- 261 -

Полонский

Литературная деятельность Я. П. Полонского, видного русского поэта середины XIX века, продолжалась почти шесть десятилетий; печатался он с 1840 года, первая его книга вышла в свет в 1844 году, а за нею последовала еще пятьдесят одна. При этом отдельные издания, и в их числе несколько «собраний сочинений», далеко не охватывают всего написанного Полонским: много его произведений, рассыпанных по журналам, альманахам и газетам, никогда не было собрано, а кое-что вообще не увидело света и осталось в обширном архиве автора. Полонский писал много и во всех жанрах: лирические стихи и сатиры, поэмы и романы в стихах, драматические произведения (в стихах и прозе), рассказы и очерки, повести и романы, критические и полемические статьи и воспоминания. Перед нами писатель-профессионал, неутомимо трудившийся в течение более полувека, прошедший весьма длинный жизненный и творческий путь, за время которого в русской литературе произошло много перемен. Достаточно сказать, что выступил Полонский еще при жизни Лермонтова, а когда сошел с литературной сцены — на ней уже шумно подвизались декаденты и символисты.

В оставленном Полонским громадном литературном наследии далеко не всё равноценно. Больше того, очень значительная часть этого наследия не представляет теперь даже исторического интереса. Такова, например, вся проза Полонского (за вычетом разве нескольких кавказских очерков этнографического характера и романа «Признания Сергея Чалыгина», в известной части посвященного движению декабристов) и почти все его длинные поэмы. Кроме того, с течением времени, начиная примерно с 70-х годов, творческие силы Полонского шли на убыль, хотя отдельные удачи в области лирической поэзии и сопутствовали ему до самого конца. Поэтому в дальнейшем изложении, кроме необходимых литературно-биографических сведений, преимущественное внимание будет уделено лирике Полонского и главным образом ранней, которая и обеспечивает за ним определенное, достаточно заметное место в истории русской поэзии.

1

Яков Петрович Полонский (6 декабря 1819 года — 18 октября 1898 года) вырос в провинции (в Рязани), в обстановке медленного и скучного быта патриархальной, богомольной и весьма небогатой дворянской семьи. Культурный облик семьи определялся тем обстоятельством, что отец поэта —

- 262 -

мелкий чиновник — «не мог получить никакого образования, не знал ни одного европейского языка».1

В 1830 году Полонский лишился матери и расстался с отцом, уехавшим служить на Кавказ. Через год его отдали в Рязанскую гимназию. Уже гимназистом он начал писать стихи. В 1837 году Рязань посетил наследник — будущий Александр II. Гимназист Полонский приветствовал его стихами собственного сочинения, получил награждение и познакомился с Жуковским, сопровождавшим наследника. В 1839 году, по окончании гимназии, Полонский в ямской телеге и без гроша за душой приехал в Москву держать экзамены в университет. Поступил он на юридический факультет, хотя уже почувствовал себя поэтом и мечтал только о литературной деятельности. Обращение его к юриспруденции было вызвано случайными причинами: «Я не мог поступить на филологический факультет; на изучение иностранных языков у меня не хватало памяти», — пишет Полонский в воспоминаниях.2

Вскоре у Полонского появились друзья. Раньше всего сошелся он с однокурсником Аполлоном Григорьевым. Их сближали общие литературные интересы и занятия поэзией. Григорьев рассказал Полонскому, что пишет стихи; тот, в свою очередь, признался, что сочиняет драму «Вадим Новгородский, сын Марфы Посадницы» (так — В. О.). Через Ап. Григорьева Полонский познакомился и сошелся с его приятелем и сожителем — Фетом. Среди товарищей Полонского по университету были также А. Ф. Писемский, К. Д. Кавелин, С. М. Соловьев (известный впоследствии историк).

Одновременно Полонский пытается установить связи и в другом мире — в московских дворянских салонах. Дружески сблизившись со студентом Н. М. Орловым, он получает доступ в дом его отца — отставного генерала М. Ф. Орлова, видного деятеля ранних декабристских организаций, приятеля Пушкина. Салон М. Ф. Орлова (жившего в Москве под надзором полиции) был одним из культурных центров Москвы 40-х годов.

Здесь, в доме Орловых, Полонский завязал много новых знакомств. «Вся тогдашняя московская знать, вся московская интеллигенция как бы льнула к изгнаннику Орлову..., — вспоминал он в старости. — Там, в этом доме, впервые встретил я и Хомякова, и профессора Грановского..., и Чаадаева, и даже молодого И. С. Тургенева, который, прочитав... какое-то мое стихотворение, назвал его маленьким поэтическим перлом» (стр. 646). Посещал Полонский и другие салоны дворянской Москвы — кн. А. М. Голицыной, Ховриных, Елагиных, баронессы Шеппинг. Он был знаком со многими московскими писателями — А. Ф. Вельтманом, Н. Ф. и К. К. Павловыми, Ю. Ф. Самариным, К. С. Аксаковым, бывал и у С. П. Шевырева, встречался с Герценом.

Но и в том и в другом мире — и в студенческих кружках и в аристократических салонах — положение Полонского, скромного, неимущего и малообразованного провинциала, было трудным и ложным. В кругу дворянских интеллигентов 40-х годов он был настоящей белой вороной. Глубоко усвоив ходячее романтическое представление о поэте, как об «избраннике богов», стоящем неизмеримо выше «хладной толпы», Полонский с тем большей остротой ощущал противоречие между своим высоким «предназначением» и фактическим

- 263 -

положением нищего и зависимого студента, пробавлявшегося грошовыми уроками в аристократических домах. Самолюбие его подвергалось беспрестанным испытаниям и грубым уколам. Об этом, в частности, со всей очевидностью свидетельствуют его письма студенческих лет.

 

Я. П. Полонский.
Фотография.1862.

Взгляды Полонского на жизнь и на искусство вырабатывались в идейной атмосфере 40-х годов. Правда, у него не было ясного и цельного мировоззрения, и это обстоятельство, как увидим дальше, сыграло роковую роль в его писательской судьбе, максимально сузив его творческие возможности. Но какие-то общие идеологические представления он выработал в юные годы и в общем оставался им верен до конца. Ближайшим образом эти представления определяются словом: «либерализм». На языке людей 40-х годов этот термин (в нашем его понимании) замещался понятием «идеализм»: «... все мы были идеалистами, — писал Полонский в студенческих воспоминаниях, — т. е. мечтали об освобождении крестьян: крепостное право отживало свой век, Россия нуждалась в реформах...» (стр. 651).

Известную роль в формировании художественных взглядов Полонского сыграл Белинский. «Помню, как электризовали меня горячие статьи Белинского...», — писал он в воспоминаниях.1 А в другом месте, отвечая на вопрос, кто особенно сильно повлиял на него в молодости, Полонский, наряду с Гоголем и Лермонтовым, назвал Белинского: «Белинский был в особенности полезен тем, что, читая его, мне стало ясно, что стихи еще не поэзия, и я стал отличать от нее всякую фальшь или реторику. Его взгляды и чутье ко всему истинному в искусстве несомненно влияли на развитие моего эстетического чувства».2 Нужно подчеркнуть, однако, что Полонский воспринимал Белинского поверхностно и ограниченно, оставаясь на почве своего расплывчатого и прекраснодушного «идеализма», а в дальнейшем, в условиях обострившейся идейно-литературной борьбы в эпоху 60—70-х годов, революционно-демократические и социалистические идеи зрелого Белинского вызвали со стороны поэта протест и осуждение.

Полонский и лично познакомился с Белинским и представил ему на суд свои стихи. Знакомство состоялось через поэта И. П. Клюшникова — близкого приятеля Белинского и одного из первых литературных наставников и покровителей Полонского (впоследствии Полонский изобразил Клюшникова под именем Камкова, как типичного человека 40-х годов, в стихотворном романе «Свежее преданье»). Белинский, как сообщает об этом сам Полонский, отнесся к молодому поэту довольно пренебрежительно — «как к начинающему и мало подающему надежд мальчику».

- 264 -

«Я был так огорчен невниманием Белинского, — добавляет Полонский, — что чуть не плакал и, кажется, послал ему письмо, где уверял его, что никто на свете не разубедит меня в моем поэтическом таланте...».1

В 1840 году в «Отечественных записках» (№ 9) появилось первое напечатанное стихотворение Полонского — «Священный благовест торжественно звучит...». Вслед за тем он печатает стихи в «Москвитянине» и в студенческом альманахе «Подземные ключи» (1841).2 Некоторые из них имели успех, особенно «Солнце и Месяц» — стихотворная аллегория, «приноровленная к детскому возрасту» (по словам автора).

Летом 1844 года Полонский окончил университет. Тогда же ему удалось издать (по подписке) маленький сборник стихов «Гаммы». В издании сборника принимал участие между прочим П. Я. Чаадаев. В книжку вошло всего 32 стихотворения. В письме к П. Н. Кудрявцеву (от 6 сентября 1844 года) Полонский заявлял, что смотрит на издание книжки, «как на проступок, извиняемый, быть может, обстоятельствами и крайней необходимостью в деньгах», и заверял, что «чужд всяких авторских претензий», зная, что «брошюрка не дает еще... права ни на громкое титло поэта, ни на звание литератора».3

Между тем книжка была сочувственно отмечена самым влиятельным журналом того времени — «Отечественными записками». Оценивая нового поэта, анонимный рецензент пришел к следующему выводу: «...мнение наше, хотя и не безусловно, говорит в его пользу, а эта благоразумная воздержность еще более утверждает нас в нашем мнении относительно его таланта... Вообще мы встречаем „Гаммы“ приветом самым радушным, не потому только, что не замечаем в них того нестроя или непоэтического разлада, которым так часто оглушают нас самозванные наши поэты, но и по ощутительному присутствию в них многих положительных достоинств, которые ясно может увидеть всякий...».4

В литературных кругах распространился и долго держался слух, что автором этой ободряющей рецензии был Белинский. На самом деле, как указал сам Полонский (в воспоминаниях), рецензию написал П. Н. Кудрявцев. Так или иначе, благосклонный прием, оказанный поэту самым влиятельным журналом, привел к тому, что на Полонского обратили внимание.

Однако, несмотря на авторский успех и установившиеся в литературной среде связи, Полонский рвался вон из Москвы. Ему здесь «душно, как в тюрьме»; его донимает безденежье, преследуют какие-то «тайные враги и недоброжелатели», раздражают какие-то «сплетни». Осенью 1844 года ему удается перебраться на юг, в Одессу, где он провел полтора года без определенных занятий. Одесский период жизни Полонского во всех подробностях описан им в автобиографическом романе «Дешевый город», герой которого Елатомский — портретный список с Полонского. Из событий одесской жизни Полонского следует упомянуть о знакомстве его с Л. С. Пушкиным, братом поэта.

В 1845 году, в Одессе, Полонский издал второй небольшой сборник лирики — «Стихотворения 1845 года». Книжка вызвала суровый отзыв Белинского. Еще прежде Белинский вскользь и весьма сдержанно высказался о Полонском (по поводу сборника «Гаммы») в статье «Русская литература

- 265 -

в 1844 году». Здесь он писал: «Полонский обладает в некоторой степени тем, что можно назвать чистым элементом поэзии и без чего никакие умные и глубокие мысли, никакая ученость не сделают человека поэтом. Но и одного этого также еще слишком мало, чтобы в наше время заставить говорить о себе, как о поэте».1

О второй книжке Полонского Белинский отозвался гораздо определеннее и резче. Признавая в Полонском поэтический талант, он говорил, что «ни с чем не связанный, чисто внешний талант этот можно рассмотреть и заметить только через микроскоп — так миньятюрен он... Заглавие „Стихотворения 1845 года“ обещает нам длинный ряд небольших книжек; обещание нисколько не утешительное! Стихотворения 1845 года уж хуже стихотворений, изданных в 1844 году... Это плохой признак». Общий вывод, к которому пришел Белинский, был таков: «... Полонскому решительно не о чем писать, т. е. нечего вкладывать в свой гладкий, а иногда и действительно поэтический стих... Это заставляет его прибегать, за отсутствием мысли, к умничанью и хитрым рефлексиям».2

Отзыв этот содержит в общем справедливую характеристику юношеской лирики Полонского, в которой Белинского должны были особенно раздражать как отсутствие мысли, так и явные рецидивы бенедиктовщины. Нужно заметить также, что Белинский был безусловно прав, особенно сурово отозвавшись о втором сборнике Полонского. Эта книжка была значительно слабее и бледнее первого сборника («Гаммы»), в который вошли также наиболее удачные из ранних стихотворений Полонского, как «Зимний путь», «Солнце и Месяц», «Дорога», «Лунный свет», «Уже над ельником...». Юношеский шедевр Полонского — «Пришли и стали тени ночи...» — не вошел ни в первый, ни во второй сборник. Кстати отметим, что не кто иной, как именно Белинский напечатал это превосходное стихотворение в «Отечественных записках», причем напечатал вопреки запрещению автора, в непонятном ослеплении называвшего свое лучшее творение «дрянью».3

К чести Полонского нужно сказать, что он сумел сделать должные выводы из сурового отзыва Белинского. Впоследствии он вспоминал:

«Я многим был когда-то обязан эстетическим воззрениям Белинского на поэтическое творчество, и когда в моей ранней юности я отступил от них, — то был им осмеян..., и за это — великое спасибо Белинскому. Его отзыв отрезвил меня... и по крайней мере ³/₄ из моих тогдашних стихотворений не поступило в полное собрание моих стихотворений».4

Говоря о том, что он отступил от «воззрений Белинского», Полонский, нужно думать, имел в виду ту бенедиктовщину и тот «демонизм», уснащенный «хитрыми рефлексиями», которым он отдал щедрую дань, поддавшись литературной моде. Отзыв Белинского также способствовал временному отказу Полонского от надежд на успешную литературную деятельность. Он пришел к мысли о необходимости переменить амплуа поэта на амплуа чиновника, от которого так долго и упорно воздерживался.

В связи с назначением новороссийского генерал-губернатора М. С. Воронцова наместником на Кавказ, за ним потянулось из Одессы много чиновников. К ним примкнул и Полонский. Обратившись к Воронцову с приветственным стихотворением и заручившись поддержкой знакомых,

- 266 -

он получил назначение в Тифлис — в канцелярию наместника и в редакцию газеты «Закавказский вестник». В июле 1846 года Полонский уехал в Грузию.

Пятилетнее пребывание в Закавказье составляет важный период в жизни и литературной деятельности Полонского. Эти годы были временем его творческого роста, свидетельством чему служит обширный цикл стихотворений, в которых широко и ярко отразились новые впечатления поэта. Историческое прошлое и современная жизнь Грузии, ее природа, нравы и обычаи, предания и поверия грузинского народа — всё это послужило для Полонского обильным источником новых поэтических тем и сюжетов, образов и мотивов.

В Тифлисе Полонский принимал повседневное и активное участие в местной общественной и культурной жизни, всячески содействуя ее подъему. Он сблизился с кругами местной (грузинской и армянской) интеллигенции и с рядом лиц, временно находившихся в Тифлисе, живущих культурными интересами (среди них были: писатель В. А. Соллогуб, востоковед Н. В. Ханыков, художник Г. Гагарин, польский поэт Тадеуш Лада-Заблоцкий, отбывавший в Закавказье административную ссылку). В истории культурной жизни Грузии, равно как и в истории грузино-русских литературных взаимоотношений, Полонскому принадлежит почетное место.

Кавказские произведения Полонского, в которых он затрагивал темы и вопросы местной жизни, проникнуты чувством дружеского расположения к народам Закавказья и уважением к их культуре. Присоединение Грузии к России он правильно трактовал, как единственно возможный для грузинского народа путь избавления от опасности быть поглощенным шахской Персией или султанской Турцией. Наиболее отчетливо Полонский выразил эту идею в стихотворении «Заступница», где говорится от имени Иверии (т. е. Грузии):

...Без помощи сестры

Я б тяжким сном спала до сей поры,
Я б никаких плодов тебе не собрала.
Когда, избитая мечами мусульман,
Лежала я в горах и кровь текла из ран...
Единоверная, она ко мне пришла...

Так же и в стихотворении, написанном по случаю открытия в Тифлисе русского театра, Полонский говорил о «миротворном деле» сочетания народов Закавказья с Россией на почве просвещения и труда:

Свои народные богатства,
Богатства мысли и труда,
Смелее мы несем сюда,
Народам в дар, по чувству братства...1

В 1849 году Полонский издал небольшой сборник своих кавказских стихотворений под заглавием «Сазандар». Стихи сопровождались обширными примечаниями, показывающими, что Полонский внимательно изучал историю, быт и народное творчество Грузии. «Сазандар» был встречен сочувственно не только в Тифлисе, но и в Москве. «Москвитянин», перепечатав ряд стихотворений Полонского, отзывался о нем, как об «одном из талантливых наших молодых поэтов..., которого так давно, к сожалению, не слыхать было на нашем Парнасе...».2 После выхода в свет «Сазандара»

- 267 -

Полонский начинает регулярно печатать свои стихи на страницах тифлисских изданий. Ободренный успехом, в 1851 году он выпускает новый сборник — «Несколько стихотворений».

Выполняя служебные поручения, Полонский совершал поездки по Грузии. Результатом этих странствий явилось несколько очерков и заметок преимущественно этнографического характера, напечатанных в газетах «Закавказский вестник» и «Кавказ» («Климат в Тифлисском уезде», «Тифлис налицо и наизнанку», «Описание Мардкопского праздника», «Письмо из Серого замка», «Саят-Нова» и др.). Местный материал лежит и в основе ранней художественной прозы Полонского. Рассказы его «Дела-баштала», «Квартира в татарском квартале», «Тифлисские сакли» (объединенные позже в цикл «Грузинские очерки»), написанные в манере «натуральной школы», фиксируют внимание читателя главным образом на картинах быта и описании нравов.

В Тифлисе в 1850—1851 годы Полонский написал и свое первое драматическое произведение — большую (пятиактную) драму «Дареджана Имеретинская». Сюжет драмы взят из грузинской истории середины XVII века. Полонский дважды ездил в Имеретию специально для того, чтобы изучить тамошние исторические памятники. Драма была написана для открывшегося в Тифлисе театра. В предисловии к драме Полонский особо подчеркивает это обстоятельство: «...я писал мою драму не для избранного общества наших столиц и наших провинций — я думал о той тифлисской сцене..., где, смею сказать, моя драма для тифлисской публики была бы гораздо интереснее многих наших драм и даже комедий, непонятных в Грузии и совершенно чуждых нравам большинства будущих посетителей театра».1

«Дареджана Имеретинская» так и не увидела сцены. Разрешение на постановку должны были дать петербургские власти. Воронцов обратился к ним, указав, что постановка драмы в Тифлисе будет особенно полезна, ибо в ней «изображается, и довольно верно, то бедственное время интриг, крамол и беспорядков в Имеретии, которое навсегда миновало с водворением там мира и тишины под благодетельным русским правлением». Несмотря на ходатайство наместника, постановка пьесы была запрещена III Отделением, как сказано в официальном документе, «принимая в соображение политическое содержание этой драмы» и «по общим обстоятельствам настоящего времени».2 Законопреступность «политического содержания» драмы заключалась в том, что в финале ее изображалось возмущение народа, вмешивающегося в династические распри феодалов. В искаженной подцензурной редакции драма была напечатана в 1852 году в «Москвитянине» (№ 7).

Полонский в это время был уже в Петербурге. В июне 1851 года, вызванный к больному отцу, он уехал из Тифлиса в Рязань, а оттуда в Москву и в Петербург. В Москве он читал свою драму Островскому и Ап. Григорьеву, а в Петербурге хлопотал о пропуске ее на сцену. Покидая Грузию, он надеялся вернуться обратно, но остался в Петербурге навсегда.

2

С переездом в Петербург в жизни Полонского начинается совершенно новая полоса. В течение пяти лет, проведенных в Закавказье вне литературной среды, он оставался в стороне от начавшегося решительного размежевания

- 268 -

общественно-литературных сил. Теперь ему предстояло как-то определять свою позицию в новых для него и по существу сложных условиях. А он был к этому плохо подготовлен.

Первым делом Полонский постарался установить связи с передовыми литературными кругами. Он сотрудничает в «Современнике» и в «Отечественных записках», но ради заработка вынужден писать и для газет и для разного рода мелких изданий. Предпринимая, говоря его же словами, «неудачные попытки литературным трудом заработать себе кусок насущного хлеба», Полонский «поневоле» писал в это время рассказы и повести из жизни детей, так как в силу цензурных условий, по его словам, «писать о взрослых людях было весьма затруднительно... В эти тяжелые годы я усиливался брать сюжеты самые невинные, но и это не помогало!.. Поверит ли кто-нибудь в наше время, что даже такие рассказы, как „Статуя весны“ и „Груня“ были запрещены тогдашней цензурой».

Смерть Николая I и наступившее вслед за нею общественное оживление Полонский воспринял как начало новой эпохи и горячо приветствовал ее в стихотворении «На корабле», отличающемся оптимистическим тоном:

Заря!.. друзья, заря! Глядите, как яснеет...
Мы мачты укрепим, мы паруса подтянем,
Мы нашим топотом встревожим праздных лень —
И дальше в путь пойдем, и дружно песню грянем:

    Господь, благослови грядущий день!

В 1855 году вышел большой том избранных стихотворений Полонского, подводивший итоги его творческой работы за пятнадцать лет. Некрасов в «Современнике» приветствовал эту книгу, как «явление редкое и приятное», и отметил, что Полонский, кроме таланта, «обладает еще другим очень замечательным качеством:...хотя медленным, но твердым и верным шагом идет вперед — совершенствуется». Указывая на лучшие стихи Полонского, Некрасов находил в них не только «внутреннюю прелесть, чистоту и теплоту», не только «любовь к истине» и «веру в идеал, как в нечто возможное и достижимое», но и «живое понимание благородных стремлений своего времени, и если не прямое служение им, то по крайней мере уважение и сочувствие к ним...».1

В своей оценке поэзии Полонского Некрасов исходил из наличия в ней наряду с темами интимно-лирическими и таких, трактовка которых могла быть истолкована как «уважение и сочувствие» к передовому идейному движению эпохи. Нота такого сочувствия хотя и слабо, но постоянно звучит в стихах Полонского, начиная с самых ранних. Некрасову должны были импонировать и живые реалистические зарисовки природы и быта в цикле кавказских стихотворений Полонского, а также народные мотивы в его интимной лирике («Зимний путь», «Дорога», «Вызов», «Затворница», «Песня цыганки», «Колокольчик»).

Основная идея сочувственного отзыва Некрасова о стихах Полонского заключалась в том, чтобы подсказать талантливому поэту мысль о насущной необходимости обратиться от созерцательной лирики к разработке гражданских, общественно-значимых тем. Таким образом, в середине 50-х годов революционно-демократическая литература в лице Некрасова, учитывая наличие в поэзии Полонского хотя и слабо выраженного, но явного «понимания

- 269 -

благородных стремлений своего времени», старалась идейно перевоспитать и направить этого поэта, оградить его талант от опасностей, которые таит в себе область «чистого», антиобщественного, антинародного искусства. Характерно и показательно в этом смысле, что и Н. Г. Чернышевский относился к Полонскому с дружеским вниманием. В феврале 1857 года он писал Полонскому (по поводу повести его «Шатков», напечатанной в «Современнике»): «Повесть ваша, сколько могу судить по началу, очень мила, а Вы, взявший на себя крест, покинутый другими, еще милее».1

В мае 1857 года Полонский уехал за границу. Путешествовать он должен был в качестве домашнего учителя при детях А. О. Смирновой (Россет), известной приятельницы Пушкина и Гоголя. Вскоре, однако, он расстался со Смирновыми и уехал в Женеву, где начал учиться живописи. Впоследствии он вспоминал два месяца, проведенные в Женеве, как «самое счастливое время своей жизни». В конце 1857 года Полонский появляется в Риме, где знакомится с графом Г. А. Кушелевым-Безбородко, меценатствующим аристократом, причастным и к литературе. Кушелев в это время задумал издавать журнал «Русское слово» и пригласил Полонского в помощники.

В августе 1858 года Полонский вернулся в Петербург. С нового года он принял самое близкое участие в редактировании отделов поэзии, беллетристики и критики «Русского слова». Но сотрудничество его с капризным и бестактным Кушелевым оказалось весьма непрочным и недолговечным. Осенью 1860 года Полонский вынужден был уйти из редакции «Русского слова» и поступить на службу секретарем комитета иностранной цензуры.

В конце 50-х годов Полонский, проявляя большую творческую активность, занимал достаточно заметное место в литературном мире и пользовался успехом у читателей и критики. В 1859 году появились новый сборник его стихотворений (дополнение к изданию 1855 года), получивший в «Современнике» одобрение Добролюбова, и сборник рассказов, частично печатавшихся в «Современнике». Наибольший успех выпал на долю поэмы «Кузнечик-музыкант», напечатанной в «Русском слове» (1859, № 3). В этой, по определению Полонского, «шутке в виде поэмы», написанной легким, виртуозным стихом, он задался целью в аллегорической форме изобразить незавидное положение «артиста» (кузнечик-музыкант), терпящего обиды в бездушном светском обществе. Как отмечено в литературе о Полонском, сюжет поэмы носит в известной мере автобиографический характер: поэт имел в виду то ложное положение, в каком оказывался он в молодости среди светских франтов и модных дам.2

В дальнейшем положение Полонского в литературе становилось всё более трудным и неустойчивым. В этом был виноват он сам, ибо в условиях разгоревшейся идейно-литературной борьбы не сумел занять сколько-нибудь определенную позицию и, как истый либерал, пытался обрести некий средний путь, который позволил бы ему обойти стороной все наиболее сложные и острые вопросы современности. И позже, когда произошло уже окончательное размежевание литературных сил, в результате которого либералы и демократы оказались во враждующих лагерях, Полонский не сделал решительного выбора, а продолжал метаться между Тургеневым и Некрасовым.

- 270 -

На первых порах Полонский склонен был прямо противопоставлять себя демократическому направлению в литературе. Предостережения и советы, с которыми обращались к Полонскому Некрасов и Добролюбов, не возымели своего действия, и он демонстративно принял позу поэта-артиста, «певчей птицы», чуждой той будничной злободневности, которая питает творчество гражданских поэтов. С наибольшей прямотой и программной заостренностью Полонский высказался на эту тему в стихотворении «Для немногих», напечатанном в январе 1860 года в «Русском слове» (в собрания стихотворений Полонского это стихотворение никогда не входило: очевидно, в дальнейшем, лавируя между различными общественными направлениями, он не считал возможным перепечатывать эти стихи, звучавшие слишком одиозно). В стихотворении, о котором идет речь, Полонский в полном противоречии с господствующими в литературе тенденциями и настроениями выступил в защиту «свободных прав» художника, не подчиняющегося никаким «догмам» и творящего для «немногих» истинных ценителей прекрасного. Вот выдержки из этого стихотворного манифеста:

Мне не дал бог бича сатиры:
Моя душевная гроза
Едва слышна в аккордах лиры —
Едва видна моя слеза.
Ко мне виденья прилетают,
Мне звезды шлют немой привет;
Но мне немногие внимают —
И для немногих я поэт.

На такого рода представлении о поэте Полонский продолжал настаивать и позже — в начале 60-х годов. Так, например, в стихотворении «Поэту-гражданину» (1864), явно адресованном Некрасову, он в полемическом тоне противопоставлял идеям и темам гражданской поэзии, якобы не способным увлечь людей, абстрактную идею «любви», открывающей пути к «правде» и «свободе».

О, гражданин с душой наивной!

Боюсь, твой грозный стих судьбы не пошатнет,
Толпа угрюмая, на голос твой призывный

Не откликаяся, идет.

Хоть прокляни, — не обернется...

И верь, усталая, в досужий час скорей
Любовной песенке сердечно отзовется,

Чем музе ропщущей твоей.

.............

Оставь напрасные воззванья!

Не хныкай! Голос твой пусть льется из груди,
Как льется музыка, — в цветы ряди страданья,

Любовью — к правде нас веди!

Позиция поэта «для немногих» в условиях 60-х годов была позицией архаической, совершенно безнадежной и в высшей степени рискованной. Результаты этого не замедлили сказаться: для Полонского наступает полоса крупных литературных неприятностей. Радикальная печать, передовая критика безоговорочно зачисляют его, наряду с Фетом и Майковым, в «чистые поэты» и начинают преследовать систематически и беспощадно. Если Некрасов и Добролюбов старались идейно ориентировать Полонского, то Писарев и сатирик Минаев ограничивались лишь резким его осуждением.

У Полонского рвутся связи с передовой журналистикой. В «Современнике» в начале 60-х годов он не печатается. Уйдя из «Русского слова»,

- 271 -

он сближается с братьями Достоевскими и активно сотрудничает в их «почвеннических» журналах — во «Времени» и в «Эпохе».

В 1861—1862 годах во «Времени» печатается большой «роман в стихах» Полонского «Свежее преданье», который анонсировался редакцией, как «событие в литературе». Роман был задуман и начат очень широко — как своего рода новый «Евгений Онегин» (роман и написан размером «Онегина»). Из намеченных двадцати глав романа было написано и напечатано только шесть, в которых дана лишь завязка сложного, разветвленного сюжета. Судя по плану, Полонский собирался нарисовать в своем романе очень широкую картину русской жизни в крепостническую эпоху. Либеральными убеждениями автора были подсказаны сцены, в которых должны были изобличаться нравы крепостников, «вопиющее невежество, грубость и низкопоклонство», надругательство над народом. Один из центральных эпизодов романа — убийство жестокого крепостника крестьянским мальчиком. Либеральный характер решения проблемы крепостничества виден из слов, которые автор вложил в уста главного героя своего произведения: «Придет время, и оно близко, когда крепостное право рухнет, и если царь не сокрушит его, оно сокрушит Россию».1

«Свежее преданье» знаменовало стремление Полонского выйти за пределы лирических жанров к широкому эпическому повествованию. Но он, повидимому, с трудом овладевал большой формой, перегружал свой рассказ подробностями и не умел соразмерить главное с второстепенным. В напечатанных главах наиболее интересны куски, воссоздающие бытовую картину и идейную атмосферу Москвы 40-х годов, когда молодые люди

Авторитеты колебали,
И критику <Белинскому?> исподтишка
Не громко, но рукоплескали;
Смотреть ходили из райка
Мочалова, — передавали
Кольцова стих из уст в уста,
И в «Наблюдателе» искали
Стихов под литерой Θ.

Автор «стихов под литерой Θ» — уже упоминавшийся И. П. Клюшников — и явился главным героем «Свежего преданья» (под именем Камкова).

В отступлениях «от автора», перебивающих сюжетное повествование, Полонский пускался в полемику с радикально-демократической литературой, попрежнему отстаивая и разъясняя свою безнадежную позицию поэта-одиночки:

Я знаю много петухов.
Они кричат нам: «Для голодных
Не нужно украшений модных,
Не нужно ваших жемчугов —
Изящной прозы и стихов.
Мы для гражданства не видали
От музы никаких заслуг:
Стихи бесплодны, как жемчуг.
Прочь, — это роскошь!» Но, — едва ли
У этих бедных петухов,
Опровергающих искусство,
Изящное простыло чувство
Для настоящих жемчугов?

- 272 -

Здесь Полонский метил, очевидно, в Писарева и особенно в Минаева, который постоянно преследовал его в своих фельетонах и пародиях. В 1861 году Полонский отвечал на нападки Минаева (отчасти и Писарева), в стихотворении «Обличительному поэту» (позднейшее заглавие — «Давнишняя просьба»).

Полонский с течением времени и сам убедился в бесплодности и рискованности своих попыток противостоять основным, ведущим тенденциям общественно-литературного развития. Впоследствии он довольно точно и трезво охарактеризовал эти попытки как заранее обреченное на неуспех стремление «пересилить время». Поэтому Полонский предпринимает новую попытку установить связь с современностью, уже не противопоставляя себя «духу времени», но и не поступаясь тем, что сам он называл «идеалами», а его противники — предрассудками.

Поза «поэта для немногих» в 60-е годы оказалась настолько архаической и нелепой, что ее приходилось либо отвергнуть, либо, сохраняя ее, сознательно обречь себя на окончательное и бесповоротное выпадение из литературной современности. На последнее Полонский не мог согласиться ни по внешним обстоятельствам, ни по внутреннему убеждению. Поэтому он принимает новую позу — позу писателя, свято хранящего верность «светлым идеалам» 40-х годов, которые при этом трактуются как идеалы Белинского и его «истинных» учеников и продолжателей, вроде Грановского и Тургенева. Содержание этих «идеалов» попрежнему остается расплывчатым, неясным; это — «поклонение» всему «прекрасному» и «высокому», «служение истине, добру и красоте» (по формулировкам Н. Страхова) и, разумеется, любовь к свободе и просвещению наряду с отрицанием всяческого насилия и произвола.

Поза «защитника светлых идеалов», хранителя идейного наследия 40-х годов показалась Полонскому тем более удобной, что позволяла объявить всё, что считал он для себя неприемлемым в искусстве, «тенденциозным», противоречащим истинным задачам искусства, мешающим ему, искусству, выполнять свои, лишь одному ему присущие функции. На деле подобная установка, естественно, приводила к борьбе с идеологией революционных демократов, к демагогическому обвинению их в том, что они, дескать, сузили идеи Белинского, исказили их сущность, либо довели их «до крайности». Поэтому в дальнейшем Полонский неизменно апеллировал к имени Белинского во всех случаях, когда ему приходилось защищаться от нападений радикальной и революционно-демократической критики.

Отныне либерализм стал для Полонского знаменем и программой действий. Стараясь по мере сил «не отставать от времени» (по собственным его словам), Полонский начинает настойчиво осваивать новые, гражданские, темы. В данном случае речь идет уже не об отдельных — разрозненных и слабых — мотивах «сочувствия» передовым идеям века, которые, как мы видели, наличествовали и в ранней лирике Полонского, а о гражданских темах в их конкретном социальном содержании.

Одной из самых ранних попыток овладения гражданской темой является стихотворение «Признаться сказать, я забыл, господа...», написанное еще в 1861 году, повидимому, в порядке отклика на ликвидацию крепостного права (стихотворение это в свое время не было напечатано, вероятно, по цензурным причинам, опубликовано оно было лишь в советское время).1 Стихотворение это особенно интересно тем, что в нем дискредитируются традиционные образы «чистой поэзии» («роза», «соловей»,

- 273 -

«звезда», «цветы» и т. д.) и довольно отчетливо звучит демократическая нота. Но конечный вывод Полонского сделан всецело в духе либерализма: наряду с верой в «доброго царя» в нем сквозит боязнь народного бунта. Либеральный поэт всю ответственность возлагает на «ближайших слуг царя», которые своей грубой политикой способны вызвать взрыв народного возмущения.

В 1865 году Полонский возвращается в «Современник» (печатает там стихотворения «И в праздности горе, и горе в труде...» и «Неизвестность»). Руководители «Современника» продолжают сочувственно отзываться о поэзии Полонского. «Если его лира (выражаясь классически) имеет и немного струн, зато струны, какие на ней есть, звучат верным и поэтическим аккордом», — так писал в 1866 году о Полонском Некрасов, отделяя его от Майкова, Щербины и других представителей «чистой поэзии».1

Полонский всё чаще обращается к гражданской тематике. Сюда относятся такие его стихотворения 60-х годов, как «Литературный враг», «В мае 1867 г.», «Жалобы музы», «Голод». В 1864 году он печатает (в «Эпохе») либеральную драму «Разлад» — «сцены из последнего польского восстания», а в 1865—1870 годах — десять глав из новой большой поэмы «Братья», которая, так же как и «Свежее преданье», остается незаконченной. Наиболее интересны в этой поэме последние из появившихся в печати глав, посвященные описанию революционного восстания в Риме (в 1848 году). По замыслу Полонского, центральный герой поэмы — художник Игнат Илюшин должен был принять активное участие в революции. Впоследствии Полонский ссылался на заключительную главу «Братьев» как на свидетельство своего сочувственного отношения к задачам и целям освободительной борьбы.

К числу крупных литературных работ Полонского этой поры принадлежит и исторический роман «Признания Сергея Чалыгина» (печатался в 1867 году в журнале «Литературная библиотека»), также оставшийся незаконченным. Это — лучшее из крупных произведений Полонского в прозе. Здесь он, как и в некоторых своих рассказах, задался целью изобразить формирование детского сознания, дать своего рода «историю детской души»; это отчасти сближает «Чалыгина» с автобиографической трилогией Льва Толстого. В романе удачно воссоздан исторический и бытовой колорит эпохи 20-х годов; действуют в нем масоны и вольнодумцы из декабристского круга. «Признания Сергея Чалыгина» были очень высоко оценены Тургеневым. Соглашаясь, что роман Полонского уступает трилогии Льва Толстого «в изящной отделке деталей, в тонкости психологического анализа», Тургенев утверждал, что он «едва ли не превосходит» ее «правдивой наивностью и верностью тона».2

Охотно разрабатывая гражданские темы в духе своих либеральных настроений, Полонский в 60-е годы далеко уходит от своей прежней архаической позиции поэта «для немногих». Теперь он формулирует свое понимание роли писателя совершенно иначе, утверждая идею органической, неразрывной связи писателя с родиной, с народом, с обществом:

Писатель, — если только он
Волна, а океан — Россия,
Не может быть не возмущен,
Когда возмущена стихия.

- 274 -

Писатель, если только он
Есть нерв великого народа,
Не может быть не поражен,
Когда поражена свобода.

Это маленькое стихотворение Полонского («В альбом К. Ш.») приобрело широкую известность и в свое время часто исполнялось на литературных вечерах. К сожалению, идея, выраженная в этом стихотворении, для самого Полонского не стала программой действий. Либеральная ограниченность и робость помешали ему развить те стороны своего дарования, которые могли бы расположить к нему и широкие круги русского общества и деятелей прогрессивной демократической и революционной литературы.

Напротив, в самом конце 60-х годов Полонский подвергся критике одного из вождей революционно-демократического лагеря.

В 1869 году Полонский издал первые два тома своих сочинений. Они вызвали несколько сочувственных откликов в либеральной прессе. Но рецензент народнического журнала «Библиограф» (1869, № 3), отнеся творчество Полонского к «отзвучавшему блаженному времени», советовал ему «проводить до могилы отжившее, так долго услаждавшееся им общество; а самому приободриться как-нибудь». Речь шла ближайшим образом об излюбленной Полонским лирической невнятице, о мотивах визионерства, сновидений и прочих поэтических фантасмагориях. «Мы от души желаем грациозной и добросердечной музе г. Полонского, — писал рецензент, — полнейшего освобождения от уродливых галлюцинаций, в которых она, благодаря своей наивности, так долго видела действительные жизненные явления» (стр. 71, 72).

Другая рецензия на сочинения Полонского появилась в «Отечественных записках» (1869, кн. IX) и принадлежала перу М. Е. Салтыкова-Щедрина. Беспощадный обличитель либерализма в любых формах его выражения, Щедрин сосредоточил свой критический огонь на том, что составляло самую слабую сторону творчества Полонского, — на отсутствии у него цельного мировоззрения и на шаткости его идейной позиции. Щедрин назвал Полонского «писателем второстепенным и несамостоятельным», типичным эклектиком, который «берет дань со всех литературных школ, не увлекаясь их действительно характеристическими сторонами, а ограничиваясь сферами средними, в которых всякое направление утрачивает свои резкие особенности». В пылу полемики Щедрин нисколько не пощадил писательской репутации Полонского и допустил некоторые явные преувеличения и несправедливости. Так, например, он утверждал, что Полонский поэт настолько вялый, бесцветный и безличный, что оставляет читателя вполне равнодушным и вообще «очень мало известен публике».1

Но суть критического выступления Щедрина по поводу Полонского заключалась в разоблачении либерализма. Щедрин и остановился на сочинениях Полонского прежде всего именно потому, что они давали ему возможность высмеять и унизить либеральную литературу. Щедрин признает, что поэт «стоит почти всегда на стороне прогресса». Но при всем том Щедрин констатирует наличие в творчестве Полонского того, что составляет самую суть либерального пустословия: «бессодержательное сотрясение воздуха», «бесконечную канитель слов», «несносную пугливость мысли», «туманную расплывчатость выражения». В качестве примера Щедрин привел одно из самых «гражданственных» стихотворений Полонского — «Царство

- 275 -

науки не знает предела...», подвергнув его необыкновенно злому и насмешливому разбору. В истолковании Щедрина стихотворение это превратилось в набор «общих слов», тривиальных рассуждений о пользе образования.1

Несколько позже Щедрин еще раз вернулся к Полонскому и в рецензии на его сборник «Снопы» (1871) утверждал, — в применении ко всему его творчеству, — что «неясность миросозерцания есть недостаток настолько важный, что всю творческую деятельность художника сводит к нулю».2

Полонский был совершенно обескуражен и убит. Состязаться со Щедриным в полемике у него не хватило духа, и он лишь делился своими обидами и огорчениями с друзьями, жалуясь и взывая о защите. Самый знаменитый и влиятельный из приятелей Полонского — И. С. Тургенев не только утешал его в письмах, но и выступил в защиту его с очень горячей статьей в форме письма в редакцию газеты «С.-Петербургские ведомости» (1870, № 8). В высшей степени характерно, что либеральная редакция газеты, поместив письмо Тургенева в качестве «личного мнения первоклассного писателя», тем не менее сочла нужным сопроводить письмо примечанием, в котором по существу отгораживалась от тургеневской оценки творчества Полонского.

Полонский склонен был рассматривать критику своих сочинений со стороны Щедрина и других представителей левого литературного фланга, как беспринципную «травлю», поднятую в узко кружковых интересах. Он совершенно не понимал принципиальной стороны спора. Между тем эта принципиальная сторона была понятна даже либералам из редакции «С.-Петербургских ведомостей». Касаясь поднятого в ходе полемики вопроса об «охлаждении публики» к Полонскому, они писали в своем примечании к письму Тургенева, указывая на объективные, исторически закономерные причины этого «охлаждения»: «Мы тоже не отрицаем в г. Полонском литературного таланта; мы тоже готовы признать, что критик „Отечественных записок“ отнесся к нему слишком отрицательно; но это не мешает нам видеть действительную причину охлаждения критики и публики к писателям той категории, к которой принадлежит г. Полонский. Это охлаждение не случайно; оно создано не измышлениями того или другого критика... Общественные задачи повсюду отвлекают внимание от так называемой чистой, точнее личной, поэзии. Талант г. Полонского, сам по себе не очень сильный, преимущественно почерпает свое содержание в сфере личных, лирических ощущений, лучшее время которых пережито обществом и прошло».

Таким образом, здесь правильно подмечено и достаточно отчетливо подчеркнуто самое существо разгоревшегося спора: конфликт между поэзией «чистой», сосредоточенной на темах частных и личных, и поэзией гражданской, специально направленной, отзывающейся на самые насущные запросы общественной, народной жизни. В этом свете защита Полонского Тургеневым приобретала вполне определенный общественный и идейный смысл — как одно из наиболее воинственных выступлений либералов против революционно-демократического направления в русской литературе 60-х годов.

Тургенев дал поэзии Полонского очень высокую оценку, а если учесть преувеличения, которые можно объяснить дружескими чувствами и полемическим задором, то и чрезмерно высокую. В письме к Полонскому от 13 января 1868 года Тургенев писал: «...в одном тебе в наше время горит огонек священной поэзии. Ни графа А. Толстого, ни Майкова я не считаю! Фет выдохся до последней степени...».3 С поправкой на комплиментарность,

- 276 -

отзыв этот, в общем, по всей вероятности выражает истинное отношение Тургенева к поэзии Полонского.

Тургенев со всей решительностью и начисто отвергал высказанное Щедриным мнение о Полонском, как о писателе несамобытном, эклектике. «Если про кого должно сказать, что он не эклектик, не поет с чужого голоса, что он... пьет хотя из маленького, но из своего стакана, так это именно про Полонского, — утверждал Тургенев. — Худо ли, хорошо ли он поет, но поет он уж точно по-своему». Далее Тургенев, разбирая стихи Полонского, обращал внимание на некоторые характерные черты его лирического стиля, отмечал ему «лишь одному свойственную» манеру — «смесь простодушной грации, свободной образности языка, на котором еще лежит отблеск пушкинского изящества, и какой-то иногда неловкой, но всегда любезной, честности и правдивости впечатлений».1

Пользуясь случаем, Тургенев не только взял Полонского под защиту, но и противопоставил его как «истинного» поэта всей гражданской, демократической поэзии во главе с Некрасовым, попутно пытаясь дискредитировать и унизить ее. В полемическом азарте, потеряв чувство меры и эстетическое чутье, Тургенев даже заявил, что лучшие стихи Полонского будут читать и перечитывать тогда, «когда самое имя Некрасова покроется забвением».2

В целом полемика по поводу Полонского является одним из ярких и знаменательных эпизодов той острой идейной борьбы, которая происходила в русской литературе в конце 60-х годов.

К сказанному нужно добавить, что грубые выпады Тургенева против Некрасова вовсе не пришлись по вкусу Полонскому. Он был благодарен Тургеневу за защиту, но вместе с тем он дорожил своими отношениями с Некрасовым и всегда очень высоко ценил его дарование. Он выразил свое недовольство в письме к Тургеневу, а самому Некрасову писал: «... мое поклонение поэтическому таланту Вашему не зависит ни от каких бы то ни было личных отношений»; далее, касаясь письма Тургенева, он отмежевался от его нападок на Некрасова, заявив: «Из этого письма я увидел ясно, что одна несправедливость в литературе вызывает другую, еще бо́льшую несправедливость. Отзыв И. С. Тургенева о стихах Ваших глубоко огорчил меня».3 В дальнейшем Полонский, попрежнему «лавируя» среди различных групп и направлений в литературе, то полемизировал с Некрасовым в стихах, то отзывался о нем сочувственно («О Н. А. Некрасове», «Блажен озлобленный поэт...»). Когда Некрасов умер, Полонский посвятил его памяти такое четверостишие:

Поэт и гражданин, он призван был учить,
В лохмотьях нищеты живую душу видеть,
Самоотверженно страдающих любить
И равнодушных ненавидеть.

Через год Щедрин, как уже было сказано, повторил свое нападение на Полонского в рецензии на сборник «Снопы». На этот раз Полонский сам отвечал своему критику в полемической брошюре: «Рецензент Отечественных записок и ответ ему Я. П. Полонского» (1871). Здесь он со всей решительностью отводил от себя обвинения в равнодушии к общественным

- 277 -

вопросам. В заключение он заявлял: «Я настолько уже обстрелян, закален враждой и всякими житейскими и литературными невзгодами, настолько верю в себя и в свои силы, что вы вашими рецензиями, клеветами и насмешками ровно ничего со мной не поделаете» (стб. 12).

Другим ответом Щедрину служит стихотворение Полонского «Письма к музе». В этом стихотворении Полонский всё еще пытается истолковать свое промежуточное и неопределенное положение в литературе как независимость:

Мой Парнас есть просто угол,
Где свобода обитает,

Где свободен я от всяких
Ретроградов, нигилистов,
От властей литературных
И завистливых артистов.

На деле же никакой независимости у него не было. Напротив, «двух станов не боец», он зачастую попадал в особенно тяжкую зависимость, от разного рода случайных обстоятельств. Он не поддался советам Тургенева, Страхова и других своих доброжелателей, призывавших его писать исключительно интимно-лирические стихи, но продолжал в прежнем либеральном духе разрабатывать общественные и политические темы («Встреча», «Откуда?!», «Что с ней?», «Казимир Великий», «На улицах Парижа» и др.). Сам он старался уверить Некрасова, что с годами «стал и либеральнее и ближе к вопросам жизни», потому что не хочет «отставать от времени» и ради этого даже готов пожертвовать некоторыми из «тех понятий об искусстве, в которых воспитал себя под влиянием 40-х годов и Белинского».1

В иных случаях Полонский достигал в своих гражданских стихах большой эмоциональной и изобразительной силы. Таковы, например, стихотворения «Миазм», «Старая няня» (где создан превосходный образ русской женщины — крепостной крестьянки, «в самом рабстве благородной») и широко известная «Узница», которой Полонский откликнулся на дело Веры Засулич:

Что́ мне она! — не жена, не любовница,

И не родная мне дочь!

Так отчего ж ее доля проклятая

Спать не дает мне всю ночь!

Спать не дает, оттого что мне грезится

Молодость в душной тюрьме,

Вижу я — своды... окно за решеткою,

Койку в сырой полутьме...

С койки глядят лихорадочно-знойные

Очи без мысли и слез,

С койки висят чуть не до полу темные

Космы тяжелых волос

         и т. д.

При всем том, возмущаясь картинами народного горя и бесправия, восхищаясь гражданской доблестью деятелей освободительного движения, Полонский оставался типичным либералом, с органически присущими всякому либералу политической робостью и боязнью народной революции. Сокрушаясь над судьбой Веры Засулич, он в то же время испытывал леденящий страх перед нараставшей и ширившейся освободительной борьбой самих народных масс. Это чувство страха нашло отчетливое выражение

- 278 -

в ряде произведений стареющего Полонского (в том числе и в некоторых его больших повестях и романах). Сошлемся в этой связи на весьма выразительный образ городской «нищеты», пугающей «людей беспечных и богатых», а вместе с ними и самого поэта (в стихотворении «Опасение»):

Здесь каждый ждет беды, здесь каждый запер дверь.

Здесь невидимкой между нами

Блуждает нищета, косматая, как зверь,

Дрожит и шарит за дверями.

В первопечатном тексте этого стихотворения имелась строфа, которая еще более резко, еще более обнаженно выражала страх перед революцией и перед ее деятелями, которых поэт называл «одичалыми».

Естественно, что при подобной шаткости общественно-литературной позиции, положение Полонского в литературе продолжало оставаться крайне непрочным. В 1873 году Некрасов напечатал в «Отечественных записках» большую поэму Полонского «Мими», но следующую его поэму «Келиот» (из истории борьбы греков за национальное освобождение) печатать отказался. Полонский в связи с этим писал Некрасову: «Вы толкаете меня в объятия Ваших же врагов».1 Окончательно вытесненный из «Отечественных записок», он печатается без разбора в любых изданиях вплоть до еженедельников сомнительной репутации. В 1875 году он и сам еще раз занялся журналистикой, вступив в редакцию еженедельника «Пчела». Здесь появилась обширная сатирическая поэма Полонского «Собаки», принадлежащая к числу наименее удавшихся ему произведений. Между тем сам Полонский утверждал в конце жизни, что если какое из его произведений переживет его, то это именно поэма «Собаки».

В 80-е годы положение Полонского существенно изменилось, что было связано с общими переменами, происшедшими в общественной жизни и а литературе. Победа реакции, разложение народничества, рост антиобщественных — «болотных» и «сумеречных» — настроений, — всё это создавало атмосферу, в которой ожили и заново заявили о своем существовании так называемые «чистые поэты» — Фет, Майков, Случевский. У них появляются ученики и последователи; на сцену выходят молодые поэты, настроенные агрессивно в отношении некрасовской школы и в воинственном духе отвергающие наследие и традиции 60-х годов.

В этой атмосфере оживает и Полонский. Он восстанавливает старую дружбу с Фетом (прерванную из-за личного недоразумения), поддерживает с ним оживленную переписку, неоднократно гостит у него в имении. У Полонского устанавливаются прочные связи и с молодым литературным поколением. В 1882 году он подружился с Гаршиным, в 1887 году близко сошелся с Чеховым, которого сразу же оценил очень высоко; тепло приветствовал появление Фофанова. Следы этой дружеской связи старого поэта с молодой литературой сохранились в его творчестве (см. стихотворения «Памяти С. Я. Надсона», «Памяти В. М. Гаршина» и посвященную Чехову стиховую новеллу «У двери», написанную отчасти в чеховской манере).

В 80-е годы и внешним образом оживляется литературная деятельность Полонского. Один за другим выходят в свет отдельными изданиями его пухлые, плохо построенные и небрежно написанные романы («Дешевый город», «Крутые горки», «Нечаянно»), новые сборники стихотворений, а в 1885 году — десятитомное Полное собрание сочинений (на деле —

- 279 -

далеко не полное). В апреле 1887 года в довольно торжественной обстановке был отмечен 50-летний юбилей литературной деятельности Полонского.

В новых условиях, под влиянием новых друзей, чувствуя их поддержку, Полонский оставляет общественные темы и возвращается на свои исходные пути. Его старческая лирика — это картины природы, грустные размышления, изредка сценки бытового характера или вариации на мифологические темы и сюжеты («Кассандра»). В стихах его всё более заметно сказываются религиозные настроения. В наиболее ясном виде все эти тенденции обнаруживаются в сборнике «Вечерний звон» (стихи 1887—1890 годов). Самое заглавие сборника, конечно, намеренно перекликается с заглавием книжек старческой лирики Фета — «Вечерние огни». Программным для Полонского этой поры является стихотворение «Вечерний звон» (напечатанное им самим в двух вариантах):

Вечерний звон... не жди рассвета;
Но и в туманах декабря,
Порой мне шлет улыбку лета
Похолодевшая заря...

..............
Но жизнь и смерти призрак миру
О чем-то вечном говорят,
И как ни громко пой ты, — лиру
Колокола перезвонят.

Без них, быть может, даже гений
Людьми забудется, как сон, —
И будет мир иных явлений,
Иных торжеств и похорон.

Либерализм Полонского к этому времени окончательно выцвел; политические взгляды его в годы старости носили уже вполне консервативный характер. Он, правда, не стал таким воинствующим реакционером, как Фет, но и он, боясь «анархии», отныне видел спасение от социальных и политических бурь — «в сильном неограниченном самодержавии».

На закате жизни Полонский, наконец, дождался, если не славы, то хотя бы признания. По пятницам в его скромной квартире собиралось многолюдное и пестрое общество; здесь можно было встретить самых разных людей — «от студента до сенатора и выше».1 Среди них с трудом передвигался на костылях хозяин — ветхий старец, отличавшийся живостью воображения, общительностью и неизменно дружеским расположением к молодежи. Вокруг него образовался целый кружок молодых поэтов (собиравшийся и долго после его смерти). Однако появившиеся в 90-е годы русские декаденты не только не встретили у Полонского никакого сочувствия, но были строго и безоговорочно осуждены им. Он даже написал стихотворение «Декадент», в котором декадентство было охарактеризовано как «нелепая мода» и «бред», как ядовитый цветок, возросший на гнилой болотной почве.

Полонский, переживший всех своих сверстников, был в 90-е годы поэтом-ветераном, «последним поэтом», еще сохранившим нечто от пушкинской и лермонтовской эпохи. Люди 90-х годов запомнили его «громкозвучное благодушие», его вдохновенную манеру декламации (он любил и умел читать стихи). Александр Блок в одной из своих статей передал чужое воспоминание о том, как на литературных вечерах «потрясали сердца» старые поэты — и в их числе Полонский, «с торжественно протянутой и романтически дрожащей рукой в грязной белой перчатке».

- 280 -

3

Полонский не заблуждался относительно меры и силы своего дарования. В старости он писал Фету о добыче чистого «золота» поэзии: «...я, чтоб добыть это золото, должен толочь руду, промывать ее, словом, проделывать всю процедуру терпеливого и настойчивого добывания. — Теперь руды всё больше и больше, а золота всё меньше».1

Руды у Полонского, действительно, много. Это в первую очередь почти все стихи, в которых он пускался в размышления и рассуждения. В подавляющем большинстве случаев он впадал при этом в сухую риторику и скучное резонерство. Даже Тургенев, захваливавший Полонского, вынужден был отметить его «несколько наивное подчинение тому, что называется высшими философскими взглядами», благодаря чему стихи его не всегда отличаются «глубиною мысли, силой и блеском выражения».2 Также в большинстве случаев неудачными были попытки Полонского выйти за пределы лирических жанров и камерных тем — в область сатиры, или баллады, или широкого эпического повествования.

Подлинной творческой стихией Полонского была стихия чистого лиризма. Сила его как художника была в умении тонко изображать душевный мир человека, его настроения и переживания, ощущения и чувства.

Самые ранние стихи Полонского, за немногими исключениями, интереса не представляют: в них слишком много шаблонных мотивов и дешевой экзотики, идущих от эпигонов романтической поэзии и ставших общедоступным поэтическим достоянием.

Тем более разительное впечатление производит цикл кавказских стихотворений Полонского. Эти стихи примечательны новизной своего содержания, яркостью и свежестью своих красок. Полонский внимательно наблюдал и изучал жизнь Грузии, и это сказалось в его стихах — в богатстве тем, в живости и реалистической верности изображения быта и людей, наконец, в локальности, характерности образов, словаря и даже ритмико-мелодических приемов организации стиховой речи.

Грузия, изображенная в стихах Полонского, совершенно не похожа на ту условно-экзотическую Грузию, образ которой был закреплен в романтической поэзии 20—30-х годов. Полонский увидел и запечатлел реальную, современную ему жизнь Грузии во всей ее характерности и самобытности. Особенно показательно в этом смысле большое стихотворение «Прогулка по Тифлису». Это своего рода «физиологический очерк» в стихах, в котором быт тифлисского майдана и тифлисской улицы изображен во всей полноте и во всей точности своих деталей.

При этом существенно отметить, что «местные краски», локальный образный и словарный материал присутствуют не только в таких описательных стихотворениях, как «Прогулка по Тифлису», и не только в стихотворениях балладного типа («Выбор уста-баша», «Агбар», «Караван»), но и в чисто лирических стихах. Примером может служить стихотворение «После праздника».

Стих Полонского обычно, даже в лучших его вещах, довольно вял. Но кавказский цикл и в этом отношении составляет исключение. В иных случаях Полонский достигал здесь замечательных интонационных и звуковых эффектов:

- 281 -

Я не приду к тебе... Не жди меня! Недаром,
Едва потухло зарево зари,
Всю ночь зурна звучит за Авлабаром,
Всю ночь за банями поют сазандари.

(«Не жди»).

Однако в дальнейшем, в 50-е и 60-е годы, эта линия не получила развития в творчестве Полонского. Он обращается главным образом к интимной психологической лирике элегического, а чаще романсного типа. В романсе он и нашел себя, явившись (наряду с Ап. Григорьевым и в меньшей мере Фетом) одним из создателей и канонизаторов этого подчиненного, но наиболее эмоционального жанра лирической поэзии.

Романсные интонации появляются в стихах Полонского очень рано, еще в студенческие годы. Не случайно последнее итоговое собрание своих стихотворений (издание 1896 года) он сам, нарушая хронологию, открыл стихотворением «Дорога». Это как бы эпиграф или заставка ко всей романсной лирике Полонского. Здесь уже слышится та надрывная нота, которая потом зазвучит у него с полной силой:

Ну-ну, живей! Долга моя дорога —
Сырая ночь — ни хаты, ни огня —
Ямщик поет — в душе опять тревога —
Про черный день нет песни у меня.

Эта романсная линия в творчестве Полонского представлена в дальнейшем такими характерными стихотворениями, как «Зимний путь» («Ночь холодная мутно глядит Под рогожу кибитки моей...»), «Последний разговор» («Соловей поет в затишье сада...»), «Затворница» («В одной знакомой улице...»), «Ночь» («Отчего я люблю тебя, светлая ночь...»), «Песня цыганки» («Мой костер в тумане светит...») и «Колокольчик» («Улеглася метелица... путь озарен...»).

Тургенев, возражая Щедрину, имел известное основание говорить об «особом ладе» стихов Полонского, об умении его придавать поэтической речи «особый оригинальный оборот». Положение это можно было бы проиллюстрировать рядом примеров, начиная с самого популярного:

Снится мне: я свеж и молод,
Я влюблен, мечты кипят...
От зари роскошный холод

Проникает в сад.

(«Качка в бурю»).

Критики, писавшие о Полонском, единодушно отмечали, что в поэзии его очень важное место занимает «сказочный», «волшебный» или «фантастический элемент», что стихи его в громадном числе представляют собой поэзию грез и сна, тайн и загадок, видений и прозрений. На эту черту поэзии Полонского указывали многие, но только Добролюбов объяснил ее в своей рецензии на сборник стихов Полонского 1859 года.

Отметив, что отличительным признаком поэзии Полонского является «задумчивость очень унылая, но не совершенно безотрадная, и томно фантастический колорит», Добролюбов трактовал это, как особую форму протеста против уродливых условий жизни: поэт, «недовольный окружающей действительностью, выразил свой протест против нее совершенно особенным образом. Он нашел свою особенную действительность, населил ее своими

- 282 -

особыми существами, придал им мысли и страсти, заставил их волноваться, радоваться и страдать по-человечески...1 И в этом фантастическом мире находит он успокоение и отраду от житейской пошлости, угнетения и обмана».2 И далее Добролюбов делает очень важное и тонкое замечание, освещающее вопрос об «особом ладе» поэзии Полонского. В качестве наиболее характерной черты этой поэзии Добролюбов называет «необычайно чуткую восприимчивость поэта к жизни природы и внутреннее слияние явлений действительности с образами его фантазии и с порывами его сердца».3

«Фантастический элемент», в самом деле, как правило, сливается у Полонского с «реальностью»; между «волшебным» и «будничным» нет четких граней, в сонные видения вторгаются прозаические бытовые подробности, и в результате сама действительность приобретает в его изображении особый колорит. Именно на этом пути Полонский обретал ту «смелую простоту выражений», которую подмечали в его лучших стихах некоторые, наиболее проницательные критики.

Таков лирический шедевр Полонского — стихотворение «Колокольчик»:

То вдруг слышится мне — страстный голос поет,

С колокольчиком дружно звеня...

«У меня ли не жизнь!.. чуть заря на стекле
Начинает лучами с морозом играть,
Самовар мой кипит на дубовом столе,
И трещит моя печь, озаряя в угле,

За цветной занавеской, кровать!..»

На большую эмоциональную силу этого стихотворения обратил внимание Достоевский. В «Униженных и оскорбленных» героиня (Наташа) вспоминает «Колокольчик»:

«Как это хорошо! Какие это мучительные стихи, Ваня! и какая фантастическая, раздающаяся картина. Канва одна и только намечен узор, — вышивай что хочешь... Этот самовар, этот ситцевый занавес — так это всё родное...».4

Здесь тонко подмечена очень важная и, может быть, самая сильная сторона лирического таланта Полонского — уменье его нарисовать «раздающуюся картину», содержание которой сам читатель дополняет своим воображением, как бы дорисовывая и развивая образы, созданные поэтом.

Поэзия русской национальной жизни, которую героиня Достоевского уловила в «Колокольчике», присутствует также и во многих других стихотворениях Полонского — то в народно-песенных мотивах, то в чертах русского пейзажа.

Полонский не принадлежал к числу выдающихся русских литературных деятелей XIX века, но он бесспорно был талантливым поэтом. С наибольшим успехом разрабатывал он такие жанры лирической поэзии, как романс, песня, элегия. В этой области он был и самостоятелен, и оригинален, и даже смел, прокладывая наряду с Фетом новые пути. Недаром многие стихотворения

- 283 -

его были положены на музыку. На слова Полонского писали музыку Даргомыжский, Чайковский, Танеев, Рахманинов, Гречанинов и многие другие композиторы. А его «Затворница» и «Песня цыганки» прочно вошли в народный песенный репертуар и поются до сих пор.

Опыт творческой работы Полонского в области интимной лирики не прошел бесследно в истории русской поэзии. Опыт этот учитывали поэты, писавшие после Полонского. В частности, заметную роль сыграл Полонский в творческих исканиях молодого Блока.

Сноски

Сноски к стр. 262

¹ Я. П. Полонский. Старина и мое детство. «Русский вестник», 1890, № 2, стр. 135. Дальнейшие сведения автобиографического характера почерпнуты как из этой статьи, так и из «Моих студенческих воспоминаний» («Ежемесячные литературные приложения к журналу „Нива“», 1898, № 12, стб. 641—688).

² Я. П. Полонский. Стихотворения и поэмы. Под редакцией Б. М. Эйхенбаума. Изд. «Советский писатель», 1935, стр. 612.

Сноски к стр. 263

¹ «Ежемесячные литературные приложения к журналу „Нива“», 1898, № 12, стб. 646.

² Мнения русских людей о лучших книгах для чтения, СПб., 1895, стр. 65.

Сноски к стр. 264

¹ Я. П. Полонский. Стихотворения и поэмы, стр. 615.

² Из помещенных здесь стихотворений шесть пьес, а также отрывок из «испанской» драмы «Ханизаро» Полонский не включал в свои сборники; они перепечатаны в «Русских пропилеях», т. I, 1915, стр. 367—389.

³ Я. П. Полонский. Стихотворения и поэмы, стр. 616, 617.

⁴ «Отечественные записки», 1844, т. 36, № 10, отд. VI, стр. 45.

Сноски к стр. 265

¹ В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. IX, СПб., 1910, стр. 121.

² В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. X, 1914, стр. 300.

³ См. письмо Полонского к Белинскому от 11 мая 1842 года. Венок Белинскому, М., 1924, стр. 236.

⁴ Венок Белинскому, стр. 241.

Сноски к стр. 266

¹ «Русская старина», 1884, т. 44, стр. 300.

² «Москвитянин», 1850, ч. II, № 5, отд. VI, стр. 1.

Сноски к стр. 267

¹ «Москвитянин», 1852, № 7, стр. 102.

² «Красный архив», т. VII, 1924, стр. 256.

Сноски к стр. 268

¹ Н. А. Некрасов, Полное собрание сочинений и писем, т. IX, Гослитиздат, М., 1950, стр. 273—275. Вслед за отзывом Некрасова (анонимным) в «Современнике» появилась посвященная Полонскому статья А. В. Дружинина (1855, т. LIV, отд. III, стр. 1—20).

Сноски к стр. 269

¹ Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. XIV, Гослитиздат, М., 1949, стр. 341.

² См. Б. Эйхенбаум. Вступительная статья к сборнику «Стихотворения и поэмы» Я. П. Полонского, стр. XXII.

Сноски к стр. 271

¹ Я. П. Полонский. Стихотворения и поэмы, стр. 481.

Сноски к стр. 272

¹ Я. П. Полонский. Стихотворения и поэмы, стр. 170—171.

Сноски к стр. 273

¹ Н. А. Некрасов, Полное собрание сочинений и писем, т. IX, стр. 442.

² И. С. Тургенев, Сочинения, т. XII, Гослитиздат, М. — Л., 1933, стр. 387.

Сноски к стр. 274

¹ Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VIII, Гослитиздат, М., 1937, стр. 373.

Сноски к стр. 275

¹ Там же, стр. 373, 374.

² Там же, стр. 423.

³ И. С. Тургенев, Первое собрание писем, СПб., 1884, стр. 130.

Сноски к стр. 276

¹ И. С. Тургенев, Сочинения, т. XII, 1933, стр. 388, 389.

² Там же, стр. 390. Вслед за Тургеневым в защиту Полонского выступил Н. Страхов (в «Заре» 1870, сентябрь). Доказывая, что Полонский и Некрасов представляют в своем лице два совершенно различных и враждебных направления в современной поэзии, Страхов заполнил свою статью грубыми нападками на Некрасова.

³ Некрасов. Неизданные стихотворения, варианты и письма, Пгр., 1922, стр. 277, 278 (письмо от 24 января 1870 года).

Сноски к стр. 277

¹ Некрасов. Неизданные стихотворения, варианты и письма, стр. 279—283.

Сноски к стр. 278

¹ Некрасов. Неизданные стихотворения, варианты и письма, стр. 292—293.

Сноски к стр. 279

¹ Данные о «пятницах» Полонского см.: П. Перцов. Литературные воспоминания. Изд. «Academia», М. — Л., 1933, стр. 115—132.

Сноски к стр. 280

¹ «Русская мысль», 1917, кн. V—VI, отд. II, стр. 111.

² И. С. Тургенев, Сочинения, т. XII, 1933, стр. 388, 389.

Сноски к стр. 282

¹ В данном случае Добролюбов прежде всего имел в виду поэму «Кузнечик-музыкант».

² Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, Гослитиздат, М., 1935, стр. 489, 496.

³ Там же, стр. 489.

⁴ Ф. М. Достоевский. Униженные и оскорбленные. Гослитиздат, М., 1946, стр. 99.