170

Сборники морально-философских изречений

Средневековые авторы, в том числе и русские, имели обыкновение подкреплять свои мысли готовыми изречениями древних и современных им писателей, философов и ученых. Обилие подобных ссылок может создать впечатление энциклопедической начитанности даже у рядовых авторов и их умения выбирать у каждого писателя тематически близкий материал. Но, приглядевшись ближе, мы видим, что круг этих изречений в каждую данную эпоху был очень ограничен, что они повторялись в разных сочинениях. Это объясняется наличием в средневековье особых книг энциклопедического характера, содержащих более или менее отчетливо систематизированные по различным категориям сентенции — изречения из сочинений поэтов, прозаиков, ученых и философов разных времен.

Подобные сборники изречений знала уже античная Греция, где делались выборки из поэтов и прозаиков с педагогической целью, взамен изучения в школе этих авторов полностью, и составлялись сборники философских изречений, служившие для пропаганды теорий той или иной философской системы. Эти сборники в эллинистическую эпоху приобрели эклектический характер, объединив изречения представителей различных философских систем, сближавшихся по своим воззрениям. К греческим античным авторам сборники этого времени присоединили материал, взятый из переведенных на греческий язык древнееврейских сочинений, представлявших по существу такие же сборники изречений на темы общественной и частной морали — из книг притч и Премудрости Соломона, Екклезиаста, из книги Премудрости Иисуса сына Сирахова и из Псалтыри, где нашлось немало афоризмов.

Христианская греческая литература унаследовала сборники изречений и античной и эллинистической поры и по их типу, отчасти в противовес им, создала свои — для пропаганды религиозных и общественных представлений, для нормирования бытовой морали в духе нового учения. Этими сборниками пользовались и в школе, они служили и справочниками для лиц разных профессий — проповедников, юристов, поэтов.

В христианских сборниках объединились, подчас механически, изречения не только христианских писателей, но и выборки, преимущественно морального содержания, из античных авторов, не противоречившие христианскому мировоззрению. Из греческой философии в эти сборники вошли главным образом отрывки из сочинений по этике, так как именно в этой области легче всего было связать высказывания дохристианских и христианских писателей.

Многие греческие философы проповедывали стремление к счастью путем развития интеллектуальных способностей, воздержания от материальных удовольствий; отделяя душу от тела, отдавали предпочтение

171

первой. На этой почве и происходило объединение их воззрений с евангельской и поздней христианской идеологией. С другой стороны, и дохристианские и поздние христианские сборники выросли на почве классового общества, на почве твердого признания социального неравенства, и эта общность социальных установок также содействовала возможности их объединения. Представляя классовое мировоззрение той или другой эпохи, эти сборники идеологически были в свое время безусловно влиятельны.

В византийской литературе к XII в. проявился интерес и к собиранию греческих народных пословиц. Один из старших сборников их принадлежит писателю XII в. Федору Продрому; объяснения к этим пословицам составил его современник Михаил Глика. Оба они, на основе и литературных и народных изречений, составили особый жанр «молений» (в русской литературе представленный Молением Даниила Заточника), где просьба о прощении заключенных в тюрьму узников пересыпана была такими афоризмами.

*

Ряд сборников изречений, возникших в христианской Византии, был переведен на славянский литературный язык и уже в XI в. перешел в литературу Киевской Руси, которая к этому времени познакомилась и с библейскими книгами афористического содержания (книги Соломона, Псалтырь), а вскоре узнала и повесть об Акире, обильно уснащенную нравоучительными изречениями. Почва для восприятия этого книжного афористического материала была подготовлена в Киевской Руси наличием богато развитой народной пословицы, отдельные образцы которой сохранила древнейшая летопись. Сборники изречений, в значительной своей части дававшие хотя и нравоучительное, но все же не узкоцерковное, а «мирское» чтение, на Руси сыграли особую роль; пропагандируя новое религиозно-моральное учение, они в то же время служили средством ознакомления русских читателей и с античной литературой и философией, хотя бы и в односторонней, тенденциозной выборке.

Старшие русские рукописные тексты сборников изречений дошли в Изборнике Святослава 1076 г., повидимому, составленном (в подражание Изборнику 1073 г.) киевским книжником по тем материалам, которые можно было найти в тогдашней великокняжеской библиотеке («из многь книгь княжих»), В составе этого Изборника сохранился старший русский список книги Премудрости Иисуса сына Сирахова, одного из главных источников моральных изречений в нашей литературе. Здесь же читался древнейший текст чрезвычайно популярного у нас до XVII в. включительно Стослова, надписанного именем Геннадия, патриарха константинопольского, и Наказание Исихия.

Наиболее влиятельным из этих трех сборников изречений оказался в нашей литературе Стослов Геннадия, состоящий из ста кратких наставлений, касающихся основных вопросов догматики и практической морали. Византийский греческий источник этого сборника еще не найден, и есть некоторое основание предполагать, что эта компиляция возникла уже на славянской почве (гипотеза о том, что составителем Стослова был киевский митрополит Иларион, мало обоснована).

Первые 12 наставлений Стослова в предельно простой форме перечисляют положения христианской веры, обрядовые требования, например: Марию надо почитать как богородицу, потому что она родила бога, как деву — потому, что она сохранила девство; кресту следует покланяться, потому что на нем произошло спасение людей, и т. д. С 13-го изречения

172

составитель переходит к темам, касающимся отношения к окружающим — равным, младшим и старшим, к властям — светским и церковным, бытовой морали. Повторяя некоторые аскетические заветы христианства и сообщая оттенок сентиментальности своему изложению, составитель Стослова в целом предъявляет довольно умеренные требования «имущему», к которому он главным образом адресуется. Он советует делиться с нищими, заступаться за них, если можно — перед царем, если же царь далек, то перед царскими слугами, посещать больных, заключенных; особое место в жизни «властелей», «богатых» для автора вне сомнения, поэтому он рекомендует: «царя бойся всею силою твоею», «всякому богатому главу твою поклоняй смирения ради». Давая сентиментальные советы — всех «любовно приимати», быть кротким, плакать, вздыхать «часто и тяжко от всего сердца», если нехватает слез, и т. д., Стослов спокойно замечает, что «большая часть мира в нищете ходит», а потому-де не надо стыдиться нищеты. Временами Стослов дает подлинно реалистические картины этой «нищеты и богатства»; таков, например, образ «имущего», наслаждающегося довольством, противопоставленный описанию убожества нищего. Это противопоставление использовано почти дословно в Молении Даниила Заточника: «Сидящю ти над многоразличною трапезою, помяни сух хлеб ядуща» (ср. у Даниила: «но егда веселишися многими брашны, а мене помяни сух хлеб ядуща»); «Насыщаяся многосластнаго питья, помяни пьюща теплу воду... от места незаветрена» (ср. «или пиеши сладкое питие, а мене помяни теплу воду пиюща от места незаветрена»); или «Възлег на многомягцей постеле и пространно протягаяся, помяни на голе земле лежащего под единемь рубомь и не дерзнувша ногу простерти зимы ради... дождевыми каплями яко стрелами пронжаеми» (ср. «егда лежиши на мяккых постелях под собольими одеялы, а мене помяни под единым платой лежаща и зимою умирающа и каплями дождевыми аки стрелами сердце пронизающе»).

Благодаря простоте и ясности изложения, реалистичности отдельных картин Стослов приобрел у нас значительную популярность. Он вошел в ряд сборников (Измарагд, Златую цепь), а в XVII в. был даже дважды напечатан. Можно думать, что такой устойчивости этого памятника в нашей литературе способствовали и умеренность его мировоззрения, безусловное признание в нем авторитета «властей» и «богатых». Именно эти стороны делали Стослов очень удобным для пропаганды христианства, приспособленного к целям государственной власти.

Еще резче выразилось мировоззрение классового общества в книге Премудрости Иисуса сына Сирахова, также вошедшей в Изборник Святослава 1076 г. Эта книга не вошла в канон, но по существу и по манере изложения она ничем не отличается от библейских книг «премудрости» и «притч» Соломона. Та же уверенность в праве хозяина «окровавить ребро худому рабу», те же похвалы практической мудрости, та же бытовая мораль — оформлены, как и в Библии, в кратких афоризмах. Отсутствие аскетических тенденций христианства делало «мудрость» Иисуса Сираха практически более приемлемой. Из этой книги на Руси, как и в Византии и на славянском Юге, делали разнообразные выборки, удаляя все исторические имена и эпизоды. Именно через подобные выборки (частично вошедшие даже в богослужебный Паримийник) изречения Иисуса Сираха проникали и в оригинальную русскую литературу, которая цитирует его, начиная с старшей летописи и кончая сборниками пословиц XVII в. Впрочем, в XVII в. бытовала уже пословица «Иисус Сирахов нагнал много страхов», указывающая на критическое отношение к этому старому авторитету в некоторых группах читателей.

173

Небольшой сборник изречений, в списке 1076 г. названный «Наказание Исихия презвитера Иерусалимского», представляет сочинение Нила Синайского (первая половина V в.). В нем отчасти отражается уже аскетическое направление всей литературной деятельности этого писателя, воспитавшегося на традициях философии стоиков. Изречения Нила-Исихия в большинстве случаев построены в форме советов-приказаний: «не люби питатися», «утоли гнев», «помышляи небесных», «не беседуи с злыми» и т. д. Иногда, как народные пословицы, эти изречения сравнивают понятия нравственные с явлениями мира вещественного: «огнь поляшть вода угасить, а милостыня очистить грехи», святые узнаются по делам, как «кое бо овоште от плода познавается» и т. д.

Не только церковные писатели — ораторы, агиографы — прибегали к изречениям названных сборников, но в них справлялись и авторы светские. Не говоря уже о Данииле Заточнике, все «моление» которого в сущности есть набор афоризмов, в значительной части взятых в готовом виде, и Владимир Мономах в своих религиозных наставлениях пользовался устоявшимися формулировками их и из Стослова и из Иисуса Сираха. Более поздние русские «поучения отца к сыну», «слова о злых женах» строились на материале тех же сборников изречений.

Хотя моральные сентенции перечисленных сборников были иногда повторением высказываний греческих дохристианских писателей, однако они подавались читателю под именем христианских компиляторов, и античные источники их оставались скрытыми. Иначе поступили составителя наиболее обширного сборника изречений, известного под именем Пчела.

*

Пчела, переведенная на Руси (вероятно, в Галицко-Волынской области), не позже 1220-х годов с одной из поздних сокращенных версий греческого сборника Μέλισσα, составленного в Византии в XI в., представляет сборник изречений, обширных наставлений и коротких рассказов, расположенных по категориям добродетелей и пороков, например: «О добродетели и о злобе», «О чистоте и целомудрии», «О мужестве и крепости», «О лжи и клевете» и т. д. Между подобными главами, численно преобладающими в Пчеле, находятся рассуждения, выходящие за рамки данной темы: «О власти и княжении», «О смерти», «О учении», «О красоте», «О вере», «О душе» и т. д. Но и в этих рубриках проводится линия оценки явлений или предметов: красота душевная выше телесной, сон «многый» вреден, умеренный полезен, жена добрая — благо, злая — «злее зла» и т. д.

Пчела слагается из двух почти равных по объему частей: в первой собран материал, прямо отвечавший потребностям церковной пропаганды — цитаты из Библии, византийских церковных писателей, «речи и мудрости от евангелия и от апостола и от святых муж», расположенные в порядке авторитетности источников (Евангелие, апостольские писания, Ветхий завет и т. д.); вторая часть состоит из отрывков из разнообразных античных и более поздних греческих языческих поэтов, философов, историков — «разуми внешних философ», по определению составителя Пчелы. Здесь иерархия источников не соблюдается, и в произвольной последовательности сменяются цитаты и из сочинений поэтов и ученых древней Греции — Эсхила, Софокла, Эврипида, Менандра, Феокрита, Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Демосфена, Демокрита, Диогена, Сократа, Платона, Пифагора и др., и из трудов более поздних авторов — Плутарха, Филона, Диона, Эпиктета.

174

Христианская часть Пчелы состоит исключительно из нравоучительных афоризмов, отвлеченных рассуждений, порой довольно обширных; вторая уводит читателя из сферы отвлеченной морали в область конкретной действительности. Здесь, иногда с натяжками, а иногда и совсем внешне, к христианским рассуждениям были присоединены не только античные изречения, но и исторические и псевдоисторические рассказы, анекдоты, временами более остроумные или даже комичные, чем нравоучительные. Эти рассказы знакомили русского читателя с интересными эпизодами из истории Греции и Рима, с остроумными ответами философов, полководцев, поэтов и других знаменитых людей древности. Пчела в этой части дала не только назидательное, но и занимательное чтение, которое знакомило с другой жизнью, другими нравами, выросшими в обстановке более высокой культуры. На конкретных примерах она иллюстрировала почти весь круг вопросов, касающихся поведения человека, помогая перевести на язык повседневной жизни то, о чем трактовали отвлеченные рассуждения христианского раздела Пчелы, хотя при этом мораль христианских изречений Пчелы порой и совсем оставалась в стороне.

Перевод Пчелы на славяно-русский язык по качеству не однороден. Передача отвлеченной терминологии греческого оригинала не всегда удавалась, некоторые афоризмы так и остались неясными. В этом отношении Пчела повторила недостатки других аналогичных переводов с греческого языка, стремившихся к буквальному повторению оригинала, а не к передаче его смысла. Но светский характер ряда рассказов Пчелы вынуждал переводчика выходить иногда из рамок традиционного словаря церковной литературы, бедного еще нужными словами, и прибегать к живому языку. Отсюда в языке Пчелы русская культурная струя, сближающая местами этот памятник с языком летописи больше, чем с языком церковной литературы. Слова типа «тиун», «гудец», «думьца», «дружина», «перескок» и т. п. встречаются и в русских грамотах и в оригинальной светской литературе. Эта «мирская» часть Пчелы переведена значительно лучше.

Культурное значение Пчелы, использовавшей античную литературу и философию, в быту Киевской Руси было немаловажно. Именно через Пчелу дошли до русского читателя без всяких полемических выпадов сведения, хотя и односторонние, из крупнейших античных философов-моралистов, историков и поэтов, дополнившие то, о чем он, с целым рядом оговорок, читал у византийских хронистов — Амартола и Малалы — и у византийских церковных писателей. Конечно, и Пчела выбрала из античных писателей лишь то, что по крайней мере не противоречило христианским взглядам на вопросы нравственности и религии, но все же то обстоятельство, что высказывания языческих писателей помещались в ней рядом с наиболее авторитетными христианскими источниками, ослабляло нетерпимость к «еллинской мудрости», воспитывавшуюся полемикой с ней в церковно-учительной литературе.

Иногда Пчеле удавалось сблизить материал христианской и языческой частей довольно удачно. Например, даже для убеждения в том, что в загробном мире последует наказание за проступки на земле, Пчела выискала у Платона совет «верить священным древним словам», что «бессмертна есть душа и судьи сказают месть и мукы», и у Плутарха утверждение, что тем, кто мучим «в теле телесными ранами», после смерти назначена «месть кротка», а «им же злоба велика и неисцелима», тех «бог предавает муце неистленьне». Идея «промысла божия» иллюстрировалась словами Сократа: «аще ли бог печется тобою, чему ты

175

ся печеши». В главе о красоте Пчела подобрала античные изречения о превосходстве красоты душевной над телесной; в главе «О женах» собрала ряд античных высказываний о женщине как о существе низшей породы, например, Демосфена — «беззаконьно и горько есть и последняя хула, аще кто есть женою обладаем», или Пифагора — «в огнь впасти и в жену равно есть».

Но иногда пестрота материала создавала значительный разрыв между христианской и языческой частями сборника. Эпизоды из реальной жизни, рассказанные античными авторами, уводили очень далеко от морализации христианских писателей, а иногда противоречили ей. Например, аскетическое евангельское толкование «мужества» — «иже хощет вслед мне итьти, да отвержется себе и возьмет крест свой и восследует ми» не согласовано с ответом Александра Македонского Аристотелю, удерживавшему юношу «от рати»: «Боюся, егда когда жда свершена возраста, и уностьную крепость испущу». В главе «О лжи и клевете» сентиментально смиренный совет апостола «лаеми благословим, хулими молимся» плохо увязан с ядовитым ответом Диогена бранившему его плешивому: «аз лаяньем не воздаю тебе, но хвалю власы главы твоея, зане, испытавше главу твою безумьную, и отбегоша». Явная несогласованность получилась и в главе «О благодеянии». Она начинается евангельским наставлением оказывать благодеяние не тем, кто может за них отплатить, а дальше без всякой нравоучительной оговорки помещен анекдот о царе Дионисии и «гудце». Слушая «гудца», царь обещал ему, в награду за доставленное удовольствие, «капь злата». Когда же на утро гудец пришел за обещанным, царь ответил ему: «Ты вчера увеселил меня песнями, а я тебя обещанием. Сегодня же из ушей моих ушло веселие твое, а от тебе упование мое».

Разница мировоззрений двух частей Пчелы сказалась и в главе «О разумей о собе». Здесь были подобраны изречения на тему приписывавшегося в Греции семи мудрецам (начала V в. до н. э.) афоризма «познай самого себя». Христианская часть Пчелы перевела этот совет в план морали: «что смотришь на сучок в глазу брата своего, а в своем не видишь бревна», но среди языческих выписок выдвинута сентенция Платона — «Начало разуму разуменье невежества своего. Мы же не ведуще ничтоже, мнимся всеведуще».

Так в сознании средневекового грека-христианина, составителя Пчелы, боролись, а иногда и объединялись языческая и христианская мораль. Потому с особенным вниманием он цитировал идеалиста Платона, повторил мысли Сократа об аскетическом поведении, но и из рационалистически настроенного Аристотеля он взял около 20 изречений, правда не характерных для философских, литературных и естественно-исторических мнений этого философа: он воспользовался преимущественно изречениями Аристотеля, имевшими характер чисто практических советов, более или менее гармонировавших с общим дидактическим направлением сборника.

Конечно, тенденциозность выборки в Пчеле цитат из античных писателей делала знакомство с ними русских читателей неполным и односторонним, но и в Западной Европе еще в XII—XIII вв. греческий язык был забыт, язык римских классиков понимали плохо, и в массе сведения об античном мире и античных писателях были порою самые фантастические. На этом фоне и древняя Русь, знавшая об античности из Амартола, Малалы и Пчелы, перестает казаться оторванной от наследия античности.

176

Пчела надолго приобрела популярность у древнерусских писателей. Ее материалом пользовался в Киевском периоде летописец Переяславля Суздальского; возможно, что из нее Климент Смолятич взял сведения «от Омира и от Аристо(те)ля, и от Платона, иже во елиньскых нырех славне быша». Несмотря на пестроту ее источников, на обилие в ней «еллинской мудрости», она в целом оказалась вполне приемлемой для государственной ориентации древнерусского просвещения.

Все указанные сборники изречений, в течение ряда столетий бытовавшие в русских списках, насыщавшие своими сентенциями оригинальную русскую литературу, не прошли бесследно и для истории устной пословицы. С одной стороны, эти сборники в их поздних списках пополнялись нередко (особенно Пчела) несомненно народными пословицами, с другой — наиболее удачные их афоризмы фольклоризовались и слились с общей массой народных изречений.

Когда в XVII в. на смену старому типу сборников изречений пришли сборники «пословиц всенароднейших по алфавиту», то в них среди преобладающей массы устных народных пословиц оказалось небольшое количество лишь слегка измененных по форме книжных изречений, восходящих и к Пчеле и к другим источникам литературных сентенций. Так, изречение Плутарха «ни больного можеть ицелити златая кровать» узнается за пословицей «больному злата кровать не поможет»; Сократа — «злато огнемь искушается, а друг житейскими напастьми» дало пословицу «друг верен в напастех познавается»; афоризм Иоанна Златоуста «не место добродетели, но добродетель место может украсити» отозвался в пословице «место человека не просветит, но человек место»; Соломона — «копаяй яму под ближним своим впадется в ню» — в пословице «не копай под другом яму, сам ввалишься» и т. д. В сохраняющихся и в нашей разговорной речи поговорках узнаются некоторые афоризмы псалмов, например: «схрани мя яко зеницу ока», «темна вода во облацех воздушных», «язык мой прильпе к гортани», «пройдохом сквозе огнь и воду», «уклонися от зла и сотвори благо», «притча во языцех» и т. д.

Нельзя, впрочем, преувеличивать воздействие книжных изречений на народную пословицу. Несомненно, многие книжные афоризмы в основе своей имеют «народную мудрость», лишь литературно оформленную писателями древней Иудеи, античной Греции и Рима, христианской Византии. Отсюда нередко их сходство с нашими народными пословицами и поговорками, возникшими в аналогичных условиях жизни, сходство, не обусловленное литературным обменом. Так, нашей пословице «собака лает, ветер носит» соответствует в Одиссее «и если я сказал дерзкое слово, пусть ветер его унесет и развеет» и у римлян «пустые речи ветер уносит»; аналогию к пословицам «беда едет, беду везет» и «беда на беде бедой погоняет» дает в Илиаде «беда в беду упиралась» и «беда за бедой следует непрерывно»; русскому «из огня да в полымя» соответствует у Платона «из дыма попасть в огонь» или «из горячей золы в огонь» и т. д.