на помощь». Неясный намек на то, что на реке Воронеже произошло какое-то столкновение с татарами, неудачное для рязанцев, раскрыт. Наконец, в разработках дорисованы издевательства татар над населением: вырезывали груди, вынимали желчь, сдирали кожу, под ногти забивали иглы, щепки.

К древним рязанским летописным известиям о приходе татар на Рязань принадлежит еще сохранившаяся в Волынской летописи заметка, где указано, что татары обманом захватили рязанского князя Юрия, повели к Пронску, где убили вместе с находившейся там его княгиней. Избиты были все, вплоть до «отрочат, сосущих млека». О конечном разорении земли Рязанской поведал суздальскому князю пронский князь Всеволод, сам погибший вскоре при том же Батыевом разгроме.

Взяв Коломну, — рассказывает дальше Рязанская летопись, — татары направились к Владимиру, где великий князь оставил своего сына. Зарисовки отдельных моментов (татары показывают осажденным захваченного ими молодого княжича Владимира Юрьевича, замученного, больного — «бе бо уныл лицем»); постепенный рост осадных сооружений вокруг города, картины ужасных приступов, после которых круг обороны становился все у́же и у́же; изображение подлинно печальной гибели дружины, всего княжеского семейства, владыки, горожан, общего разграбления, — сделаны сжато и реалистично.

Пространное повествование об осаде Владимира не отличается риторическими украсами, лишено общих воинских формул, но сильно реальностью

- 80 -

изображения происшедшего разгрома. Свежесть изложения свидетельствует о близости автора к событиям. Трагические моменты вызывают у него размышления покаянного, поучительного характера. Отметив, что город Владимир был взят «до обеда», автор переходит к горестному рассуждению о происшедшем, основываясь на материале пророков, Псалтыри. Основная тема таких размышлений не раз повторяется в летописи с XI в.: согрешили, потому казнимы.

Повесть о Батыевом приходе в Рязанском своде XIII в. продолжалась повествованием о геройской обороне Козельска, жители которого отказались сдаваться; «аще князь нам млад есть, но положим живот свой за нь». Татары разбили стены, взошли на вал, но тут все граждане вышли из города, взялись за ножи, вступили в отчаянную схватку, убили «четыре тысячи татар», но и сами все погибли. Княжич Василий пропал без вести, говорят — утонул в крови, «понеже бо млад бе». Батый предал город уничтожению, но татары с тех пор «не смели» называть Козельска его именем, а прозвали «град злый», так как стояли под ним семь недель. Батый с уроном вернулся «в Половецкую землю».

Следы устного древнего предания здесь несомненны. Прежде всего, рассказ проникнут оптимизмом, столь присущим народной поэзии: трудно было замкнуться в трагических рамках суздальского погрома, чувствовалась необходимость показать хотя бы частично поражение врага. Любопытно указание, что Батый ушел в «Половецкую» землю: за степью еще не успело закрепиться название татарской, она еще хранила привычное прозвище. Это лишний раз подчеркивает давность сложившегося рассказа. Бой ножами напоминает «засапожники» дружины Ярослава Всеволодовича, которая сражалась, «звонячи в прадеднюю славу». Обычная формула воинских повестей — от сильного боя «текут реки крови» — дана здесь в оригинальном преломлении: в потоках крови утонул отрок Василий.

Рассказов о нашествии Батыя ходило много. Одни были строго фактичны, другие насыщены средневековой мистикой, порожденной ужасами переживаемого, третьи излагали события в поэтическом претворении. Слагались, несомненно, песни, попадавшие в разрушенном виде в воинскую повесть. На всем этом комплексе официальных реляций, преданий, передач очевидцев создавалось тогдашнее историческое повествование.

*

От рязанского творчества сохранилось произведение, носящее обычно название Повесть о приходе Батыевой рати на Рязань.

Написанная вскоре после события 1237 г. Повесть не дошла в первоначальном виде. Текст ее находится в поздних летописных сводах и сборниках не старше XVI в. Повесть состоит здесь из разнообразных частей, разновременных по композиции, принадлежавших разным авторам. Основную часть ее составляет рассказ о нашествии татар на Рязанскую землю и о судьбе рязанской княжеской семьи. Составленный на основе устных и книжных источников, этот рассказ облечен в форму воинской повести, распространенной песенными вставками героического и новеллистического характера.

Изложение этой центральной части начинается романическим эпизодом, изображающим смерть молодого рязанского князя Федора Юрьевича и его жены Евпраксии. «Нечестивому», «безбожному», «льстивому и немилосердому» царю Батыю, который не довольствуется дарами, но «пореваем в похоти плоти своея», по наущению вельможи рязанского, предателя,

- 81 -

требует себе на ложе красавицу-княгиню Евпраксию, противопоставлен юный князь, с достоинством защищающий свою жену: «Не пристойно нам водить своих жен на блуд к нечестивому царю; одолеешь, так начнешь владеть женами». Батый разъярился, приказал убить Федора, а тело бросить зверям и птицам. Перебито было все посольство. Спасся только «пестун» князя, Аполоница. Он сохранил тело князя и уведомил Евпраксию о смерти мужа. Юная княгиня с малолетним сыном, услышав «смертоносные глаголы и горести исполнены», бросилась «из превысокого терема» и убилась на смерть — «заразися до смерти». Впоследствии легенда отсюда вывела название «Зарайск», присвоенное селению, которое выросло около храма Николы.

Эта часть Повести скомпанована на основании книжных и устных источников. Роль дядьки Аполоницы, скорбящего о небрегомом теле, бережно его охраняющего, походит на роль поповича Адриана и снова возвращает к поведению Кузьмища Киянина при убийстве Андрея Боголюбского. В гордом ответе Федора, нашептывании царю о красоте жены героя, самом имени Евпраксии, ее самоубийстве при вести о гибели мужа исследователями не раз отмечались прямые воздействия народных эпических песен.

Продолжение ведется в тоне воинской повести. Едва отдохнув от плача, Юрий Ингваревич начинает собирать войско. «Учредив полки», он «мужественно» зовет их в бой: «Лутче нам смертию живота купити, нежели в поганой воли быти». Это обращение перекликается с призывом князя Игоря к дружине: «луцежь бы потяту быти, неже полонену быти». Князь предлагает «испить чашу смертную» за родину. Этот образ смерти в бою служит как бы лейтмотивом во всех воинских картинах повести о разорении Рязани. С его помощью автор выразительно передает идею равенства всех перед смертью («и многия князи местныя, и воеводы крепкия, и воинства удальцы и резвецы, узорочье и воспитание Рязанския, вси равно умроша и едину чашу смертную испиша», князья «испиша чашу смертную с своею братьею ровно» и т. д.). Юрий ведет полки против Батыя, встречается с ним «близ предел рязанских». Сражались с неравными силами, что выражено библейской формулой — «един бьяшеся с тысящею, а два со тьмою». При виде гибели брата Давида Юрий восклицает: «О братия моя милая и дружина ласкова! узорочие и воспитание рязанское! мужайтеся и крепитеся! Князь Давид, брат наш, преж нас чашу испил, а мы ли сея чаши не пьем»? Удальцы и резвецы «преседоша с коней на кони», бились столь «крепко и нещадно», что «сильные полки Батыевы смятошася», дивясь их крепости «и мужеству, рязанскому господству». Едва одолели татары, защитники все «едину чашу смертную испиша». Только Олег Ингваревич, еле живой от ран, был взят в плен. Батый ужаснулся, видя, сколько татар побито, начал «без милости» опустошать Рязанскую землю: кровь текла, «аки река сильная».

Летописи не говорят об этой предварительной сече: Юрий считается убитым при осаде столицы. О битве не упоминают и мусульманские писатели. Историк Рязанского княжества (Д. И. Иловайский) не думает, чтобы произошло такое крупное столкновение до взятия Рязани: могли происходить только сшибки с передовыми отрядами. Рассказ «Повести» в данном месте казался ему «изобилующим поэтическими подробностями». Рассказ о предварительном бое, очевидно, создан с целью прославления «рязанского узорочия». Изложение, построенное в тоне воинской повести, выполнено в высшей степени художественно.

Общее течение повествования продолжет усиливать нарастание трагизма;

- 82 -

следует вставка о пленном князе Олеге Ингваревиче. Батый, видя красивого юношу изнемогающим от ран, велел его излечить, дабы «на свою прелесть возвратити». Но Олег «укорил» царя, «нарек его безбожна и врага хрестьянска». Царь приказал разрезать его на мелкие части. Дальше снова встречается использование народно-поэтического мотива, основанного на неожиданном увлечении татарского царя русским удальцом. Предложение поступить к царю на службу, гордый (иногда — хитрый) отказ находится и в старинах о Михаиле Даниловиче, Василии Игнатьевиче. Особенно полно разработан мотив этот позже в книжном Сказании о Мамаевом побоище, где вставлен эпизод о молодом после Захарии Тютрине, ставшем героем сказки о Мамае безбожном.

Далее следует описание конечного разорения земли Рязанской. Все погибло; великую княгиню с прочими женами «иссекли» в церкви, «нарочитое богатство рязанское, киевское, черниговское» разграблено. Некому плакать — ни отцу с матерью о детях, ни брату о брате, ни «ближнему роду»: «вси вкупе мертвы лежаша». Указанием, что Батый двинулся дальше, на Суздаль и Владимир, кончается первая половина этой части Повести.

Этот рассказ «о мужестве рязанском», выполненный в тоне героической воинской повести, основан на устных преданиях и песнях, оставивших и в книжной передаче отчетливые следы. «Дружина ласкова», «резвецы» и «удальцы», «узорочье и воспитание рязанское», битва — пир, где воины пьют «чашу смертную», где они бьются «крепко и нещадно, яко и земли постонати», — все эти мотивы сближают повесть о разорении Рязани с героическим народным эпосом. Стиль старой летописной воинской повести подсказал автору такие образы, как «сеча зла и ужасна», Батый идет «в силе велице и тяжце», «един бьяшеся с тысящею, а два со тьмою» и т. д.

Полный трагизма рассказ о разорении Рязанской земли с художественным тактом прерывается героическим эпизодом, основанным на бодрящем, освежающем роднике народной поэзии: следует описание подвига народного богатыря Евпатия Коловрата.

Некто от рязанских «вельмож», Евпатий Коловрат, случайно оказался в Чернигове, сопутствуя одному из рязанской «братии», князю Ингварю Игоревичу. Этим оба они спаслись от гибели. Вернувшись в Рязанскую землю, видя ее «пусту», Евпатий, «бе бо храбр зело», распалился в сердце. Собрав из оставшихся в живых дружину, тысячу семьсот бойцов, он погнался за «безбожным» Батыем, настиг его в Суздальской земле. Внезапно напал на станы татарские, стал бить-рубить без милости, так что татары «стояша яко пьяны». Оружие тупилось в руках его, он хватал татарское, проезжал по полкам, продолжая рубиться. Татарам казалось, «яко мертви воссташа». Даже сам царь «побоялся». Едва поймали из дружины Евпатиевой пятерых раненых, привели к Батыю. Тот спросил их: «Коея веры есте и коея земли?» Те ответили, что посланы от князя Ингваря «тебя сильна царя почтити и честно проводити и честь тебе воздати; да не подиви, царю, не успевати наливати чашу на великую силу — рать татарскую». Царь подивился их мудрому ответу, а против Евпатия выслал Хостоврула, похвалившегося доставить русского удальца живым. Сеча возобновилась. Евпатий, «исполин силою», рассек Хостоврула до седла, «многих тут нарочитых богатырей Батыевых побил». Тогда татары стали бить по Евпатию из метательных орудий. Только тут «едва одолеша» его. Тело принесли к Батыю, который в присутствии всей свиты, «мурз, князей», изумлялся мужеству и крепости рязанской.

- 83 -

Вельможи соглашались: «во многих землях, на многих бранях бывали, а таких удальцов и резвецов не видали». Посмотрев на Евпатия, Батый промолвил: «Гораздо еси меня поскепал малою своею дружиною, да многих богатырей сильной орды побил еси». Если бы у меня был такой слуга, «держал бых его против сердца своего». Царь отпустил оставшуюся Евпатиеву дружину, отдав им тело господина.

Песенная основа вставки — несомненна. На это указывают сохранившиеся созвучия некоторых предложений, наличность эпических мотивов. Таковы: бой малой дружины с несметной силой татарской, обращение — «коея веры есте и коея земли», соответствующее: «коей орды да ты коей земли»; удивление царя умным ответам русских, обещающих «честно» проводить царя, рассечение богатыря на полы, представление Евпатия богатырем, сожаление Батыя, что нет у него такого на службе. Слово «богатырь» применено здесь только к татарам, у русских другие прозвища. Эти удальцы и резвецы кажутся татарам людьми «крылатыми», вроде Тугарина, иссеченными, вновь восставшими на бой. Песня взяла за основание, может быть, на самом деле имевшую место какую-нибудь победоносную стычку с татарами, но разрешить ее в тоне, например, полной разделки Ильи Муромца с Калином царем время не пришло. Нужно было осознать превосходство русской силы над татарами, но для этого ужасы первой поры татарщины отнюдь не давали материала. Все же песни, подобные песне о Евпатии Коловрате, вносили некоторое утешение в печальную действительность. На этой точке зрения стоял автор Повести, сделав вставку именно здесь, так как продолжение будет более печальным.

В Рязань приехал князь Ингварь, гостивший в Чернигове у Михаила Всеволодовича. Об отсутствии князя уже было сказано в начале рассказа о Коловрате. Это лишний раз подчеркивает, что предыдущий эпизод вставлен.

Когда князь увидал родную землю опустошенной, тела родственников неприбранными, казну разграбленной, от скорби испустил вопль. Описывается разбор трупов, похороны: в городе не было звона, вместо него «рыдание и плач». Затем Ингварь поехал на место сечи, где лежали его братья, «князи местные», бояре, воеводы. Увидя побитых, «лежаще на земле пусте, на траве ковыле, снегом и ледом померзше, никим же брегомы, точию от зверей телеса их снедаемы и от множества птиц растерзаемы: вси убо купно лежаще мертвии, едину чашу смертную пиша», князь горько плакал, «жалостные словеса проглашаше». Тела частью перенесли в Рязань, частью похоронили на месте. Ингварь посетил то место на реке Воронеже, где погиб князь Федор. Повесть оканчивается снова повторяющимся указанием на смерть Евпраксии с малолетним сыном.

В Повести чувствуется древняя основа, сказывающаяся в приемах изложения, лексике, оборотах. Подобно Слову о полку Игореве, автор не дорисовывает начатых картин, но делает отступления, после которых возвращается к прерванному повествованию. Таковы, например, вставки об Олеге, Евпатии Коловрате.

На раннее время написания Повести указывает ее начало, схожее с помещенным в Новгородской I летописи; заимствование из жития Андрея Боголюбского (тело Федора Батый «повеле поврещи» зверям и птицам); сравнение битвы с пиром («испить чашу»), отсутствие формул поздних воинских повестей, применение названия «богатырь» к татарам, а не к русским, изображение побитых князей, лежащими «на траве ковыле», общий героический тон.

По своим художественным достоинствам Повесть принадлежит к наиболее

- 84 -

выдающимся памятникам русской литературы. После Слова о полку Игореве она может считаться первым произведением, где так живописно обрисована средневековая рыцарская доблесть князей, дружины и горожан, так отчетливо выражено стремление защищать родную землю, не щадя жизни. Героический пафос изложения искусно соединен в ней с глубоким задушевным лиризмом.

Повесть о приходе Батыевой рати на Рязань в этом древнейшем виде, который можно восстановить только предположительно, в рукописной традиции не сохранилась. Позднейшие редакторы украшали ее в стиле исторической повести московского периода. Воинский сюжет подвергся значительному оцерковливанию, и в этом основное отличие сохранившейся редакции повести от Слова о полку Игореве. Религиозной чувствительностью окрашены молитвенные обращения князя перед битвой, когда он, «воздев руце на небо, со слезами» молится о помощи; увещание дружины постоять «за святыя божия церкви и за веру крестьянскую», потерпеть от бога «злая», т. е. нашествие Батыя; объяснение этого нашествия наказанием за грехи; такие стилистические элементы, как сравнение убитого князя Олега Игоревича со Стефаном «страстоположником», лирические размышления на тему — «противу гневу божию кто постоит», и т. д. Акад. А. С. Орловым указаны основания, позволяющие думать, что около второй половины XV в. Повесть испытала влияние повести Искандера о взятии Царьграда турками в 1453 г. В ней встречается весьма редкое в памятниках слово «санчакбей» — в Повести Батый послал «по мурзы и по князи и по санчакбеи»; одинаково говорится, что войско врагов «пременяшеся», а противники сражаются бессменно; Евпатий и цесарь Константин рисуются как «исполины силою». Когда Ингварь «лежаше на земле, яко мертв, и едва отольяша его и носяша по ветру, и едва отходи душа его в нем». Цесарь Константин, услыхав о зловещем знамении — «отшествии света из Великой церкви», «паде на землю, яко мертв, и бысть безгласен на мног час, едва отольяше его ароматными водами». Как Ингварь целует принесенную голову Олега, так поступает Магомет с головой цесаря.

В одной из поздних редакций Повести (сохранилась в рукописи XVI в.) обычное повествование перебито вставкой: «Плачи князя Ингваря Игоревича о братии, побиенных от нечестивого царя Батыя». Увидав «воспитание и узорочье рязанское» лежащим на «земли пусте», Ингварь начинает причеть: «О милая моя государя братья! како успе, животе мой драгий...» Весь плач является буквальным сколком с плача княгини Евдокии из жития великого князя Дмитрия Ивановича (Донского). Разница лишь в конце, переданном в плаче Ингваря иначе: «О земля, земля, о дубравы, поплачите со мною! Како нареку день той или воспишу его, в он же погибе толико государей и многое узорочье рязанское, храбрых удальцов, ни един же от них не возвратися вспять, но вси равно умроша и едину чашу смертную испиша, се бо в горести душа моея язык мой связаетца, уста загражаютца, гортань премолкает, смысл изменяетца, зрак опусмевает, крепость изнемогает». Далее следует характеристика князей рязанского дома, внучат «Святослава Ольговича черниговского». Отмечена их внешняя красота, храбрость, ласковость к дружине, хлебосольство, опытность в ратном деле, правдивость, честность, благочестие, целомудрие, милосердие. Они — «половцам грозны», без лености постоянно бились с половцами за веру и отчизну, к греческим царям имели великую любовь, высоко держали «государской сан». Самый конец обычен для всех редакций повести: вокняжение Ингваря, обновление

- 85 -

земли Рязанской. Если «половцы» здесь не риторическое украшение, то вставку можно считать древней по происхождению, близкой по времени к первоначальному изводу.

В сборниках Повесть о приходе Батыевой рати на Рязань большею частью находится в соединении с легендарным сказанием «О приходе чудотворного Николина образа Зарайского, иже бе из Корсуня града, в пределы Рязанские ко князю Феодору Георгиевичу во второе лето по Калкском побоище». Основное содержание его передает широко распространенный во многих литературных произведениях средневековья мотив перенесения святыни из метрополии вероисповедания в ее колонию.

Сказание начинается со вступления, помеченного 1224 г., витиевато рассказывающего о крещении русских при Владимире; в дальнейшем оно делится на две части. Первая часть интересна тем, что в ней сохранены еще дотатарские представления: Евстафий с иконой Николы из Корсуня вознамерился направиться на восток по Днепру. «Сведомые люди» сказали ему, что за Днепром «жилище поганых половец». Однако Евстафий, устрашенный многократными довольно суровыми предупреждениями Николы, решил все-таки итти, надеясь на заступничество святого. Эта часть кончается рассказом о торжественной встрече образа: князь Федор, по сновидению, идет на сретение, «ужаснувшись»: Никола предрек царствие небесное ему, его жене и сыну, а княжич еще не состоял в браке. После встречи Федор уведомил отца своего, который пришел в сыновнюю область с епископом Евфросином, создал там храм во имя Николы Корсунского. «Не по мнозих же летех» Федор взял за себя Евпраксию, «от царска рода», у них родился сын Иоанн, прозвищем «Постник».

Вокруг храма Николы возникло селение, впоследствии получившее наименование Зарайска. Обычно это название производится от слова «ряса» — неровное, полуболотистое, полувозвышенное место, поросшее мелколесьем. В связи с ним стоят названия реки Рясы, Ряжска, Рязани. Но для Евстафия нужно было более поэтическое объяснение имени того места, где остался образ Николы. Он вкратце передал предание о трагической гибели семьи князя Федора, гибели, предсказанной Николой. Когда Евпраксия уведала о смерти своего господина, бросилась вместе с сыном «с превысокого» терема «на среду земли и заразися до смерти». Всех их похоронили при храме, поставили три каменных креста: «и от сея вины зовется великий чудотворец Николае Зараский, яко благоверная княгини Евпраксия и с сыном со князем Иваном сами себя заразиша». Вторая часть сказания представляет типичный образец так называемой генеалогической поэзии, когда для объяснений названий урочищ, городов приводятся более или менее занимательные рассказы о лицах, имена которых однозвучны объясняемому названию, или о разных случаях, где встречается тавтологический термин.

*

Процветание Рязани падает на княжение Олега Ивановича (ум. 1402). После него, до окончания самостоятельности (1520), Рязань подпадает все более и более под влияние Москвы. Однако местные тенденции не гаснут: при случае литературные памятники далеко не прочь отнестись сатирически ко всему московскому. Примером может служить сложенная, повидимому в Рязани, повесть о нашествии царевича Арапши (Араб-шах) в 1377 г. на Нижегородское княжество. Ее обычное летописное заглавие — «О побоище иже на Пьяне».

- 86 -

Из Синей Орды появился царевич Арапша, двинулся на нижегородские пределы. По просьбе Дмитрия Константиновича, своего тестя, Дмитрий московский отправил помощь «в силе тяжце». Арапшу не нашли. Дмитрий вернулся, оставив войско. Дальнейшие события сложились для москвичей неудачно. Лучший текст повести читается в Новгородской IV летописи. Точно исчисляется, какую «рать» Москва оставила в Нижнем: владимирскую, переяславскую, юрьевскую, муромскую, ярославскую. Дмитрий Константинович прибавил свою под начальством сына Ивана и воеводы Семена Михайловича. Многочисленное войско остановилось на реке Пьяне. Получились ложные вести, что царевич далеко, на «Волчьей воде». Воеводы «оплошашася», начали вести себя небрежно, доспехи свалили на телеги, засунули в «сумы», сулиц на древка не насадили, щитов, копий не приготовили. Сами разъезжали повсюду, спустя с плеч одежду, расстегнув петли — «аки сопрели»; стояло, в самом деле, знойное время. Всячески веселились, «а где наехаше в зажитии мед и пиво, испиваху до пьяна, без меры, и ездять пьяни, и по истинне за Пьяною пьяни». Тешились охотой: «утеху себе творяще, мнящеся, яко дома». Тем временем «поганые князи» мордовские подвели татар потихоньку. Разделившись на пять полков, враги внезапно ударили «на нашу рать», с тыла. Разгром был полный: часть иссекли, другие потонули в реке. Князь Иван Дмитриевич, подбежав «в оторопе» к Пьяне, кинулся с конем и утонул. С ним погибло множество бояр, слуг, народа. «Став на костех», татары оставили весь «грабеж и полон», пошли к Нижнему «изгоном». Дмитрий Константинович бежал в Суздаль, жители «в судех» по Волге к Городцу. Все было разгромлено. Повоевав городецкие волости, татары пожгли села, убили множество народа, угнали великий полон. На возвратном пути взяли Переяславль-Рязанский, «сам князь Олег из рук убежал исстрелян».

Повесть не напрасно упоминает о раненом великом князе Олеге. Она, судя по отрицательному, насмешливому отношению к поведению воевод многочисленной московской рати, остроумному присловью, носящему характер пословицы, общему гротеску изложения, никак не могла выйти из-под пера москвича-писателя. Не мог написать ее также суздалец: положение Дмитрия Константиновича исключало всякий элемент сатиры. Автором ее, несомненно, надо считать рязанца, выразившего свою антипатию к захватническим стремлениям Москвы, не забывшего в то же время отметить, что родное княжество всегда сильно страдало при отливе татар после набегов, пожалеть своего израненного князя. Для большего умаления Москвы автор намеренно точно перечисляет оставленные Дмитрием московским «рати», дает уничижительную характеристику распустившихся воевод.

После Куликовской битвы, когда особое развитие получила московская воинская повесть с ее тематикой, имевшей общерусское значение, рязанская местная литература сходит на нет. Для XV в. можно отметить только повесть о царевиче Мустафе, протокольно, довольно прозаично передающую событие 1444 г., когда на Рязанскую землю приходил царевич Мустафа с большою татарскою ратью, сделал много зла, увел большой полон. Повесть попрежнему проникнута антимосковскими настроениями рязанцев.

Мустафа предложил выкупить пленных, рязанцы согласились. Вскоре, однако, Мустафа пришел вновь «с миром», прося провести в Рязани зиму: степь осенью выгорела, зима настала жестокая, глубокий снег, ветры; татары мерзли, лошади падали от бескормицы. Рязанцы

- 87 -

пустили их в Переяславль-Рязанский. Об этом узнал великий князь московский Василий Темный, отправил воевод (Оболенского и Голтяева) с дружиной. К ним присоединился отряд мордвы на «ртах» (лыжах). Рязанцы выслали Мустафу из города; он укрепился в 10 верстах от него, на берегу Листани, приготовился к отчаянной обороне. Нападение произошло с трех сторон: с одной мордва с сулицами, рогатинами, саблями, с другой рязанцы также на лыжах, а с третьей московские воеводы. Татары, слабые, замерзающие, без коней, с недействующими от ветра и мороза луками, вступили в рукопашную схватку. Бой был отчаянный. Татары резались крепко, в плен не сдавались. В конце концов все были перебиты, Мустафа погиб с прочими мурзами, москвичей погибло много, был убит боярин Лыков.

Событие произошло при внуке Олега, Иване Федоровиче рязанском, во время последней усобицы между Василием московским и Дмитрием Шемякой. Обычно полагают, что Рязань не принимала участия в этом затруднительном моменте для Москвы, но повесть о Мустафе этому противоречит. Слишком неожиданна любезность рязанцев к столь недавнему насильнику Мустафе, благожелательно отображено отношение к находящимся в крайности татарам, отмечена их отвага, геройская погибель. Все это ясно указывает, что сочувствие автора не было на стороне Москвы. Неизвестно, на что рассчитывал князь Иван Федорович, но старый тон непокорного удальства и резвости рязанской снова прозвучал в последнем произведении этой небогатой числом памятников, но своеобразной, яркой местной литературы.