- 103 -
Повесть о Бове королевиче
После сербской «Александрии» и «Троянской истории» Гвидо де Колумна, в которых русский читатель впервые встретился с описанием отдельных сторон рыцарского быта и с некоторыми рыцарскими понятиями, — только в начале XVII в. русской литературе был передан подлинно рыцарский западноевропейский роман — сказание о Бове.
Белорусская литература явилась посредницей между западноевропейской книгой и русским читателем.
Ядро повести о Бове — старофранцузская chanson de geste XIII в. Сложенная где-то на границе Франции и Германии, она очень скоро обошла почти все страны Западной Европы, смыкаясь с устным эпосом Италии, Англии, Скандинавии. В XIV в., на основе франко-итальянских пересказов песни о Buovo d’Antona, была составлена IV книга поэтической истории предков и потомков Карла Великого — «I Reali di Francia» (Королевичи Франции). Североитальянские (тосканские) поэмы о Buovo продолжали странствовать и вне этого карловингского свода и были занесены на сербо-далматинское побережье, где романская цивилизация скрещивалась со славянской культурой.
В белорусском сборнике XVI в. (Публичной библиотеки в Познани), содержащем ряд переводных повестей, две повести — о Бове и «о славном рыцаре» Тристане — отделены от остальных заголовком «с книг сербских». Исследователи полагали, что под этими сербскими книгами разумеется перевод с итальянского на сербский язык и что этот именно перевод и явился непосредственным оригиналом для белорусского переводчика. Однако новейший исследователь повести о Бове (В. Кузьмина) допускает, что «сербскими книгами» названы здесь итальянские, занесенные в Сербию, и что сербского перевода Бовы и не существовало. Тем не менее этот вопрос остается не вполне ясным, так как в языке белорусского перевода встречаются сербизмы, путь проникновения которых в белорусскую рукопись еще не установлен (например, такие слова как «юнаки», «племенида» — из «племенита», итальян. gentíle, «кошуба» — испорченное «кошута» — серна и т. д.). Употребление слова «луг» в значении «лес» (bosco) и «пристанище» вместо «берег» (ríva) более точно указывает на далматинский диалект.
- 104 -
Через слой сербизмов в белорусском тексте повести о Бове отчетливо проступает след более ранней итальянской лексики — и в собственных именах и в бытовых реалиях повести. Лукопер (Lucaffero), Дружнена (Drusiana) — с южнославянской передачей f через n и s через ж; «древо» (legna) в значении «судно», «морнар» (marinari), «турма», «ланцухи» (lancía — копье).
Особенно показательны ошибки перевода, вытекающие из непонимания итальянского оригинала: palaço — «дворец» — переводится «поле» — plaça; alto — «бурный» — смешано с altro и переведено — «по-другому»; canton — «область» — принято переводчиком за cantonata и переведено — «угол» и т. д. Близость белорусского текста к итальянским версиям подтверждается (в исследовании академика А. Н. Веселовского) детальным сопоставлением познанской рукописи с ранними венецианскими изданиями поэмы о Бове.
В познанской рукописи почти нигде нет самостоятельных пересказов и переделок фабулы, только в конце текст повести приобретает, сравнительно с итальянской поэмой, конспективный характер, словно переводчик спешил с окончанием своей работы.
Белорусская повесть не меняет общей трактовки сюжета. Как и итальянский оригинал ее, она сохраняет типичные черты рыцарского романа, в котором рассказ о воинских подвигах и приключениях умело сочетается с любовной темой, и в то же время отражает свойственную итальянским обработкам сюжета фольклорную окраску композиционных и стилистических приемов (эпические повторения, замедление рассказа, усиление диалога и т. д.).
Группа русских текстов повести о Бове XVII и XVIII вв. сохраняет несомненную связь с белорусским переводом. Можно поэтому считать доказанным, что в самом конце XVI или в начале XVII в. русский читатель узнал эту повесть именно как рыцарский роман, и лишь в итоге бытования повести в среде, тяготевшей к фольклору, она приобрела черты богатырской сказки, а в XVIII в. соседство с галантными «гисториями» стерло рыцарские элементы и превратило Бову и Дружневну в героев любовного романа.
Отсутствие ранних рукописей не позволяет определить точно дату перехода повести о Бове на русскую почву. Бывшие в ходу в 1590-е годы и в начале XVII в. прозвища — Бова, Лукопер — свидетельствуют о том, что в это время героев повести о Бове уже хорошо знали в Московской Руси, но, возможно, не через книгу, а устным путем. Старшие списки русского «Слова [Сказания, Гистории] о некоем храбром витязе и о славном богатыре о Бове королевиче» относятся к середине и концу XVII в.; сохранилось более пятидесяти русских списков повести XVII—XIX вв. (среднеанглийская переработка французского романа о Бове читалась вплоть до XVII в., когда она была переделана в народную книгу).
По степени отдаленности от итальянских поэм все русские списки повести о Бове распадаются на две группы. Одни рукописи на всем протяжении повести близки к содержанию и форме единственного дошедшего до нас белорусского текста; в других заимствованное произведение облечено в новую стилистическую форму.
Первая группа текстов особенно важна для решения вопроса о том, чем на первых порах так понравилась читателям XVII в. новая переводная повесть.
- 105 -
*
В повести о Бове рассказ о жене, предавшей мужа в руки своего любовника и преследующей сына-мстителя за смерть отца, ведется в спокойных тонах эпического повествования: «Поведаимо опять як жона Кгвидонова згубила пана своего доброго Кгвидона, а ей было имя Меретрыс» (т. е. позорное прозвище meretrice. Главный герой повести — Бова олицетворяет рыцарский идеал доблести и чести, и его судьба служит стержнем всего романа. В сложных перипетиях жизни Бовы соблюдены формы рыцарского поведения. Скрыв свое высокое происхождение — «я... одного млынара [мельника] сын, а мать моя богатым женам кошули моет», — Бова служит инкогнито при дворе короля Арменила. Вооружившись жердью вместо копья, он выступает «на турнаи» (турнире) против короля Маркобруна и наносит ему несмываемое бесчестие: «тот час скинул его с коня вельми сромотно». Снаряжаясь на битву с Лукопером, Бова получил из рук Дружнены рыцарские атрибуты: доброго коня, принадлежавшего королю Галацо, и меч «Кгляденцию» (Chiarenza), оставшийся после «доброго Аливера» (Oliver). Меч Бова надевает не на пояс, а на шею, «и рече: у моей земли таков обычай, ни один юнак не опашет ся мечом, только витезь». Тогда Дружнена велела ему сойти с коня и, убедившись в том, что он «не з малого роду», «подала ему заушницу и мечом его опасала и рекла ему: не обцуй же з лихими и зрадливыми». С этого момента Бова посвящен в рыцари и обязан служить своей даме до конца жизни. В лирических сценах итальянских поэм, рисующих взаимную любовь Бовы и Дружнены, были попытки изобразить внутренние переживания действующих лиц. Белорусская передача сохраняет этот психологизм. От первого поцелуя Дружнены «Бово ся закраснел большеи ниж рожа, а племенида панна не могла очю насытити, гледечи на Бова». Дружнена просит у Бовы венок, сплетенный им из полевых цветов; отказ вызывает бурную вспышку гнева и угрозу: «а если ми того венца не даси, тепер узрыш на мне шаты [одежды] разодраны и буду жаловати ся отцу... он тя велит обесити. Бово тое чул, не мог инак учынити, снял венец з своей главы и кинул его на землю перед нею и рече: Ото ж его возми, иначеи, ти его не хочу дати». После повторной угрозы Бова своими руками надевает венок на голову Дружнены, и гнев ее проходит так же быстро, как вспыхнул: «и она его руки прынемши, и узложыла на себе и велми его моцно поцаловала».
Рассказывая о приключениях Бовы у султана, автор изображает их как борьбу христианина с магометанами: так обычно представлялась в средние века борьба с иноверными христиан, будто бы защищавших свою истинную веру от чужой — ложной. Из подробностей рыцарского быта белорусская повесть о Бове опускает лишь немногие и, повидимому, совсем непонятные эпизоды.
Уже в первой русской редакции пропущена важная для хода изложения сцена посвящения Бовы в рыцари, и большинство эпизодов пересказано без характерных подробностей и выражений, оттенявших внутренний смысл всех поступков «витязя» Бовы. Очевидно, рыцарский кодекс был чужд русскому переводчику. Русский перевод иногда даже противоречит своему оригиналу. Например, обстановка, в которой происходит поединок Бовы с Маркобруном, весьма отдаленно напоминает «турнай» белорусской повести, а поединок изображен так, что, вопреки рыцарским понятиям о бесчестии боя с неравным, король сам стремится сразиться с Бовой. Крупицы психологического анализа, разбросанные по отдельным сценам
- 106 -
рыцарского романа, также не все были воспроизведены русским книжником. Например, сцена, где белорусский перевод, вслед за итальянским оригиналом, описывает смущение Бовы и Дружнены после первого поцелуя, была совершенно переделана одним из русских редакторов повести. Он заставил Бову упрекнуть Дружнену за то, что она — королевская дочь — поцеловала первая холопа (Бова скрывал свое знатное происхождение): «о госпоже прекрасная Дружнена, не подобает тебе против холопа вставати и холопа целовати».
Роман о Бове пленил читателей занимательностью приключений, следующих одно за другим в тесном переплетении нескольких сюжетных линий: отношения между Бовой и отчимом; история любви Бовы и Дружнены, побеждающих все препятствия на пути к своему соединению; борьба с Салтаном за «крестьянскую веру». Дополняя от себя эпизоды повести новыми фактическими подробностями, русские переписчики-редакторы стремились придать происшествиям еще бо̀льшую наглядность и сложность. Например, они заставили Бову пережить еще одно приключение при переезде с корабля на берег в лодке рыболова: «и восташа на море волнование великое и разбиша лотку, и злато и сребро все потопе и жемчюг, и рыболов потонул и Бовин меч кладенец [итальян. chiarenza — «кгляденция» белорусского текста], а Бова же выплыл на берег и поиде пеш путем своим». Во всех приключениях Бова рисуется чертами личной храбрости и совершенства, которые роднят его с героями национальной русской литературы. Одновременно и во фразеологию перевода включаются стилистические шаблоны воинской повести. Дворян Маркобруна Бова «мечет с коней что снопов»; по войску Лукопера Бова «поехал... аки по лесу; уж у Бовы в трупу человеческом конь не скочит, а весь в крови ходит [точное повторение формулы Задонщины], и добиваетца до царских знамен». Для изображения внешности Бовы переводчик пользуется привычными книжными сравнениями: Бова «аки цветет», лицо его просияло «яко солнечная луча». Уже в первой русской редакции детали чужого быта смешивались с описанием русских обычаев, а иногда и вовсе заменялись картинами русской действительности.
Списки второй русской редакции обычно называются: «Сказание про храброго витезя про Бову королевича». Руссификация текста доведена до такой степени, что западноевропейский колорит повести местами совершенно исчезает. Во «граде Костеле» (castello — замок) княжит «мужик посацкой, а имя ему Орел» (Orio). Дальше он назван «посадником». Орел собирает «мужиков» в «земскую избу» для совета о том, как поступить с укрывшимися в городе Бовою и Полканом. «И присоветовали мужики, что Бову з городу здать» Маркобруну. Узнав о решении «мужиков», «скочил Бова скоро с кровати и опахнул на себя шубу одевальную и взял под пазуху меч кладенец и пошел в земскую избу и почел мужиков рубить, от дверей и до куту мужиков порубил да и вон пометал. А Орлова жена побежала с коника к печи и почела говорить: государь, храбрый витезь, не моги меня горкие вдовы погубити».
Руссифицированные списки Сказания о Бове находятся под сильным воздействием сказочной стилистики. Тяготение к форме народной сказки было вызвано совпадением схемы рыцарского романа с традиционной сказочной тематикой. С народной сказкой легко ассоциировались: неудавшееся отравление Бовы матерью, встречи с пилигримом, появление Бовы неузнанным в доме Маркобруна накануне его женитьбы на Дружнене и т. п. В сказочном стиле переделаны в Сказании не только перечисленные эпизоды,
- 107 -
но и аналогичные им сцены. Влияние неторопливого и размеренного течения речи в сказке замедлило общий темп изложения Сказания с самого его начала: «Не в коем было царстве, в великом государстве, в славном граде во Антоне, жил был славный король Видон...» В Сказании появились повторения эпизодов и развернутая последовательность действия. Гвидон не просто посылает Личарду со сватовством, а прежде обращается к нему с целой речью и вручает ему грамоту. «И слуга Личарда государя своего не ослушался, грамоту принял и челом ударил и поехал во град Дементиян... И как будет слуга Личарда во граде Дементияне... и вшед в королевские хоромы, и грамоту положил перед короля на стол. И король Кирбит Верзоулович грамоту распечатывал и прочитал, и пошел в задние хоромы...» Дружнена дважды посылает сыновей к Бове. Два раза, в разных местах повести, говорится о коне Бовы, что он стоит за двенадцатью дверями, на двенадцати цепях и буквально через две-три строки после описания прихода Лукопера под град Армению весь рассказ дословно повторен в ответе Дружнены на вопрос Бовы: «Што за городом шум велик и конское ржание?» В конце Сказания, согласно с требованиями эпической справедливости, враги и изменники (Личарда, дворецкий короля Арменила) наказаны, а девка, выпустившая Бову из темницы, получает награду. «И пошел Бова в темницу, где преж сего сам сидел, — ажно девка та сидит в темнице в Бовино место. И Бова темницу розламал, а девку выпустил, — ажио у девки власы до пят отросли... И Бова рече девке: «государыня девица, потерпела бедности, — и ты ныне возрадуйся». И выбрал князя, и отдал девицу за князя замуж». Превращение Бовы в сказочного богатыря началось в первой редакции, но там его образ еще сохранил черты западного рыцаря. В Сказании характеристика героя полностью переведена на язык сказки. Например, в белорусской повести упоминается о том, что после победы над Маркобруном Бова утомился и прилег отдохнуть на свежескошенной траве: «и лег на траве, што ся был спрацовал на турнаю». Первая редакция определяет продолжительность сна Бовы в три дня и три ночи. В Сказании Бова засыпает непробудным сном на 9 дней и 9 ночей (9 — магическое число сказки) и не один, а два раза (ср. в сказках и былинах непробудно крепкий сон, возвращающий силы богатырям).
Так же легко поддался сказочно-былинной интерпретации фантастический богатырь Полкан (Pulicano), «до пояса человек, а от пояса пес», и Лукопер — такой же представитель грубой физической силы, как былинное «Идолище поганое»: «глаза у него аки пивной котел, а промеж ушми калена стрела ляжет, а промеж плечми мерная сажень». Однажды присвоенные эпитеты — «прекрасная Милитриса» и «верный Личарда» — сопровождают действующих лиц и тогда, когда они совершают измену и преступление.
Таким образом «Сказание про храброго витязя про Бову королевича» отражает новый и чрезвычайно важный момент в судьбе переводной повести, когда она перестает быть более или менее случайным приобретением извне и делается органической частью принявшей ее литературы.
Книжная форма первой русской редакции говорит о том, что сначала повесть о Бове удовлетворяла литературным запросам верхних, более образованных слоев общества. Этому соответствует и упоминание в 1693 г. о «потешной книге в лицах» про Бову королевича среди книг царевича Алексея Петровича.
Но в том же XVII в. круг читателей повести о Бове быстро расширился
- 108 -
и демократизовался. Во второй половине XVII в. слагается вторая редакция (Сказание), готовая перейти в народную сказку. Такое превращение произошло в кругах, где живее были связи с устно-поэтическим творчеством. Записи на рукописях Сказания конца XVII в. подтверждают преимущественную принадлежность их представителям средних слоев русского общества. В дальнейшем и книжная редакция повести о Бове обнаруживает тенденцию к слиянию со сказочной.
В XVIII в. популярность повести о Бове среди широких читательских кругов возросла. Но в литературной среде во второй половине XVIII в. уже с презрением говорят о прочности авторитета повести о Бове в некоторых группах читателей. В «Собеседнике любителей российской словесности» (ч. XVI, СПб., 1784, стр. 70) рассказывается об одном «любителе чтения», который внимательно следил за печатными книжными новинками, тщательно скупал их и составил из них обширную библиотеку, но «никогда книг не читал, кроме как Шемякин суд, Бову королевича, Петра Златых ключей и им подобных». В журнале «И то и сио» (1769) помещен иронический рассказ об одном приказном, который «по прекращении приказной службы кормит голову свою переписыванием разных историй, которые продаются на рынке... уже 40 раз переписал «Историю Бовы королевича», ибо на оную бывает больше походу, нежели на другия такия драматическия сочинения». Зато в эпоху романтического увлечения «народностью» (1760—1770) повесть о Бове была на короткий срок реабилитирована и в ней искали выражения подлинно народного духа.
Печатные и лубочные издания, появившиеся в конце XVIII и в начале XIX в., были признанием за повестью о Бове значения книги для народа. Краткая, в восьми картинках, «Гистория о храбром и о славном витезе Бове королевиче...» и «Сказка полная о славном, сильном и непобедимом витезе Бове...» (с 32 картинками) идут от рукописных текстов повести. На отдельных листах не раз печаталось изображение боя Бовы с Полканом. Лубочные издания и многочисленные перепечатки повести о Бове в XIX в. не отличаются большими художественными достоинствами. Но на крестьянском рынке тиражи ее расходились без остатка. Только за девять лет, с 1870 г. по 1878 г., распродано было около 245 тысяч экземпляров. Последнее народное издание выпущено в 1920 г. Очевидно, в какой-то мере повесть о Бове отвечала тем требованиям, которые предъявил к народной книге Энгельс: «Народная книга имеет своей задачей развлечь крестьянина, когда, утомленный, он возвращается вечером со своей тяжелой дневной работы, позабавить его, оживить, заставить его забыть свой тягостный труд, превратить его каменистое поле в благоухающий сад;... она имеет также задачей... прояснить его нравственное чувство, заставить его осознать свою силу, свое право, свою свободу, пробудить его мужество, его любовь к отечеству».1
С этой точки зрения подошли к старинной повести о Бове Радищев и Пушкин, воспользовавшись образом Бовы как политическим символом (Радищев в поэме «Бова», Пушкин — в стихотворении «Бова»).
В русском фольклоре повесть о Бове дала немногочисленные и бледные отражения. Одна сказка о Бове записана около 1860 г. в Рязанской губернии. Сюжет повести в ней распался, и логическая связь между отдельными
- 109 -
частями сказки нарушена. Значительно лучше запись бр. Соколовых среди песен и сказок Белозерского края (1915). Излюбленные персонажи повести о Бове попали и в другие жанры народно-песенного творчества. Например в народных стихах об Анике-воине и смерти, в числе богатырей, сраженных смертью, чудище Полканище; Полкан Полканович заменил былинного Идолища в сказках об Илье; кое-где встречаются имена Додона, Василисы Кирибитьевны (Милитриса Кирибитьевна), Личарды, встречаются псы-полканы; в белорусской вертепной драме Максимьян царствует в городе Антоне.