- 23 -
Галицко-Волынская летопись
Единственным сохранившимся до нас памятником высокой литературной культуры в Галицко-Волынской земле в XIII в. является Галицко-Волынская летопись, которая поддерживала и в литературе северо-восточных русских областей художественные традиции Киевской Руси. Текст этой летописи, как он читается в русских списках, делится на две различные и по тенденции и по литературному оформлению части: летописи Галицкую (1201—1267) и Волынскую (1267—1290).
В Ипатьевском списке, где Галицко-Волынская летопись помещена вслед за Киевской, она имеет хронологические приурочения, сделанные с ошибками уже составителем свода или продолжателем Волынской летописи и отсутствовавшие в первоначальном тексте. Составитель Галицкой летописи подчеркивает, что он имел в виду не летописное, а хронографическое изложение фактов, то-есть прагматическое, обусловленное связью событий, а не хронологическими датами, которые он намерен был проставить после окончания своего труда, но не сделал этого.
Галицкая летопись открывается заголовком: «Начало княжения великого князя Романа, самодержца бывша всей Руской земли, князя Галичкого», но самый рассказ в дошедших списках опущен, и изложение начинается похвалой умершему (в 1205 г.) Роману и его пращуру Владимиру Мономаху, после чего рассказывается о событиях галицкой и волынской истории, в центре которых стоят сыновья Романа, Даниил и Василько, а затем сын Василька, Владимир. В летописный свод Галицко-Волынская летопись вошла не в полном своем объеме; будучи присоединена к Киевской летописи, как ее продолжение, она опустила изложение ряда событий, предшествовавших 1201 г.; частично, впрочем, они изложены по ней и в «Повести временных лет», а с 1145 г. в Ипатьевской летописи можно указать ряд несомненно галицких известий, записанных в Галиче.
Рассказав о малолетстве Даниила и Василька, которое было использовано в корыстных целях «льстивыми» и «безбожными» боярами, летопись повествует о княжении Даниила, сопровождавшемся походами главным образом против литовцев, ятвягов, поляков, венгров и столкновениями с татарами. Здесь, как и в Волынской летописи, много говорится о западных связях и отношениях Галицко-Волынского княжества. К Даниилу летописец относится с особенным расположением, называя его князем «добрым», «храбрым и мудрым», «вторым по Соломоне», которому покровительствуют небесные силы. Бог помогает Даниилу захватить Галич, напускает на врагов «хляби небесные» и посылает ему в помощь архангела Михаила. Жители Галича проявляют большую любовь к своему «держателю... Богом данному», и кидаются ему навстречу, когда он вновь занимает
- 24 -
город, временно бывший во владении Михаила черниговского и его сына, «яко дети ко отчю, яко пчелы к матце, яко жажющи воды ко источнику». Поведению преданных Даниилу горожан образно противопоставляется при этом поведение приспешников боярской партии — епископа Артемия и дворского Григория, которые притворно, «слезныма очима и ослабленомь лицемь и лижюща уста своя», стали упрашивать князя взять город в свою власть и которых Даниил, как и злоумышлявших против него бояр, великодушно прощает. В изображении летописца, Даниил отличается высокими нравственными качествами, соблюдает верность слову и постоянство в дружбе. Даниил — искусный и храбрый полководец, прославивший себя и свое войско победами. Он пользуется уважением и авторитетом у соседних западных государей, с которыми вступает в родство, поженив на их дочерях трех своих сыновей. Слава его доходит до Рима; папа Иннокентий IV, заинтересованный в борьбе Даниила с татарами, угрожавшими Западной Европе, присылает ему знаки королевского сана, и в 1253 г. он коронуется в Дрогичине. Даниил не только выдающийся полководец, но и устроитель своей земли. Ему обязан своим благоустройством Галич. Он строит город Холм, где возводит искусные, богато украшенные постройки.
«Не ограничивая себя рамками изложения по годам, автор [Галицкой летописи] ведет живой и непрерывный рассказ, любопытный по тому жизнерадостному, далекому от церкви и церковных книг, тону, который дает нам право думать, что перед нами не церковник, а дружинник князя. Самая манера построения исторического повествования без летописной сети годов весьма напоминает нам обычную в Византии форму исторических повествований императорских историков, из трудов которых, хотя и немалочисленных за время русского подчинения Византии, ни один не был переведен на русский язык... Непрерывность общения Галиции с Византией, проистекавшая от соприкосновения границ по Дунаю и не нарушавшаяся степью, вообще давала возможность Галиции больше усваивать старую культуру Империи против других областей киевского государства, что, между прочим, сказалось и на типе и тоне галицко-волынского повествования конца XIII в., сохраненного в Ипатьевской летописи».1
В Галицкой летописи мало сообщается о фактах церковной истории и преимущественно говорится о военных столкновениях, бедствиях, мятежах и распрях, сопутствовавших главным образом княжению Даниила. Под 1227 г. помещен следующий заголовок: «Начнемь же сказати бесчисленыя рати и великыя труды, и частыя войны, и многия крамолы, и частыя восстания, и многия мятежи, из млада бо не бы има [т. е. Даниилу и Васильку] покоя» и, далее, под 1229 г.: «Посемь скажем многий мятежь, великия льсти, бещисленыя рати». Характеристики князей, их быт, детали их придворного обихода — все это изложено в Галицкой летописи с точки зрения светского человека, принимающего горячее участие в событиях и судьбе князей и, вероятно, принадлежавшего к официальным кругам. Написана Галицкая летопись, судя по характерным особенностям языка, одним лицом. В руках его были различные источники, в том числе киевские повести о Калкской битве, о Батыевых походах 1237 г., о разорении Батыем Киева в 1240 г., черниговская повесть об убиении в Орде татарами князя Михаила и его боярина Федора и др., но через весь этот материал внимательно прошлась рука книжника, отличавшегося индивидуальной манерой письма, неравнодушного к образно-поэтической и
- 25 -
приподнятой, искусственно-цветистой речи. Изложение всей этой части — связное, сплошное, лишь время от времени прерываемое замечаниями, вроде: «ничто же не бысть» или «тишина бысть».
Галицкая летопись последовательно отражает идею единства русских сил в их борьбе с общими врагами Русской земли — половцами и татарами. Особенно подчеркивается инициатива и мужество восемнадцатилетнего Даниила, который в сражении с татарами находился в передовом отряде. Раненый в грудь, он, не чувствуя раны «младства ради и буести», продолжал драться с татарами, избивая их. Эта высокая оценка воинской доблести Даниила принадлежит, очевидно, галицкому летописцу.
О событиях татарского нашествия галицкий летописец повествует не только применительно к судьбам Галицко-Волынского княжества непосредственно, но и по связи их с участью всей Русской земли. Горестную тираду вызывает у него унижение, испытанное Даниилом, когда тот пошел на поклон к татарам: «О злее зла честь татарьская! Данилови Романовичю, князю бывшу велику, обладавшу Рускою землею, Кыевом и Володимером и Галичем, со братом си, и инеми странами, ныне седить на колену и холопом называеться, и дани хотять, живота не чаеть, и грозы приходять. О злая честь татарьская! Его же отець бе царь в Руской земли, иже покори Половецкую землю и воева на иные страны все; сын того не прия чести, то иный кто может прияти?» Но с неменьшим сочувствием и скорбью говорит летописец и о разорении татарами Рязанской и Суздальской земель, городов Козельска, Переяслава, Чернигова, Киева. Убийство татарами Михаила черниговского и его боярина Федора вызывает сочувственный отклик галицкого летописца. Он в своем кратком рассказе об этом событии использовал, вероятно, повесть черниговского происхождения. По Галицкой летописи, Михаил едет к Батыю с просьбой о волости для себя. Батый велит ему выполнить татарские религиозные обряды, но Михаил смело отказывается это сделать. «Аще бог ны есть предал и власть нашу, грех ради наших, во руце ваши, тобе кланяемся и чести приносим ти, — говорит он, — а закону отець твоих и твоему богонечестивому повелению не кланяемся». Разъярившийся, как свирепый зверь, Батый приказывает убить Михаила и такого же стойкого, как его князь, боярина Федора. В заключение сказано, что оба убитые «мученическы пострадаша и восприяша венец от Христа Бога». А ведь Михаил черниговский не только враждовал с Даниилом из-за своих претензий на Киевское княжество, но, по зову галицких бояр, занял Галич, который вновь добыт был Даниилом лишь при поддержке верных ему горожан, нерасположенных к боярам. И при всем том, в сознании летописца обида на князя-захватчика уступает место скорби и возмущению, вызванным тем, что русский князь, пусть и не дружественный Даниилу, пал от руки ненавистных врагов-татар.
Как показал акад. А. С. Орлов, Ипатьевский сборник, в особенности же входящая в него Галицкая летопись, в своей лексике и фразеологии испытали влияние компилятивного Хронографа (представителями которого являются Архивский, или Иудейский, хронограф и Еллинские летописцы). В этот Хронограф входили хроники Малалы, Георгия Амартола, библейские книги, Александрия и Повесть о разорении Иерусалима Иосифа Флавия, в той или иной степени отразившиеся на Галицкой летописи. Кстати сказать, в хронике Малалы и в повести Иосифа Флавия, как и в Галицкой летописи, часто говорится о борьбе правителей с «боярами».
Наибольший историко-литературный интерес представляет собой первая
- 26 -
часть Галицкой летописи, доводящая изложение до конца княжения Даниила. Автор этой части летописи, как сказано, особенно обнаруживает литературный талант и уменье. Он любит красивую, изысканную фразу, яркий образ, порой облеченный в риторическую словесную оправу, архаичную грамматическую конструкцию, придающую его речи своеобразную торжественность. Щеголяя своей книжностью, он иногда впадает даже в вычурность и как бы намеренную запутанность в своих синтаксических построениях. В то же время он как ценитель и апологет рыцарской доблести восхваляемых им князей прислушивается и к тем песням, которые пелись придворными и народными певцами в честь князей-победителей, и сам, очевидно, подпадает под влияние этих песен.
Наиболее художественный образчик поэтического стиля Галицкой летописи мы находим в похвале Роману и Владимиру Мономаху. Роман «ума мудростью» ходил по заповедям божьим, устремлялся на поганых, словно лев, сердит был, словно рысь, губил, словно крокодил. Как орел, проходил он через вражескую землю, был храбр, как тур. Он подражал пращуру своему Мономаху, погубившему половцев и загнавшему хана половецкого Отрока в Абхазию, когда другой хан — Сырчан — скрывался на Дону. В то время Владимир Мономах пил золотым шлемом из Дона, завладев всею землею Половецкою и прогнав поганых агарян. В эту похвалу вплетается поэтический рассказ — половецкая легенда на тему о любви к родине. Память о ней пробуждает запах травы родных степей. После смерти Мономаха Сырчан посылает своего певца Оря к Отроку с предложением вернуться в родную землю. Ни слова Оря, ни половецкие песни, которые он поет перед Отроком, не склоняют его к возврату, но, понюхав полынь с половецких степей (емшан), он, расплакавшись, сказал: «Лучше в своей земле костьми лечь, нежели в чужой прославиться», и вернулся в свою землю. От него, — добавляется в рассказе, — родился Кончак, который, ходя пешком, нося на плечах котел, вычерпал Сулу (этот рассказ о траве емшан переложен А. Майковым в стихотворении «Емшан»).
Акад. А. С. Орлов указал, что стилистическими источниками характеристики Романа явились характеристики Геракла (первая книга Малалы), Святослава (Повесть временных лет) и Александра Македонского (Александрия). В свое время В. Ф. Миллер утверждал, что весь приведенный рассказ не имеет ничего общего с летописью и попал в нее из какой-либо героической повести вроде Слова о полку Игореве, быть может, даже из не дошедшей до нас начальной части Слова; это, по мнению В. Ф. Миллера, тем более вероятно, что в самом начале Слова автор обещает начать повествование «от стараго Владимира (т. е. от Владимира Мономаха) до нынешняго Игоря» и что это едва ли было только пустое обещание. В самом деле, рассказ Галицкой летописи роднит со Словом и сравнение Романа с туром, и выражение «пил золотым шеломом Дон», и упоминание о половецком певце и половецких песнях, и, наконец, гиперболическое изображение Кончака, вычерпывающего котлом Сулу, близкое к изображению могущества Всеволода Юрьевича, способного расплескать веслами Волгу и вычерпать шлемом Дон, а также могущества Ярослава Осмомысла и Святослава киевского.
Догадка В. Ф. Миллера о том, что анализируемый рассказ Галицкой летописи является фрагментом не дошедшей до нас части Слова о полку Игореве, представляется лишь остроумной гипотезой, которую нельзя подкрепить никакими реальными данными. Но вполне приемлема его мысль, что этот рассказ привнесен в летопись из круга произведений,
- 27 -
по своему поэтическому стилю близких к Слову. Отзвук песен, сложенных в честь Романа и его сына Даниила, мы находим в той же Галицкой летописи под 1254 г.: «Оттуда же князь Данил приде ко Визьне и прейде реку Наровь, и многи крестьяны от пленения избависта, и песнь славну пояху има, богу помогшу има, и придоста со славою на землю свою, наследивши путь отца своего великого князя Романа, иже бо изострился на поганыя, яко лев, им же половци дети страшаху». В этой похвале удерживается сравнение Романа со львом, выражение «изострился на поганыя» близко к образу Слова о полку Игореве — «поостри сердца своего мужеством», а упоминание о том, что именем Романа половцы устрашали своих детей, — отзвук эпической формулы, примененной к Владимиру Мономаху в одновременно почти написанном «Слове о погибели Рускыя земли». Стилистически перекликается с рассказом о Романе и Владимире Монсмахе и рассказ о волхве Скомонде под 1248 г., написанный под влиянием хроники Малалы: «Скомонд бо бе волхв и кобник (чародей) нарочит, борз же бе, яко и зверь, пешь бо ходя, повоева землю Пинскую, иныи страны; и убьен бысть нечестивый, и глава его взотчена бысть (посажена) на кол».
С первых же строк в Галицкой летописи дает себя знать пристрастие летописца к книжной речи. Бросается в глаза прежде всего частое употребление дательного самостоятельного (ни разу, между прочим, не встречающегося в Слове о полку Игореве): «Сырчанови же оставшю у Дона, рыбою ожившю», «и приемшю землю их всю и загнавшю оканьныя агаряны», «оставшю у Сырчана единому гудьцю же Ореви», «оному же не восхотевшю обратитися», «оному же обухавшю и восплакавшю» и т. д.
При помощи дательного самостоятельного конструируется иногда целая поэтическая картина: «Не дошедшим же воемь реки Сяну, сседшим же на поли воружиться, и бывшу знамению сице над полком: пришедшим орлом и многим вороном, яко оболоку велику, играющим же птицам, орлом же клекъшущим и плавающим криломы своими и воспрометающимся на воздусе, якоже никогда и николи же не бе».
Книжность свою автор обнаруживает и в пользовании изречениями, притчами и афоризмами: «о лесть зла есть! Яко же Омир пишет: до обличения сладка есть, обличена же зла есть; кто в ней ходить, конец зол прииметь, а злее зла зло есть» (изречение это заимствовано, видимо, из какого-то сборника: у Гомера его нет). Охотно пользуется автор и цитатами из «священного писания» в целях литературного их применения: «словутьнаго певца Митусу, древле за гордость не восхотевша служити князю Данилу, раздранаго аки связанаго приведоша, сиречь яко же рече Приточник: буесть дому твоего сокрушиться, бобр и волк и язвець (барсук) снедяться. Си же притчею речена быша». Удачно, с художественной точки зрения, используется библейское предание об изгнании и проклятии Каина для гневной тирады против «льстиваго» боярина Жирослава, изгнанного князем Мстиславом: «Князю же обличившю Жирослава, изгна и от себе. Якоже изгна бог Каина от лица своего, рекы: проклят ты буди, стоня и трясыся на земли, якоже раздвиже земля уста своя прияти кровь брата твоего; якоже и Жирослав раздвиже уста своя на господина своего: да не будеть ему пристанка во всих землях, в Руских и Угорьскых, и ни в ких же странах, да ходить шатаяся во странах, желание брашна да будеть ему, вина же и олу (елея) поскуду (мало) да будеть ему, да будеть двор его пуст и в селе его не будеть живущаго». К хроникам Малалы и отчасти Амартола в конечном счете восходит рассказ
- 28 -
летописца о злой ночи, разыгравшейся над белжанами. Он построен на игре слов: «Сию же наричють белжане злу нощь, сия бо нощь злу игру им сыгра: повоевани бо беаху преже света». Цитата из Малалы — с той же игрой слов использована и в рассказе 1229 г. о победе Даниила над венграми у Днестра: «...мнози впадаху в реку, инии же избьени быша, инии язвени быша, инии же изоимани быша, яко инде глаголеть: Скырт река злу игру сыгра гражаном, тако и Днестр злу игру сыгра угром». В XVII книге Малалы говорится о том, что наводнением реки Скырта был затоплен город Едесса и что там впоследствии найден был камень с надписью о злой игре, сыгранной Скыртом над обитателями ее берегов: Σκιρτος ποταμος σκιρτησει κακα σκιρτηματα πολιταις». Эта надпись основана на игре слов: Σκιρτος — дословно попрыгун, плясун; σκιρταω — прыгаю; σχιρτημα — прыганье, пляска. Этот эпизод применен был автором Галицкой летописи при описании борьбы Даниила Романовича с венгерским королем Белою, стремившимся захватить Галич и потерпевшим поражение, причем многие дружинники Белы при отступлении от Галича утонули в Днестре. Встречаются иногда в Галицкой летописи, как и в «Повести временных лет», народные пословицы. Сотский Микула, намекая на враждебных князю бояр, говорит Даниилу, отправлявшемуся на венгров: «Господине! не погнетши пчел, меду не едать».
Составитель Галицкой летописи, как сказано выше, особенное внимание уделяет военным событиям и князьям-участникам этих событий, причем он охотно рисует детали воинского быта и снаряжения. Тут он обильно использовал формулы воинских повестей и отдельные образы и картины, частью восходящие к Библии, Малале, Амартолу, Иосифу Флавию, Александрии, точнее — к компилятивному Хронографу, вобравшему в себя все эти памятники. Так, вслед за Малалой, Галицкая летопись турнир, поединок уподобляет игре: «обнажившу мечь свой, играя на слугу королева, иному похвативши щит играющи» или: «наутрея же выехаша немце со самострелы, и ехаша на не (на них) Русь с половци и стрелами, и ятвязе со сулицами, и гонишася на поле подобно игре». В подражание хронике Амартола и, быть может, частично Иосифу Флавию описано вооружение галицкой пехоты: «щите их яко зоря бе, шолом же их яко солнцю восходящю, копиемь же их держащим в руках яко трости мнози, стрельцемь же обапол идущим и держащим в руках рожаници (луки) свое и наложившим на не стрелы своя противу ратным, Данилови же на коне седящу и вое рядящу». По Малале, а, может быть, и по Александрии описано вооружение русских полков и воинские доспехи Даниила: «беша бо кони в личинах и в коярях (попонах) кожаных, и людье во ярыцех (латах), и бе полков его светлость велика, от оружья блистающася. Сам же (т. е. Даниил) еха подле короля (венгерского), по обычаю руску: бе бо конь под ним дивлению подобен, и седло от злата жьжена, и стрелы и сабля златом украшена, иными хитростьми, якоже дивитися, кожюх же оловира (шелковой ткани) грецького и круживы (кружевами) златыми плоскыми ошит, и сапози зеленаго хза (кожи) шити золотом». О «светлом оружии», о «соколах-стрельцах» говорится под 1231 г. в рассказе о войне Даниила с венграми. Сам Даниил изображается летописцем всегда в апофеозе. Пользуясь по Еллинскому летописцу библейским рассказом об Авессаломе, наш летописец так характеризует своего героя: «бе бо дерз и храбор, от главы и до ногу его не бе в нем порока». У Даниила — рыцарское представление о назначении воина и о его долге. Князьям, решившим уклониться от битвы с половцами, он говорит, в стиле речи Дария из Александрии: «Подобает воину, устремившуся
- 29 -
на брань, или победу прияти или пастися от ратных: аз бо возбранях вам, ныне же вижю, яко страшливу душю имати; аз вам не рек ли, яко не подобает изыти трудным (усталым) воемь противу целым (бодрым)? Ныне же почто смущаетеся? Изыдите противу имь». К потерпевшим поражение союзникам своим, полякам, пришедшим в уныние, он обращается с такой речью: «почто ужасываетеся? не вести ли, яко война без падших мертвых не бываеть? не вести ли, яко на мужи на ратные нашли есте, а не на жены? аще мужь убьен есть на рати, то кое чюдо есть? инии же и дома умирають без славы, си же со славою умроша, укрепите сердца ваша и подвигнете оружье свое на ратнее».
Воинский стиль Галицкой летописи отразил и литературную традицию, восходящую к переводной византийской исторической повести, и манеру народного героического эпоса. Соединение книжной и устной стихии сказалось, например, в одной из наиболее драматических повестей Галицкой летописи — в повести о разорении Батыем Киева в 1240 г. Стилем Иосифа Флавия описано появление войск Батыя под стенами города и осада Киева: «Приде Батый Кыеву в силе тяжьце, многом множьством силы своей, и окружи град, и остолпи [обступила, окружила] сила татарьская, и бысть град во обьдержании велице. И не бе Батый у города, и отроци его объседяху град, и не бе слышати от гласа скрипания телег его, множества ревения вельблуд его и рьжания от гласа стад конь его. И бе исполнена земля Руская ратных». Батый поставил у городских стен бесчисленное количество стенобитных орудий, бивших день и ночь и пробивших стены. Киевляне вышли к пробоинам: «...и ту беаше видити лом копейный и щет [щитов] скепание [рассечение], стрелы омрачиша свет побежденным».
Но и в былине о Калине-царе, вошедшей в сборник Кирши Данилова, мы также имеем параллель к описанию несметной татарской силы в летописной повести. Калин-царь подошел к стольному городу Киеву:
Збиралося с ним силы на сто верст,
Во все те четыре стороны.
Зачем мать сыра земля не погнетца.
Зачем не расступитца.
А от пару было от конинова
А и месяц, сонцо померкнула,
Не видить луча света белова,
А от духу татарскова
Не мощно крещеным нам живым быть.Иногда описание воинских подвигов в Галицкой летописи сопровождается ритмически повторяющимися одинаковыми окончаниями:
и не бе слышати от глас скрипания телег его,
множества ревения вельблуд его
и рьжания от гласа стад конь его;
исполчивша же коньники с немьци поидоста с тихостью на брань,
сердце же ею крепко бе на брань
и устремлено на брань;
один же воин управи десьницю свою,
иземь рогатичю ис пояса своего,
далече верг, срази князя ятвяжьского с коня своего,
и летящу ему до земле,
изыде душа его со кровью во ад.Отметим, наконец, прием тавтологии, использованный в Галицкой летописи: «множьство много», «многомь множеством силы своей», «мосты мостити», «клятвою клястися» «игру сыгра», «одождить дождь».
- 30 -
*
Вторая часть Галицко-Волынской летописи, летопись собственно Волынская, начинается с 1262 г. и написана, вероятно, во Владимире-Волынском; возможно, что в составлении ее участвовало два или больше лица. Изложение ее отличается большей отрывочностью и в конце приближается к обычным летописным записям. В ней рассказывается о событиях княжения Василька и его сына Владимира. Тут много известий, касающихся отношений Волыни к Литве, к Польше и татарам. С 1289 г. начинается рассказ о княжении во Владимире-Волынском брата Владимира Васильковича — Мстислава. Рассказ этот выделен особым заголовком: «Начало княжения в Володимере Мстислава великаго князя».
По сравнению с Галицкой, Волынская летопись отличается значительно меньшей красочностью стиля; в ней мы не найдем того образно-поэтического языка, какой так характерен для галицкого летописца. В гораздо большей степени дает себя знать церковный налет, сказывающийся, между прочим, в том, что бедствия татарского нашествия объясняются наказанием божьим за грехи, а также в риторике обширной похвалы Владимиру Васильковичу.
Как бы исключением являются здесь поэтические формулы воинского боя в манере Иосифа Флавия; так, например, в описании битвы Кондрата и Болеслава Самовитовичей (под 1281 г.), в которой Кондрат пользовался поддержкой русских князей: «Пришедшим же полком к городу, и сташа около города, аки борове велицеи, и начашася пристраивати на взятье города; князь же Кондрат нача ездя молвити: «братья моя милая Руси! потягнете за едино сердце». И тако полезоша под заборола, а друзии полци стояху недвижимими, стерегучи внезапнаго наезда от ляхов. Прилезшим же им под забороле, ляхове пущахуть на ня каменья, аки град силный, но стрелы ратьных не дадяхуть им ни выникнути из заборол, и начаша побадыватися копьи, и многи язвени быша на городе, ово от копий, ово от стрел, и начаша мертви падати из заборол, акы сноповье».
Начало Волынской летописи занято изложением литовско-украинских отношений после убийства Миндовга. В дальнейшем главное внимание уделяется летописцем Владимиру Васильковичу, который «правдолюбием светяся ко всей своей братьи и к бояром и ко простым людем». Как и в Галицкой летописи, в летописи Волынской изложение прагматическое, без точного соблюдения хронологии.
Большая осведомленность летописца об обстоятельствах жизни и деятельности Владимира Васильковича, доброжелательная и даже апологетическая характеристика князя заставляют думать, что все написанное здесь о нем принадлежит лицу, близкому к княжескому двору и питавшему к Владимиру большую приязнь.
Говоря о Владимире Васильковиче, летописец подчеркивает его храбрость на охоте, которой он увлекался даже во время болезни, его душевную мягкость, доброту, благочестие, ум и справедливость. «Бяшеть бо и сам ловець добр, хоробор, — говорится о нем, — николи же ко вепреви и ни к медведеве не ждаше слуг своих, а быша ему помогли, скоро сам убиваше всяки зверь; темже и прослыл бяшеть во всей земле, понеже дал бяшеть ему бог вазнь [удачу] не токмо и на одних ловех, но и во всемь, за его добро и правду». Перед смертью, по рассказу летописца, Владимир Василькович свое имущество раздает бедным, а серебряные и золотые вещи, разломав, велит перелить в гривны и раздать тем же убогим. Свою болезнь и приближение смерти он переносит со смирением и
- 31 -
благодарит бога за худое и за хорошее, что он имел в жизни. Смерть его оплакивают не только княгиня, приближенные и все люди, живущие в его княжестве, но и новгородцы, немцы и генуэзские купцы. Евреи плачут по нем, как плакали их предки при взятии Иерусалима и при вавилонском пленении.
С природным добросердечием он соединяет мудрость, которая не позволяет ему стать слепым орудием в руках корыстных людей, рассчитывающих нажиться на его доброте и великодушии. Это хорошо видно из ответа, который дает Владимир епископу — послу своего брата Льва, просящего у Владимира город Берестье. Епископ передает: «Брат твой, господин, говорит: король Даниил, твой дядя, а мой отец, лежит в Холме у святой богородицы, а также и сыновья его, братья мои и твои, Роман и Шварн — всех кости там лежат: а ныне, брат, мы слышим про твой великий недуг, и ты, брат, не погасил бы свечи над гробом дяди твоего и братьев твоих, и дал бы город свой Берестье, и то была бы твоя свеча». Владимир понял эту притчу и темные слова и, поговорив много с епископом «от книг», потому что был он великий книжник и философ, какого не было на всей земле и не будет после него, ответил: «Брат князь Лев, скажи ему: или ты меня считаешь безумным, думая, что я не понимаю этой хитрости? Разве мало тебе, скажи, своей земли, что ты хочешь Берестье, сам владея тремя княжествами — Галицким, Перемышльским и Бельзским? И всего этого тебе не достаточно? И опять же скажи: мой отец, а твой дядя, лежит в епископии у святой богородицы во Владимире, а много ли свечей ты над ним поставил? Дал ли ты какой-нибудь город, чтобы то была свеча? Просил ты, скажи, для живых, а теперь для мертвых просишь. Не дам не то что города, но и села не возьмешь у меня. Понимаю твою хитрость, не дам».
Энергичный и гуманный князь привлекает к себе, в изображении летописца, тем большую симпатию, чем тяжелее была его болезнь (видимо рак нижней челюсти), которую летописец описывает реалистично.
Повесть о Владимире Васильковиче заканчивается обширной похвалой ему, в которой использована почти буквально похвала Владимиру Святославичу из «Слова о законе и благодати» Илариона. Похвала начинается с описания внешности Владимира, не лишенного индивидуальных черт, хотя вначале буквально повторяющего описание внешности князя Романа Ростиславича (Киевская летопись под 1180 г.): «Сий же благоверный князь Володимерь возрастомь бе высок, плечима велик, лицем красен, волосы имея желты, кудрявы, бороду стригый, руки же имея красны и ногы; речь же бяшеть в немь толста [низкая] и устна исподняя дебела [нижняя губа толстая]».
Внимательное чтение волынским летописцем Киевской летописи обнаруживается и в том, что и плачи по Владимиру Васильковичу во многом совпадают с плачами по Роману и Мстиславу Ростиславичам.
Автора или авторов Волынской летописи военные события и чисто светские мотивы интересуют гораздо меньше, чем автора летописи Галицкой. Недаром в центре повествования Волынской летописи стоит Владимир Василькович, изображенный в ней не столько как воин и правитель, сколько как благочестивый и попечительный о своей земле и о своих людях, гуманный и добрый устроитель своего княжества, рачитель о храмах и иконах, любитель и почитатель книжного дела.
В конце XIII в. из Киевского великокняжеского свода 1200 г., из Галицко-Волынской летописи и летописи Владимиро-Ростовской был составлен в Галиции тот летописный свод, который по одному из списков
- 32 -
принято называть Ипатьевской летописью. Через этот именно свод, сохранившийся в русских списках, галицко-волынская книжная культура, сама выросшая на почве культуры киевской, вместе с нею воздействовала, можно думать, на литературную культуру северной Руси. Некоторые стилистические приемы, особенно излюбленные в Галицко-Волынской летописи, найдем и в памятнике Суздальской Руси — житии Александра Невского (ср., например, выражение «в силе тяжьце», встречающееся в житии и излюбленное в Галицко-Волынской летописи; или слова митрополита Кирилла при погребении Александра: «Чада моя, разумейте, яко уже зайде солнце земли Суждальскыя», близкие к словам «лепших людей володимирских», сказанным ими при погребении Владимира Васильковича, в свою очередь восходящим к словам плача по Мстиславе Ростиславиче в Киевской летописи). Псковская книжность, в частности, псковские летописи также, возможно, испытали на себе влияние Галицко-Волынской летописи, наиболее исправный список которой — Ипатьевский — был сделан как раз в Псковской области, граничившей с Литовско-Русским государством, в состав которого в XIV в. вошла Галицко-Волынская Русь.