I

А. С. ГРИБОѢДОВЪ.

Біографическій очеркъ.

I. Въ семьѣ.

"Отечество, сродство и домъ мой въ Москвѣ", писалъ однажды Грибоѣдовъ, и, дѣйствительно, связи поэта съ Москвой были кровныя и прочныя. Когда онъ, послѣ долгихъ отлучекъ, появлялся въ Москвѣ, его тотчасъ окружалъ "мильонъ знакомыхъ" и родныхъ; отдаваясь историческому чтенію, онъ въ спискахъ дѣятелей московской старины встрѣчалъ имена своихъ предковъ; наконецъ, съ Москвой неразрывно связано его величайшее произведеніе.

Александръ Сергѣевичъ Грибоѣдовъ объединилъ собою два рода, носившихъ одну и ту же фамилію. Корни этихъ родовъ уходятъ въ глубь XVII, даже XVI вѣка. Въ 1614 году царь Михаилъ Ѳедоровичъ пожаловалъ Михаилу Ефимовичу Грибоѣдову нѣсколько деревень въ Вяземскомъ уѣздѣ, и въ грамотѣ было сказано, что великій государь пожаловалъ Грибоѣдова "за ево многія службы" въ "нужное и во прискорбное время" "противо враговъ нашихъ Польскихъ и Литовскихъ людей, которые до конца хотели раззорить государство Московское и вѣру христіанскую попрать,— а онъ Михайло, будучи во Московской службе, противу техъ злодеевъ нашихъ стоялъ крепко и мужественно, и много, дородство и храбрость и кровопролитіе и службу показалъ, голодъ и наготу и во всемъ оскуденіе и нужу всякую осадную терпелъ многое время, а на воровскую прелесть и смуту ни на которую не покусился". Подъ 1650 годомъ упоминается Иванъ Грибоѣдовъ, ѣхавшій во главѣ поѣзда царицы въ походѣ царя Алексѣя Михайловича въ Кашинъ, а въ 1669 году Ѳедоръ Акимовичъ Грибоѣдовъ II

былъ щедро награжденъ "тишайшимъ царемъ" за составленіе "Исторіи о царяхъ и великихъ князьяхъ земли русской", написанной для царскихъ дѣтей и въ свое время очень извѣстной среди старыхъ русскихъ книжниковъ. При Петрѣ Великомъ служилъ Тимофей Ивановичъ Грибоѣдовъ воеводой въ Дорогобужѣ, потомъ комендантомъ въ Вязьмѣ. Многихъ Грибоѣдовыхъ встрѣчаемъ въ XVIII вѣкѣ въ спискахъ лейбъ-гвардіи Преображенскаго полка. Изъ нихъ особенно памятенъ Алексѣй Ѳедоровичъ, родной братъ матери поэта. Кромѣ Настасьи Ѳедоровны у него было еще три сестры: Анна — замужемъ за графомъ Разумовскимъ (министромъ народнаго просвѣщенія), Александра — за Тиньковымъ (командиромъ Литовскаго полка) и Елизавета — за Акинѳіевымъ. Самъ Алексѣй Ѳедоровичъ былъ женатъ дважды: на княжнѣ А. С. Одоевской и на А. С. Нарышкиной. Отъ перваго брака имѣлъ дочь Елизавету, въ замужествѣ за княземъ И. Ѳ. Паскевичемъ, отъ второго — Софью, въ замужествѣ за С. А. Римскимъ-Корсаковымъ. Это былъ большой московскій баринъ, славившійся своимъ гостепріимствомъ. О немъ пишетъ К. Н. Батюшковъ Гнѣдичу въ февралѣ 1810 года: "сегодня ужасный маскерадъ у г-на Грибоѣдова, вся Москва будетъ". Позднѣе Алексѣй Ѳедоровичъ живалъ и въ Петербургѣ,— все такъ же широко, какъ и въ Первопрестальной, устраивая балы и благородные спектакли. Въ многолюдномъ кругу родни Алексѣй Ѳедоровичъ, очевидно, пользовался большимъ вліяніемъ; по крайней мѣрѣ, Настасья Ѳедоровна постоянно обращалась къ нему за совѣтами. Въ бумагахъ поэта сохранилась цѣнная характеристика Алексѣя Ѳедоровича: "Вотъ характеръ, который почти исчезъ въ наше время, но двадцать лѣтъ тому назадъ былъ господствующимъ, характеръ моего дяди. Историку предоставляю объяснить, отчего въ тогдашнемъ поколѣніи развита была повсюду какая-то смѣсь пороковъ и любезности; извнѣ рыцарство въ нравахъ, а въ сердцахъ отсутствіе всякаго чувства. Тогда уже многіе дуэлировались, но всякій пылалъ непреодолимою страстью обманывать женщинъ въ любви, мужчинъ въ карты или иначе; по службѣ начальникъ уловлялъ подчиненнаго въ разныя подлости обѣщаніями, которыхъ не могъ исполнить, покровительствомъ, не основаннымъ ни на какой истинѣ; но зато какъ и платили ихъ свѣтлостямъ мелкіе чиновники, вѣрные рабы — спутники до перваго затменія! Объяснимся круглѣе: у всякаго была въ душѣ безчестность и лживость на языкѣ. Кажется, нынче этого нѣтъ, а можетъ быть и есть; но дядя мой принадлежитъ къ той эпохѣ. III

Онъ какъ левъ дрался съ Турками при Суворовѣ, потомъ пресмыкался въ переднихъ всѣхъ случайныхъ людей въ Петербургѣ, въ отставкѣ жилъ сплетнями. Образецъ его нравоученій: я, братъ!"

Въ какихъ отношеніяхъ бывали дядя и племянникъ, и какъ бывали навязчивы попеченія Алексѣя Ѳедоровича, разсказываетъ Бѣгичевъ: "Какъ только Грибоѣдовъ замѣчалъ, что дядя въѣхалъ къ нимъ на дворъ, разумѣется, затѣмъ, чтобъ вести его на поклоненіе къ какому-нибудь князь-Петръ Ильичу, онъ раздѣвался и ложился въ постель. Поѣдемъ, приставалъ Алексѣй Ѳедоровичъ.— "Не могу, дядюшка, то болитъ, другое болитъ, ночь не спалъ",— хитрилъ молодой человѣкъ". Образъ дяди навсегда сохранился въ памяти Александра Сергѣевича. Въ комедіи "Студентъ" (1817) Грибоѣдовъ вкладываетъ въ уста Саблину такія слова: "нѣтъ ничего хорошаго ни на одномъ балѣ: я ихъ терпѣть не могу еще съ десяти лѣтъ, какъ дядюшка заставлялъ меня насильно прыгать со всѣми уродами".

Итакъ, "сродство" Грибоѣдова было очень обширно и вліятельно въ общественныхъ кругахъ. Въ Москвѣ были даже мѣстности, связанныя съ фамильнымъ именемъ Грибоѣдовыхъ: переулки Грибоѣдовъ и Грибоѣдовскій.

Объ отцѣ поэта, Сергѣѣ Ивановичѣ, мы знаемъ очень мало. Его формулярный списокъ кратокъ. Родившись въ 1760 г. въ семьѣ небогатаго помѣщика Владимірской губерніи, онъ пятнадцатилѣтнимъ юношей вступилъ вахмистромъ въ Кинбурнскій драгунскій полкъ. Черезъ десять лѣтъ, въ чинѣ капитана, не побывавъ ни въ одномъ сраженіи, онъ уже просился въ отставку "по имѣющимся у него разнымъ болѣзнямъ" и получилъ ее въ сентябрѣ 1785 года, съ награжденіемъ чиномъ секундъ-маіора; въ этомъ чинѣ онъ и умеръ. Образованіе его, повидимому, было очень скромно; въ формулярѣ сказано только: "грамотѣ читать и писать по-россійски умѣетъ". Въ 1791 или 1793 году онъ женился на Настасьѣ Ѳедоровнѣ Грибоѣдовой. Отъ этого брака они имѣли двоихъ дѣтей: Марію и Александра, который былъ двумя годами моложе сестры. Точно неизвѣстно, въ какомъ году поэтъ родился, но общепринятая дата — 4 января 1795. Настасья Ѳедоровна была моложе мужа на восемь лѣтъ, но это не помѣшало ей взять верхъ въ семейной жизни. Самъ Александръ Сергѣевичъ ни словомъ не упоминаетъ объ отцѣ въ своихъ сочиненіяхъ и письмахъ, хотя помнить его могъ хорошо, такъ какъ былъ уже зрѣлымъ юношей ко времени смерти Сергѣя IV

Ивановича (умеръ около 1815 года). Очевидно, личность отца не оставила яркаго впечатлѣнія въ памяти сына.

Гораздо больше данныхъ имѣемъ о матери поэта. Она родилась въ 1768 году, въ московской богатой и многолюдной семьѣ; ея образованіе и вообще культурный уровень были, повидимому, значительно выше, чѣмъ у мужа. Она была нехороша собой, въ то время какъ остальныя сестры блистали красотой; къ тому же была весьма близорука. Это была знатная русская барыня, умная и любящая, но нетерпимая, страстно-рѣзкая въ своихъ приговорахъ и деспотически властная даже въ любви. Ея отношенія къ сыну очень напоминаютъ мать Тургенева; рѣзкостью она походила на героиню "Войны и Мира" Ахросимову; и старуха Хлёстова изъ "Горя отъ ума" очень близкая ей родня. Современники свидѣтельствуютъ, что мать поэта была "нѣкогда очень извѣстна въ Москвѣ по своему уму и рѣзкости тона". Л. Н. Майковъ, со словъ короткаго знакомаго Грибоѣдова, приписываетъ Настасьѣ Ѳедоровнѣ руководство первоначальнымъ домашнимъ образованіемъ сына и называетъ ее "женщиной очень просвѣщенной". Но это быль умъ своеобразнаго, домостроевскаго склада. Когда такой умъ соединяется еще съ пылкимъ и властнымъ характеромъ, каковъ былъ характеръ матери Грибоѣдова,— это становится тяжелымъ для окружающихъ, и, прежде всего, для дѣтей.

Настасья Ѳедоровна очень любила сына. До насъ дошло ея письмо къ Ѳ. В. Булгарину отъ 13 іюня 1828 г.; такъ могла писать только любящая мать, движимая благодарностью за услуги и вниманіе, оказанныя сыну. "Не имѣя чести быть съ вами знакома, писала она,— но по праву дружбы моего сына съ вами, отаошусь къ вамъ точно какъ къ своему, почитая его друзей, какъ близкихъ моему сердцу; а какъ вы сами отецъ семейства, то это чувство для васъ и не чуждо, оттого-то и говорю такимъ языкомъ"; "я, какъ усердная мать, по всему сему сношенію, обожаю васъ, смѣю сказать, какъ бы моего сына. Не оставляйте его, ради Бога, вашимъ вниманіемъ, вашими совѣтами. Вы, нашъ неоцѣненный другъ, знаете его достоинства, правоту его чувствъ и доброту, знаете, на что и къ чему онъ способенъ; зная же и его нѣжность и безъинтересную [т. е. безкорыстную] личность, на васъ-то и надѣюсь, вы-то и возбудите въ немъ дѣятельность, частую ведя съ нимъ переписку"... Все письмо пересыпано благодарностями Булгарину и просьбами не забывать сына (Грибоѣдовъ тогда вновь уѣзжалъ на Кавказъ) и не оставлять его V

безъ помощи. Письмо писано въ преклонномъ возрастѣ, шестидесяти лѣтъ, когда самому Грибоѣдову было уже 33 года. Самъ Грибоѣдовъ платилъ матери такою же любовью и уваженіемъ.

Но, несмотря на чувство взаимной любви, отношенія между матерью и сыномъ сложились въ тяжелую форму. Характерно, что въ одномъ письмѣ, гдѣ говорится о любви къ Александру Сергѣевичу его матери, и гдѣ онъ заявляетъ готовность всецѣло "жить для семейства", Грибоѣдовъ тотчасъ же съ грустью ссылается на текстъ: "нѣсть пророка безъ чести, токмо въ отечествѣ своемъ", и жалуется своему другу, что въ Москвѣ родные (разумѣется, прежде всего, мать) не понимаютъ его лучшихъ стремленій и "больше ничего видѣть не хотятъ" въ немъ, кромѣ будущаго статскаго совѣтника. Мы не имѣемъ ближайшихъ свѣдѣній, какъ складывались воспитательныя воздѣйствія матери на Грибоѣдова-отрока. Надо полагать, что въ дѣтствѣ, когда еще онъ могъ беззаботно, вмѣстѣ съ любимой сестрой, какъ Чацкій съ Софьею, "являться и исчезать тутъ и тамъ, играть и шумѣть по стульямъ и столамъ",— давленіе матери чувствовалось не такъ сильно; оно стало ощущаться все больнѣе съ тѣхъ поръ, какъ Грибоѣдовъ, поступивъ въ университетъ, началъ быстро развиваться духовно. Въ письмахъ самого Грибоѣдова, разныхъ періодовъ его жизни, не мало — всегда, впрочемъ, сдержанныхъ — сѣтованій на тяжелый характеръ матери. За три года до смерти Грибоѣдовъ горько жалуется другу Бѣгичеву на "зависимость отъ семейства". Десятью годами раньше, въ 1816 г., онъ пишетъ тому же Бѣгичеву: "неужели все заводчика корчишь? Передъ кѣмъ, скажи, пожалуй? у тебя нѣтъ матери, которой ты обязанъ казаться основательнымъ; будь такимъ, каковъ есть". Въ этихъ горькихъ словахъ чувствуется, что поэту не разъ приходилось ломать себя въ угоду матери, чтобы казаться не такимъ, "каковъ есть". "Основательность", конечно, понималась Настасьей Ѳедоровной въ особенномъ смыслѣ. "Матушка никогда не понимала глубокаго, сосредоточеннаго характера Александра, а всегда желала для него только блеска и внѣшности", свидѣтельствуетъ сестра и чуткій другъ поэта, Марья Сергѣевна. Въ 1818 году въ письмѣ все къ тому же неизмѣнному наперснику, Бѣгичеву, Грибоѣдовъ разсказываетъ одну изъ тяжелыхъ сценъ, которыя приходилось ему переживать не однажды. Въ Петербургѣ, пишетъ онъ, "судятъ обо мнѣ и смотрятъ съ той стороны, съ которой я хочу, чтобы на меня смотрѣли. Въ Москвѣ совсѣмъ другое: спроси у Жандра, какъ VI

однажды, за ужиномъ, матушка съ презрѣніемъ говорила о моихъ стихотворныхъ занятіяхъ и еще замѣтила во мнѣ зависть, свойственную мелкимъ писателямъ, оттого что я не восхищаюсь Кокошкинымъ и ему подобными". Такъ жестоко были оцѣнены Настасьею Ѳедоровною поэтическіе опыты сына. Его политическіе взгляды оцѣнивались не менѣе рѣзко. Вотъ что разсказываетъ С. Н. Бѣгичевъ: "на третій день [послѣ свиданія Бѣгичева въ Москвѣ съ Грибоѣдовымъ въ 1826 г., когда тотъ съ курьеромъ проѣзжалъ въ Петербургъ, арестованный по дѣлу декабристовъ] я отправился къ Настасьѣ Ѳедоровнѣ, и та съ обыкновенной своей запальчивостью, съ первыхъ же словъ, начала ругать сына на чемъ свѣтъ стоитъ: и карбонарій-то онъ, и вольнодумецъ, и проч." Какъ живо напоминаетъ эта сцена вопли Фамусова! Насколько тяжела бывала Настасья Ѳедоровна, видно изъ письма Грибоѣдова къ И. Ѳ. Паскевичу, отъ 3 декабря 1828 г. За два мѣсяца до смерти Грибоѣдовъ получилъ отъ матери письмо, огорчившее его до глубины души: "кому отъ чужихъ, а мнѣ отъ своихъ; представьте себѣ, что я вмѣсто поздравленій [по случаю женитьбы] получилъ отъ матушки самое язвительное письмо. Только, пожалуйста, неоцѣненный благодѣтель, держите это про себя, и не довѣряйте даже никому въ вашемъ семействѣ. Мнѣ нужно было Вамъ это сказать, сердцу легче".

Образъ сестры поэта, Маріи Сергѣевны, очень привлекателенъ. Они очень любили другъ друга: "я врагъ крикливаго пола,— пишетъ Александръ Сергѣевичъ Бѣгичеву,— но двѣ женщины не выходять у меня изъ головы: твоя жена и моя сестра; я не разлучаю ихъ ни въ воспоминаніяхъ, ни въ молитвахъ". Сохранилось трогательное письмо Маріи Сергѣевны къ брату, полное нѣжной любви. Въ то время, какъ мать побуждала его ѣхать на Кавказъ къ Паскевичу, вотъ что писала сестра: "Сердце мое обливается кровью при мысли о твоемъ отъѣздѣ. Зачѣмъ должны мы жить всегда вдали другъ отъ друга? Когда же наступитъ счастливое время и мы опять сблизимся?" "Для насъ было бы величайшимъ счастьемъ — видѣть между нами нашего обожаемаго брата. Льщусь этой надеждой, она поддерживаетъ мое существованіе". Современникъ оставилъ намъ краткое извѣстіе о встрѣчѣ Маріи Сергѣевны съ супругою поэта, Ниною Александровной, въ 1854 г. "Въ Москвѣ она впервые встрѣтилась съ родною сестрой Грибоѣдова, Маріей Сергѣевной Дурново, знакомой ей дотолѣ лишь по письмамъ. Онѣ сошлись какъ родныя сестры конечно, горько поплакали при воспоминаніи о дорогомъ имъ покойникѣ, VII

и съ тѣхъ поръ между ними шла самая сердечная и искренняя переписка". Съ любовью къ брату Марія Сергѣевна соединяла чуткое пониманіе его характера и высокихъ дарованій. Въ комнату сестры Грибоѣдовъ любилъ приходить, чтобы тамъ писать отдѣльныя сцены своей комедіи. Марія Сергѣевна дѣлила съ братомъ также и артистическія занятія; она, по свидѣтельству кн. В. Ѳ. Одоевскаго, "превосходно играла и на фортепьянахъ и, въ особенности, на арфѣ и даже выступала въ публичныхъ благотворительныхъ концертахъ".

Учиться Грибоѣдовъ началъ очень рано. Вѣроятно, въ самомъ раннемъ дѣтствѣ у него ужъ была гувернантка-француженка, какая нибудь "мадамъ Розье". Какъ у Евгенія Онѣгина, ее смѣнили гувернеры: сначала Петрозиліусъ, потомъ Іонъ.

Іоганнъ-Бернгардъ Петрозиліусъ, или, на русскій манеръ, Иванъ Даниловичъ, выходецъ изъ-за границы (родился около Брунсвика) былъ большой книжникъ, впослѣдствіи — библіотекарь Московскаго Университета и составитель извѣстныхъ каталоговъ этой библіотеки. Какъ и Б. И. Іонъ, онъ пережилъ своего воспитанника, но едва ли сохранилъ съ нимъ духовныя связи. Ко времени вступленія въ домъ Грибоѣдовыхъ Петрозиліусу было уже за сорокъ лѣтъ и ему трудно было поладить съ живымъ, порывистымъ мальчикомъ. Можетъ быть, именно Петрозиліуса имѣлъ въ виду Грибоѣдовъ когда влагалъ въ уста Чацкаго ироническую тираду:

Нашъ менторъ, помните, колпакъ его, халатъ,
Перстъ указательный, всѣ признаки ученья
Какъ наши робкіе тревожили умы!

Повидимому, первый гувернеръ не оставилъ прочнаго впечатлѣнія; по крайней мѣрѣ, въ перепискѣ Грибоѣдова мы не находимъ о немъ упоминаній. Зато съ Іономъ Александръ Сергѣевичъ навсегда сохранилъ добрыя отношенія. Іоганнъ-Готлибъ Іонъ, или попросту Богданъ Ивановичъ, является типомъ того славнаго нѣмца-педагога, который такъ хорошо извѣстенъ и милъ намъ подъ другими именами: Карла Ивановича въ "Дѣтствѣ и Отрочествѣ", Лемма въ "Дворянскомъ Гнѣздѣ". Юность Іонъ провелъ въ Германіи, гдѣ получилъ среднее и высшее образованіе — въ Геттингенѣ. Когда въ Москву изъ Геттингена выѣхали многіе профессора, которыхъ Іонъ слушалъ на родинѣ, за ними потянулся и онъ. Въ Москвѣ юноша (ему было тогда двадцать лѣтъ) поступилъ въ 1810 году, въ университетъ студентомъ, чтобы продолжать свои занятія юриспруденціей, VIII

и вмѣстѣ съ тѣмъ принялъ на себя обязанности гувернера въ домѣ Грибоѣдовыхъ. Онъ былъ очень образованнымъ человѣкомъ и, помимо своей спеціальности, былъ хорошо знакомъ съ классическими литературами, которыми усердно занимался съ Грибоѣдовымъ. Въ 1812 г., когда занятія въ Московскомъ Университетѣ были прерваны, и Грибоѣдовъ, вступивъ корнетомъ въ полкъ графа Салтыкова, отправился въ Казань, Іонъ поѣхалъ вмѣстѣ съ нимъ и тамъ въ университетѣ выдержалъ экзамены и защитилъ латинскую диссертацію на степень доктора правъ. Онъ былъ первымъ, получившимъ въ Россіи такой дипломъ, и на экзаменахъ обнаружилъ большія познанія.

II. Въ школѣ.

Въ 1802 или 1803 г. Александръ Сергѣевичъ уже поступилъ въ Московскій Университетскій Благородный Пансіонъ. Это было замѣчательное учебное учрежденіе, прославленное какъ въ исторіи русской педагогіи, такъ и въ исторіи русской литературы. Пансіонъ къ началу ХіХ в. былъ уже прочно организованной школой, съ обширной программой, прекраснымъ подборомъ преподавателей, съ опытнымъ и любящимъ дѣло директоромъ и съ большимъ тяготѣніемъ въ сторону литературныхъ и художественныхъ интересовъ. Преподаваніе было построено такъ, что воспитанники Пансіона, въ старшихъ классахъ, начинали уже слушать нѣкоторыя лекціи въ университетѣ. Въ составѣ преподавателей было много профессоровъ и лицъ съ учеными степенями; нѣкоторые изъ нихъ составили себѣ крупное имя въ педагогической литературѣ, какъ, напр., Кошанскій, впослѣдствіи профессоръ Царскосельскаго лицея и учитель Пушкина. Во главѣ заведенія стоялъ профессоръ А. А. Прокоповичъ-Антонскій, педагогъ по призванію, до старости сохранившій идеалистическія традиціи Новиковскаго кружка. Составъ воспитанниковъ былъ также чрезвычайно удачный: въ концѣ XVIII и началѣ ХіХ в. чрезъ Пансіонъ прошли Жуковскій, кн. В. Ѳ. Одоевскій, Грибоѣдовъ, позднѣе Лермонтовъ, вереница поэтовъ, ученыхъ, государственныхъ дѣятелей. Изъ біографіи Жуковскаго всѣмъ извѣстно, какое вліяніе на развитіе его художественнаго таланта имѣлъ литературный кружокъ, существовавшій въ Пансіонѣ: "Собраніе воспитанниковъ Университетскаго IX

Пансіона". Воспитанники издавали свои собственные журналы и сборники, что сильно поднимало въ ихъ средѣ литературные интересы. Кромѣ того, въ пансіонѣ издавна существовалъ хорошо оборудованный театръ. Словомъ, въ началѣ вѣка Благородный Пансіонъ былъ лучшимъ, единственнымъ въ своемъ родѣ общеобразовательнымъ учебнымъ заведеніемъ въ Россіи. Поступивъ въ Пансіонъ, Грибоѣдовъ быстро выдвинулся тамъ, благодаря своимъ дарованіямъ и хорошей домашней подготовкѣ. 22 декабря 1803 г. на актѣ въ Пансіонѣ Александръ Сергѣевичъ уже получилъ "одинъ призъ" въ "меньшемъ возрастѣ".

Въ пансіонѣ Грибоѣдовъ пробылъ около трехъ лѣтъ. 30 января 1806 года онъ уже поступилъ въ Московскій Университетъ. Александру Сергѣевичу было тогда одиннадцать лѣтъ. Для нашего времени такой юный возрастъ студента невозможенъ; но сто лѣтъ тому назадъ возрастный цензъ для студентовъ не былъ установленъ, и было немало случаевъ очень ранняго поступленія въ Университетъ. Особенно это было доступно для воспитанниковъ Московскаго Университетскаго Благороднаго Пансіона, которые, какъ мы знаемъ, могли посѣщать Университетъ, еще числясь въ Пансіонѣ. Все же и для того времени одиннадцатилѣтній студентъ былъ рѣдкимъ исключеніемъ. Объяснить это можно только блестящими дарованіями Грибоѣдова и его прекрасной предварительной подготовкой. Склонность къ литературѣ сказалась рано, и Грибоѣдовъ при поступленіи выбралъ "словесное отдѣленіе" тогдашняго философскаго факультета. Черезъ два съ половиною года, 3 іюня 1808 г., Александръ Сергѣевичъ уже былъ произведенъ въ кандидаты словесныхъ наукъ, съ правами на чинъ 12 класса, и въ аттестатѣ были отмѣчены прекрасные успѣхи молодого студента. Такого аттестата тогда было достаточно, чтобы считать образованіе законченнымъ и искать успѣховъ на государственной службѣ. Но Грибоѣдовъ остался въ университетѣ и продолжалъ свое образованіе, теперь уже по юридическому факультету. Прошло еще два года, и 15 іюня 1810 г. онъ получилъ степень кандидата правъ. Грибоѣдовъ "учился страстно", какъ засвидѣтельствовалъ одинъ современникъ. Онъ снова остался въ университетѣ и пробылъ въ немъ вплоть до закрытія въ 1812 году, изучая еще математику и естественныя науки. Въ 1812 году онъ былъ уже "готовъ къ испытанію для поступленія въ чинъ доктора". Порывъ патріотизма увлекъ поэта на военную службу, и поприще науки уже навсегда было оставлено. Итакъ, X

Грибоѣдовъ проучился въ Университетѣ шесть съ половиною лѣтъ, получилъ два диплома, прошелъ науки трехъ факультетовъ и только случайно не получилъ высшей ученой степени. Къ этому слѣдуетъ еще прибавить, что онъ владѣлъ французскимъ, нѣмецкимъ, англійскимъ и итальянскимъ языками. Въ александровское время, когда всѣ "учились понемногу, чему нибудь и какъ нибудь", Грибоѣдовъ былъ однимъ изъ образованнѣйшихъ русскихъ людей. Университетъ навсегда оставилъ нензгладимые слѣды въ душѣ поэта. Слѣдуетъ, поэтому, поближе познакомиться съ этой эпохой въ жизни Александра Сергѣевича.

Онъ вступилъ въ университетъ вскорѣ послѣ реформы этого учрежденія. Новый уставъ 1804 года давалъ университету стройную и разумную организацію и усиленныя матеріальныя средства. Попечителемъ университета былъ назначенъ М. Н. Муравьевъ, воспитатель Императора Александра Павловича, весьма образованный человѣкъ, гуманистъ по воззрѣніямъ и характеру, знатокъ классиковъ и поборникъ просвѣщенія. Въ 1804 г. въ Университетѣ сразу появилось пятнадцать новыхъ профессоровъ, изъ нихъ одиннадцать иностранцевъ, среди которыхъ было нѣсколько съ европейской извѣстностью, напр., экономистъ Христіанъ Шлецеръ-сынъ, эллинистъ Маттеи, философъ и филологъ Буле. Молодые русскіе ученые, вернувшіеся изъ-за границы, также выдвинули вскорѣ изъ своей среды нѣсколько даровитыхъ преподавателей, каковы напр., Кошанскій, Качановскій, Левъ Цвѣтаевъ, Мерзляковъ. Притокъ новыхъ научныхъ силъ былъ такъ обиленъ, что тотчасъ же оказалось возможнымъ подѣлиться ими и съ обществомъ. Въ университетѣ открылись публичные курсы, и это было важнымъ событіемъ общественной жизни. Правда, многіе иностранцы-профессора не говорили по-русски, и лекціи читались по-нѣмецки или по-французски, или по-латыни. Но студентовъ, какъ Грибоѣдовъ, владѣвшихъ языками, это только сближало съ ними. Слѣдуетъ добавить, что вновь прибывшіе нѣмцы привезли съ собою въ Москву не только европейскія академическія традиціи, но и искреннее желаніе служить Россіи и изучать ее. Такъ, профессоръ Рихтеръ написалъ монументальный трудъ: "Исторія медицины въ Россіи"; профессоръ римскаго права Баузе страстно собиралъ русскія древности: рукописи, старопечатныя книги, монеты, и составилъ коллекцію, единственную въ своемъ родѣ; о русскихъ древностяхъ онъ съ увлеченіемъ говорилъ даже на лекціяхъ, забывая свое римское право. Россію въ разныхъ отношеніяхъ XI

изучали также Маттеи, Шлецеръ-сынъ, Геймъ, Буле и другіе нѣмцы - профессора.

Разумѣется, не всѣ науки одинаково интересовали Александра Сергѣевича. Повидимому, менѣе другихъ были близки ему науки математическія и естественныя. Больше всего онъ изучалъ словесность, исторію, философію, также политическую экономію и право. По этимъ излюбленнымъ дисциплинамъ Грибоѣдовъ могъ слушать выдающихся профессоровъ. П. А. Сохацкій, профессоръ эстетики (1796—1809), до 1805 г. занималъ каѳедру древней словесности. По свидѣтельству его біографа, Ѳ. И. Буслаева, "объясняя съ каѳедры образцовыя произведенія древности, Сохацкій умѣлъ открывать подлинныя красоты въ цѣломъ и частяхъ, силу въ выраженіяхъ, простоту и ясность въ мысляхъ и чувствахъ, и такимъ образомъ одинъ изъ первыхъ оживилъ въ Московскомъ Университетѣ преподаваніе древнихъ языковъ". Поклонникомъ классической простоты и ясности Сохацкій остался и въ преподаваніи эстетики, когда этотъ предметъ впервые былъ введенъ (въ 1805 г.) въ программу словеснаго отдѣленія. Тогда въ русской поэзіи уже сказывалось новое, романтическое направленіе. Оно встрѣтило въ лицѣ Сохацкаго противника. Нарождавшійся романтизмъ онъ окрестилъ именемъ "темнаго манера" и протестовалъ противъ того, что предметомъ поэтическихъ произведеній "избираютъ все мрачное, таинственное и темное".

Преемникомъ Сохацкаго былъ профессоръ "россійской поэзіи и краснорѣчія" А. Ѳ. Мерзляковъ. Другъ Жуковскаго, И. И. Дмитріева и другихъ извѣстныхъ писателей того времени, дѣятельнѣйшій членъ Общества Любителей Россійской Словесности, даровитый стихотворецъ и литературный критикъ, перешедшій отъ мелочныхъ стилистическихъ придирокъ къ сколько-нибудь серьозной теоретико-сравнительной оцѣнкѣ поэтическихъ произведеній, Мерзляковъ былъ одной изъ самыхъ крупныхъ фигуръ въ университетской средѣ. Онъ былъ классикъ и по научной подготовкѣ, и по литературнымъ работамъ, и по теоретическимъ воззрѣніямъ, и сдѣлалъ много переводовъ изъ греческихъ и латинскихъ авторовъ. Уже въ этихъ переводахъ замѣтно вліяніе ложно-классической теоріи. Въ лекціяхъ по теоріи поэзіи оно сказывалось еще замѣтнѣе. Романтизмъ нашелъ и въ Мерзляковѣ, какъ и въ его "незабвенномъ наставникѣ" Сохацкомъ, горячаго противника. Однажды въ засѣданіи Общества Любителей Россійской Словесности онъ прочелъ, въ присутствіи самого XII

Жуковскаго, "письмо изъ Сибири", гдѣ открыто нападалъ на баллады нашего романтика. Но, все-же, это былъ даровитый, чуткій къ поэзіи человѣкъ. Путы ложноклассицизма не помѣшали ему любить народную поэзію и написать нѣсколько пѣсенокъ, заслужившихъ одобреніе самого Бѣлинскаго. За чуткость Мерзлякова говоритъ одинъ знаменательный фактъ, сообщаемый его біографомъ: "чувство Мерзлякова при чтеніи произведеній Пушкина выражалось только слезами. Читая "Кавказскаго Плѣнника", онъ, говорятъ, плакалъ. Онъ чувствовалъ, что это прекрасно, но не могъ отдать себѣ отчета въ этой красотѣ и безмолвствовалъ". Впослѣдствіи Грибоѣдовъ проявлялъ большую любовь къ народной поэзіи, и въ этомъ нельзя не видѣть нѣкотораго вліянія Мерзлякова. Другая черта Мерзлякова — пристрастіе къ библейскимъ мотивамъ. Самъ Мерзляковъ написалъ цѣлый рядъ одъ и переложеній на мотивы изъ Библіи, въ чемъ, по выраженію его біографа, "является достойнымъ отголоскомъ своихъ наставниковъ и образцовъ въ этомъ родѣ, Ломоносова и Державина." Соотвѣтственно тому, и языкъ этихъ произведеній Мерзлякова изобиловалъ тяжелыми славянизмами. Подобно Мерзлякову, и Грибоѣдовъ былъ большимъ поклонникомъ библейской поэзіи, самъ писалъ стихотворныя переложенія псалмовъ и пропагандировалъ то же пристрастіе среди литературныхъ друзей.

По русской исторіи за времена студенчества Грибоѣдова читалъ лекціи извѣстный Каченовскій. Въ то же время онъ помѣщалъ статьи по русской исторіи въ издаваемомъ имъ "Вѣстникѣ Европы"; эти статьи, очень цѣнимыя біографомъ Каченовскаго, С. М. Соловьевымъ, вѣроятно, не ускользнули отъ вниманія университетскихъ слушателей автора. Итакъ, помимо заразительной страсти къ русскимъ древностямъ профессора Баузе и его случайныхъ разсказовъ, интересъ Грибоѣдова къ русской исторіи могъ питаться еще и систематическими чтеніями Каченовскаго.

Изъ профессоровъ юридическаго факультета (по тогдашнему, "этико-политическаго отдѣленія") особенно выдавался Шлецеръсынъ, профессоръ политической экономіи и дипломатики, авторъ извѣстнаго въ тогдашнемъ ученомъ мірѣ сочиненія "Начальныя основанія государственнаго хозяйства" (долго оставалось руководствомъ при преподаваніи даже въ германскихъ университетахъ). Кромѣ лекцій по политической экономіи, онъ читалъ еще "Начала всеобщей политики" и статистику. Лекціи юристовъ, несомнѣнно, XIII

очень пригодились потомъ Грибоѣдову въ его дипломатической дѣятельности.

Особое мѣсто въ жизни Грибоѣдова-студента занялъ профессоръ Буле. Помимо общихъ университетскихъ курсовъ, Грибоѣдовъ, по свидѣтельству Ѳ. В. Булгарина, "у него бралъ частные уроки въ философическихъ и политическихъ наукахъ, на дому, и руководствовался его совѣтами по всѣмъ отраслямъ познаній". Для Грибоѣдова Буле былъ не только профессоромъ, но и воспитателемъ. Когда Буле явился въ Москву (въ 1804 г.), это былъ уже пожилой человѣкъ, имѣвшій за собою почтенную извѣстность въ ученомъ европейскомъ мірѣ, какъ знатокъ классической древности, ученый издатель Аристотеля, авторъ многихъ трудовъ по логикѣ, метафизикѣ, исторіи древней и новой философіи. Живой, энергическій темпераментъ помогъ Буле быстро освоиться съ новою средой, и мы уже вскорѣ видимъ его ближайшимъ сотрудникомъ попечителя М. Н. Муравьева. Отмѣтимъ тѣ его труды, которые свидѣтельствуютъ о широтѣ интересовъ и объ искренней готовности служить просвѣщенію русскаго общества. Въ 1806 г. онъ пишетъ разсужденіе: "О лучшемъ способѣ, какъ писать можно исторію тѣхъ народовъ, кои, по общему мнѣнію, прежде девятаго вѣка населяли или переходили Россійскія, особенно южныя земли"; потомъ — разсужденіе "о древнѣйшей Россійской лѣтописи, о картинахъ Каппоніановыхъ, хранящихся въ Ватиканской Библіотекѣ, и другихъ соборахъ святыхъ (менологахъ) Православной Греко-Россійской Церкви, писанныхъ съ превосходнѣйшимъ искусствомъ". Въ университетѣ Буле читаетъ на французскомъ языкѣ "Исторію изящныхъ искусствъ въ Россіи"; въ 1810 г. печатаетъ разсужденіе "о древнѣйшихъ географическихъ картахъ, донынѣ извѣстныхъ, на коихъ изображены области Россійской Имперіи". Въ области русской исторіи Буле задумалъ даже обширное изслѣдованіе: "Опытъ критической литературы русской исторіи", выходя изъ того соображенія, что "для успѣховъ русской исторіи нужно прежде всего точно и полно обозначить всѣ существующіе источники и памятники ея, присоединивъ къ подобнымъ указаніямъ критическую оцѣнку". Заручившись содѣйствіемъ Муравьева, Буле началъ издавать въ Москвѣ два журнала. "Журналъ изящныхъ Искусствъ" имѣлъ задачею "распространять художественныя знанія и содѣйствовать сколько ни есть возвышенію вкуса въ обширнѣйшей Россіи". "Московскія Ученыя Вѣдомости" давали библіографію новыхъ сочиненій отечественныхъ и иностранныхъ писателей, съ указаніями, "что въ сихъ сочиненіяхъ лучшее и сколько XIV

чрезъ оныя дѣйствительно способствовано было къ усовершенствованію наукъ и искусствъ, изящнаго вкуса, метода ученія и воспитанія".

О близкихъ личныхъ отношеніяхъ Александра Сергѣевича къ Буле свидѣтельствуетъ подарокъ, сдѣланный профессоромъ своему ученику: въ 1826 г. Грибоѣдовъ вспоминаетъ о книгѣ Degerando, которую подарилъ ему Буле въ 1811 году. Современникъ Грибоѣдова, Ксеноф. Полевой, свидѣтельствуетъ, что Грибоѣдовъ былъ сильно привязанъ къ своему наставнику и всегда вспоминалъ о немъ съ благодарностью. Подъ прямымъ воздѣйствіемъ этого гуманиста развивались философскія, эстетическія и литературныя воззрѣнія Грибоѣдова. Еще будучи въ Геттингенѣ, Буле читалъ исторію литературы новѣйшихъ народовъ и спеціальный курсъ исторіи англійской поэзіи. Грибоѣдовъ, частнымъ образомъ, слушалъ у него эстетику на нѣмецкомъ языкѣ. Несомнѣнно, что славный наставникъ, самъ воспитанный у источниковъ европейскаго просвѣщенія и литературы, могъ сообщить своему ученику многое, что было рѣшительно недоступно большинству сверстниковъ послѣдняго.

Подводя итоги университетскимъ занятіямъ Грибоѣдова, мы должны признать, что имѣемъ въ его лицѣ рѣдкій въ лѣтописяхъ литературы примѣръ всесторонняго и углубленнаго образованія. Университетъ наложилъ неизгладимую печать на всѣ духовные интересы Грибоѣдова. Когда Грибоѣдовъ-корнетъ пишетъ точную, цифровую статью объ организаціи кавалерійскихъ резервовъ,— въ этомъ чувствуется университетская подготовка къ статистикѣ; когда Грибоѣдовъ-секретарь посольства изучаетъ въ Персіи восточную филологію и литературу,— это облегчается хорошими познаніями, почерпнутыми въ collegia philologica Московскаго университета; университетскія занятія русской исторіей и географіей отразились въ интересахъ и разысканіяхъ Грибоѣдова при посѣщеніи Кіева и Крыма, и т. д.

—————

Не менѣе существенно было воздѣйствіе на Грибоѣдова-юношу другихъ впечатлѣній — театральныхъ. Въ университетской средѣ дѣйствовали два постоянныхъ театра: Благороднаго Пансіона и университетскій. При университетѣ театръ возникъ еще въ XVIII вѣкѣ. Девятнадцатому вѣку онъ передалъ кромѣ богатаго гардероба и всякихъ сценическихъ принадлежностей прочную традицію театральныхъ затѣй, а также и опытныхъ сценическихъ руководителей, какъ профессора Сандуновъ и Страховъ.

XV

О пансіонскомъ театрѣ десятыхъ годовъ у П. Арапова мы читаемъ: "воспитанники Университетскаго Благороднаго Пансіона, подъ руководствомъ братьевъ Сандуновыхъ, давали прекрасные спектакли на своемъ театрѣ; женскія роли исполняли мужчины. Н. Н. Сандуновъ сочинилъ для нихъ нарочно игривую, нравственную комедію безъ женскихъ лицъ: "Друзья нынѣшняго вѣка"; она имѣла большой успѣхъ и повторялась часто". Тотъ же Сандуновъ издалъ "Собраніе пьесъ для театра Московскаго Университетскаго Благороднаго Пансіона". Дѣятельнымъ руководителемъ студенческихъ спектаклей являлся также профессоръ Страховъ. "Онъ любилъ и поощрялъ благопристойныя и полезныя увеселенія: военныя экзерциціи, музыку, театральныя представленія", "никогда не отказывалъ бывать на репетиціяхъ университетскаго театра и не оставлялъ своими совѣтами, ибо правила сценическаго искусства зналъ превосходно".

Въ концѣ восемнадцатаго и въ первые годы ХіХ вѣка въ Москвѣ весьма удачно дѣйствовалъ частный публичный театръ Медокса. Большой успѣхъ его въ публикѣ побудилъ правительство взять театральныя зрѣлища въ свои руки, и съ 1-го апрѣля 1806 г. театръ Медокса сдѣлался Императорскимъ. Однако, этимъ далеко не исчерпывались театральныя затѣи въ Москвѣ. Обиліе крѣпостныхъ давало возможность московскимъ барамъ устраивать свои собственные домашніе балеты, оркестры, театры. Современники свидѣтельствуютъ о громадномъ количествѣ домашнихъ театровъ въ Москвѣ конца XVIII и начала ХіХ в. П. Араповъ пишетъ: "въ 1796 г. въ Москвѣ существовало до двадцати домовыхъ театровъ, при коихъ были оркестры музыки, оперныя и даже балетныя труппы"; "у графа Шереметева былъ свой театръ не только въ городѣ, но и въ двухъ подмосковныхъ имѣніяхъ: въ Кусковѣ и Останкинѣ устроены были сцены съ изящнымъ вкусомъ". "Въ позднѣйшее время, въ восьмисотыхъ годахъ были домашніе театры у Степана Степановича Апраксина, гдѣ играли часто и благородные любители; у Николая Алексѣевича Дурасова была своя труппа, и славилась труппа Петра Алексѣевича Познякова; распоряжался ею долго Сандуновъ". Были также и другіе частные театры въ Москвѣ.

Въ литературной жизни творца великой комедіи было какое-то своеобразное предопредѣленіе вращаться въ средѣ интересовъ сцены и драмы. Въ 1815—1818 г.г., въ періодъ небывалаго оживленія русскаго театра, Грибоѣдовъ, какъ мы узнаемъ потомъ, былъ въ самыхъ тѣсныхъ отношеніяхъ съ драматургами и артистами въ XVI

Петербургѣ. Здѣсь, въ Москвѣ, въ ранней юности, когда такъ чутко воспринимаются "всѣ впечатлѣнья бытія", Грибоѣдовъ былъ окруженъ атмосферой театральныхъ увлеченій. Обиліе театральныхъ затѣй въ университетѣ и въ обществѣ, несомнѣнно, оказало сильное вліяніе на будущаго драматурга. Грибоѣдовъ, по происхожденію и связямъ, принадлежалъ къ аристократическимъ кругамъ Московскаго общества, гдѣ особенно широко устраивались театральныя развлеченія. И онъ не только усердно посѣщалъ московскіе театры, но и самъ участвовалъ въ спектакляхъ въ качествѣ исполнителя. Передаютъ, что особенно онъ любилъ исполнять роль Альцеста въ мольеровскомъ "Мизантропѣ" и отличался, какъ декламаторъ. Вотъ какъ отзывается объ этомъ А. А. Бестужевъ: "Грибоѣдовъ былъ отличный чтецъ; безъ фарсовъ, безъ поддѣлокъ онъ умѣлъ дать разнообразіе каждому лицу и оттѣнять каждое счастливое выраженіе". Впослѣдствіи, созрѣвшая мысль великаго комика сумѣла по достоинству оцѣнить тѣ уродливости, которыя сопутствовали театральнымъ затѣямъ Москвы. Въ "Горѣ отъ ума" Грибоѣдовъ сурово заклеймилъ того, извѣстнаго всей Москвѣ, театрала,

                                        который для затѣй
На крѣпостной балетъ согналъ на многихъ фурахъ
Отъ матерей, отцовъ отторженныхъ дѣтей.

Мѣтко осмѣялъ Грибоѣдовъ въ комедіи и тѣхъ театральныхъ энтузіастовъ, которые, вмѣстѣ съ Репетиловымъ, "лѣпили водевильчики" и готовы были объявить, что только

водевиль есть вещь, а прочее все гиль!

Но въ дни юности, "когда все мягко такъ, и нѣжно, и незрѣло," Грибоѣдовъ, вѣроятно, непосредственно отдавался театральнымъ впечатлѣніямъ, жадно впитывая воздѣйствія сцены и драмы и получая возбужденія къ самостоятельному творчеству. С. Н. Бѣгичевъ свидѣтельствуетъ, что Грибоѣдовъ на пятнадцатомъ году жизни, т. е. въ 1810 г., "написалъ въ стихахъ пародію-трагедію "Дмитрія Донского", подъ названіемъ "Дмитрій Дрянской", по случаю ссоры русскихъ профессоровъ съ нѣмецкими за залу аудиторіи, въ которой и русскіе и нѣмецкіе профессоры хотѣли имѣть кафедру.— Начинается такъ же, какъ и въ трагедіи, совѣтомъ русскихъ, которые хотятъ изгнать изъ университета нѣмцевъ, потомъ такъ же кстати, какъ въ трагедіи явилась въ станъ княжна Ксенія, пришла въ университетъ Аксинья и т. п. Всѣ приготовились къ бою, но русскіе одержали побѣду. Профессоръ Дмитрій Дрянской, издававшій XVII

журналъ, вышелъ впередъ, началъ читать первый номеръ своего журнала, и нѣмцы всѣ заснули". Тетрадка съ этой драматической шуткой, къ сожалѣнію, погибла, и мы о ней не знаемъ ничего, кромѣ пересказа Бѣгичева. Другой современникъ сообщаетъ, что Грибоѣдовъ "однажды въ началѣ 1812 года, прочелъ Іону и г. N отрывокъ изъ комедіи, имъ задуманной". Мы и здѣсь не знаемъ подробностей, но знаменательно, что первые литературные опыты Грибоѣдова оказались въ драматическомъ родѣ. Тотъ же свидѣтель добавляетъ: "нерѣдко читалъ онъ своимъ товарищамъ стихи своего сочиненія, большею частью сатиры и эпиграммы".— И это характерно для автора "Горя отъ ума".

III. Военная служба.

Въ эту содержательную и такъ хорошо налаженную юношескую жизнь внезапно ворвались новыя, сильныя и яркія впечатлѣнія. Къ мирному завоеванію докторскаго диплома Грибоѣдовъ готовился въ то время, когда вокругъ назрѣвали великія военныя и политическія событія. Вторженіе въ предѣлы Россіи Наполеона вызвало сильное національное движеніе. Грибоѣдова захватило всеобщее одушевленіе, и онъ вступилъ въ ряды войскъ. Позднѣе, въ прошеніи объ увольненіи отъ военной службы, Грибоѣдовъ сообщалъ объ этомъ моментѣ: "я былъ готовъ къ испытанію для поступленія въ чинъ доктора, какъ получено было извѣстіе о вторженіи непріятеля въ предѣлы отечества нашего и вскорѣ затѣмъ послѣдовало Высочайшее Вашего Императорскаго Величества воззваніе къ дворянству ополчиться для защиты отечества. Я рѣшился тогда оставить всѣ занятія мои и поступить въ военную службу". Грибоѣдовъ зачислился (26 іюля 1812 г.) корнетомъ въ Московскій гусарскій полкъ, который формировался тогда графомъ П. И. Салтыковымъ. Съ какими чувствами и намѣреніями поэтъ "ополчался для защиты отечества", намъ нетрудно догадаться: это были тѣ же благородныя возбужденія, какія переживали братья Ростовы въ "Войнѣ и Мирѣ". Но восторженному патріотизму Грибоѣдова, его готовности pro patria mori не пришлось осущесгвиться въ боевомъ дѣлѣ. Полкъ графа Салтыкова получилъ приказъ передвинуться изъ Москвы въ Казань, совсѣмъ въ сторону отъ театра войны. Всю осень и весь декабрь 1812 г. XVIII

Московскій гусарскій полкъ простоялъ въ Казанской губерніи. Въ декабрѣ командиръ полка, гр. Салтыковъ, умеръ въ Казани, и полкъ, сформированный на его средства, оказался въ неопредѣленномъ положеніи. Въ это время пополнялся составъ другого полка, Иркутскаго драгунскаго, потерпѣвшаго въ сраженіяхъ большой уронъ. Было дано распоряженіе присоединить кадры Московскаго полка къ Иркутскому и послѣднему дать наименованіе Иркутскаго гусарскаго полка. Большинство офицеровъ Московскаго полка перешло въ Иркутскій; въ ихъ числѣ былъ и Грибоѣдовъ. На комплектованіе соединеннаго полка ушло довольно много времени; только въ маѣ 1813 г. въ Кобринъ, гдѣ стоялъ Иркутскій полкъ, прибыли триста человѣкъ изъ Московскаго полка. Для юнаго корнета дѣла въ полку пока не было, онъ "по болѣзни" взялъ отпускъ и въ 1813 году нѣкоторое время жилъ во Владимірѣ. Между тѣмъ, полкъ Грибоѣдова былъ зачисленъ въ кавалерійскіе резервы, подъ командой генерала-отъ-кавалеріи А. С. Кологривова. Генералу было поручено весьма важное и трудное дѣло: собираніе и обученіе новыхъ кадровъ кавалеріи для дѣйствующей арміи. Но эта дѣятельность, по самому существу своему, держала кавалерійскіе резервы въ сторонѣ отъ боевыхъ столкновеній, и Грибоѣдову опять, силою обстоятельствъ, не удалось принять боевого крещенія. Зато въ комплектованіи резерзовъ онъ принялъ, не смотря на свою молодость, очень дѣятельное участіе. Въ самомъ Иркутскомъ гусарскомъ полку Грибоѣдовъ пробылъ не долго, всего четыре мѣсяца, и остался очекь недоволенъ своими однополчанами. Благодаря связямъ по Москвѣ, онъ попалъ въ адъютанты къ самому Кологривову и въ этой должности могъ вращаться въ центрѣ организаціонныхъ работъ. Насколько внимательно изучилъ онъ дѣло и какъ горячо къ нему относился, показываетъ его статья: "О кавалерійскихъ резервахъ", написанная въ 1814 г. и напечатанная въ ноябрьскомъ номерѣ "Вѣстника Европы" за тотъ же годъ. Въ этой юношеской статьѣ, написанной горячо и порывисто, Грибоѣдовъ указываетъ на важное значеніе для успѣховъ арміи правильной организаціи резервовъ, разсказываетъ, съ какими трудностями пришлось считаться генералу Кологривову, передаетъ въ точныхъ цифрахъ и примѣрахъ развитіе кавалерійскихъ резервовъ за послѣдніе годы, съ гордостью отмѣчаетъ, гдѣ и какіе эскадроны, изъ числа скомплектованныхъ Кологривовымъ, отличались въ бояхъ, и наконецъ излагаетъ, опять въ цифрахъ, удачные экономическіе расчеты" въ дѣлѣ заготовленія провіанта и фуража XIX

для резервовъ, благодаря чему для "государственной экономіи" сбереглись огромныя суммы. Въ этихъ разсужденіяхъ чувствуется не только университетская подготовка къ экономическимъ и статистическимъ изученіямъ, но и практическая сноровка разбираться въ сложныхъ предпріятіяхъ, дающая предугадывать будущаго государственнаго дѣятеля. Не менѣе чувствуется и патріотическое настроеніе автора, дорожащаго интересами государства и успѣхами русскаго оружія. Генералъ Кологривовъ оцѣнилъ Грибоѣдова и въ оффиціальной бумагѣ писалъ о немъ: "находясь при мнѣ въ должности адъютанта, исполнялъ какъ сію должность, такъ и прочія дѣлаемыя ему порученія съ особеннымъ усердіемъ, ревностью и дѣятельностью, за что и представленъ отъ меня вмѣстѣ съ прочими чиновниками, оказавшими отличіе при формированіи кавалерійскихъ резервовъ, къ Всемилостивѣйшему награжденію".

Но молодость брала свое. Жажда веселья и удаль, сдерживаемая строгимъ режимомъ семьи, воспитателей и университетскихъ занятій, теперь могла найти утоленіе въ разгульной гусарской средѣ. Какъ забавлялась военная молодежь того времени въ столицахъ, мы знаемъ по художественному разсказу Л. Н. Толстого о проказахъ Долохова, Анатолія Курагина и Пьера Безухаго. Въ глухой провинціи, куда были заброшены резервы Кологривова, скудость культурной обстановки и скука еще болѣе обостряли "гусарскія шалости". Грибоѣдовъ участвовалъ въ нихъ на ряду съ другими, и до насъ дошло нѣсколько анекдотовъ о его выходкахъ. Разсказываютъ, напримѣръ, что онъ въѣхалъ на лошади на второй этажъ — на балъ, куда его не пригласили. Литературнымъ памятникомъ такихъ настроеній осталось "Письмо изъ Бреста Литовска" къ издателю "Вѣстника Европы", напечатанное въ августовскомъ номерѣ журнала за тотъ же 1814 годъ,— первое изъ печатныхъ произведеній Грибоѣдова. Въ "письмѣ" Грибоѣдовъ описываетъ, въ прозѣ и въ стихахъ, праздникъ, данный офицерами въ честь генерала Кологривова 22 іюня, въ окрестностяхъ Бреста. Съ наивнымъ юношескимъ увлеченіемъ авторъ разсказываетъ о всѣхъ подробностяхъ праздника: объ украшеніяхъ палатокъ, о фейерверкѣ, обѣдѣ, ужинѣ, танцахъ и т. д. Вотъ двѣ — три характерныхъ фразы: "Признаться, моя логика велитъ лучше пить вино, чѣмъ описывать, какъ пьютъ, и кажется, что она, хоть гусарская, но справедливая... Моя одна забота, чтобы праздники чаще давались. Нашъ стоитъ 10.000 рублей, кромѣ фейерверка. Кончая мою реляцію, желаю вамъ такъ же веселиться, какъ я веселился 22 іюня". XX

Но и среди этого беззаботнаго щебетанья звучитъ серьезная нота "Не думайте, однако жъ, что забвеніе всего овладѣло шумнымъ обществомъ: открылась подписка въ пользу госпиталя и бѣдныхъ всякаго званія. На сей предметъ собрано 6.500 рублей... Посылаю вамъ 1.000 рублей для бѣдныхъ, которыхъ такъ много послѣ пожара Москвы. Въ отдаленности отъ любезнаго отечественнаго края намъ неизвѣстно, какія частныя лица наиболѣе терпятъ отъ бѣдности. Полагаемся на васъ".

Помѣшавъ Грибоѣдову участвовать въ бояхъ и побывать съ войсками въ Европѣ и Парижѣ, какъ это удалось, напр., К. Н. Батюшкову, К. Ѳ. Рылѣеву и многимъ другимъ выдающимся русскимъ людямъ, служба въ кавалерійскихъ резервахъ, такимъ образомъ, лишила поэта очень сильныхъ и важныхъ впечатлѣній. Зато она надѣлила Александра Сергѣевича другомъ, съ которымъ онъ потомъ дѣлилъ радость и горе во всю остальную жизнь. Въ числѣ адъютантовъ Кологривова служили два брата, Степанъ Никитичъ и Дмитрій Никитичъ Бѣгичевы. Дмитрій Никитичъ былъ впослѣдствіи губернаторомъ въ Воронежѣ и тамъ покровительствовалъ Кольцову; его перу принадлежитъ романъ "Семейство Холмскихъ" и еще нѣсколько произведеній, рисующихъ бытъ русскаго дворянства. Онъ навсегда остался въ пріятельскихъ отношеніяхъ съ Грибоѣдовымъ. Но глубокая дружба соединила поэта не съ нимъ, а съ его братомъ, Степаномъ Никитичемъ. О томъ, какое вліяніе на Грибоѣдова Бѣгичевъ получилъ съ первыхъ дней знакомства, поэтъ самъ говоритъ въ письмѣ къ Степану Никитичу отъ 18 сентября 1818 г.: "Ты, мой другъ, поселилъ въ меня, или, лучше сказать, развернулъ свойства, любовь къ добру, я съ тѣхъ поръ только началъ дорожить честностью и всѣмъ, что составляетъ истинную красоту души, съ того времени, какъ съ тобою познакомился". И въ эти годы и потомъ, въ Петербургѣ, Бѣгичевъ былъ для Грибоѣдова старшимъ братомъ (онъ былъ на десять лѣтъ старше Александра Сергѣевича).

По преданію, въ военной же службѣ Грибоѣдовъ познакомился съ кн. А. А. Шаховскимъ, извѣстнымъ драматургомъ александровскаго времени и театральнымъ дѣятелемъ. По его предложенію Грибоѣдовъ взялся за переводъ французской комедіи "Le secret du menage".

Несмотря на свое увлеченіе комплектованіемъ резервовъ, Грибоѣдовъ имѣлъ много досуга. Нѣкоторая доля его уходила на литературныя работы, упомянутыя выше, другая, несомнѣнно, поглощалась XXI

чтеніемъ. Чуткій и наблюдательный, Грибоѣдовъ присматривался, конечно, также къ народной жизни въ Бѣлоруссіи и Литвѣ, читалъ польскихъ поэтовъ, прислушивался къ національной музыкѣ и любовался видами Буга и старыхъ замковъ. Бывалъ онъ и въ Варшавѣ. Нѣкоторыя изъ этихъ впечатлѣній отразились потомъ въ пьесѣ "Кто братъ, кто сестра".

Между тѣмъ, военныя событія шли своимъ чередомъ и приближались къ исходу. Грандіозная эпопея Двѣнадцатаго Года завершала свое развитіе; Наполеонъ былъ побѣжденъ и низложенъ, императоръ Александръ съ русскими войсками прошелъ по Европѣ и былъ въ Парижѣ. Наконецъ, послѣдніе русскіе воины вернулись изъ-за границы. Теперь работа мысли и совѣсти лучшихъ русскихъ людей должна была обратиться отъ внѣшней политики къ внутреннему строительству. Для Грибоѣдова военная служба становилась уже безцѣльной, и онъ искалъ новаго поприща для приложенія своихъ богатыхъ силъ.

IV. Въ Петербургѣ.

Поэтъ могъ возвратиться обратно въ Москву. Родственныя и свѣтскія связи легко помогли бы ему тамъ "награжденья брать и весело пожить". Но возвратъ въ Москву обозначалъ бы вторичное подчиненіе произволу матери и давленію узкаго свѣтскаго круга. Послѣ трехъ лѣтъ привольной жизни это было бы слишкомъ тяжело для Грибоѣдова, всегда дорожившаго независимостью. Отъ Москвы онъ взялъ все лучшее, что она могла ему дать. Между тѣмъ въ Петербургѣ теперь складывалась новая жизнь. Съ 1815 г., съ возвращеніемъ русскихъ войскъ изъ заграничныхъ походовъ, въ сѣверной столицѣ начинаетъ развиваться новое общественное движеніе. Отечественная война всколыхнула общество и поставила передъ нимъ рядъ важныхъ государственныхъ вопросовъ. Напряженный патріотизмъ искалъ себѣ новой пищи — уже не въ бранныхъ подвигахъ, а въ мирной культурной работѣ. Веденіе долгой войны вскрыло многіе недостатки военной организаціи, въ свою очередь связанные съ непорядками государственными. Сближеніе съ солдатами въ долгихъ походахъ открыло офицерамъ многія достоинства народнаго характера и вызывало живую симпатію къ народу. Участіе народа въ національной самооборонѣ требовало неизбѣжнаго вывода, что народъ, освободившій родину отъ внѣшняго XXII

врага, самъ достоинъ освобожденія отъ крѣпостного права. За-границей русскіе офицеры подолгу живали въ Германіи и Франціи, бывали въ Англіи. Тамъ они видѣли, какъ богата европейская культура — научная, художественная и матеріальная, какъ много способствуютъ ея развитію европейскія государственныя учрежденія. Сравненіе съ Россіей напрашивалось само собой, и оно во многомъ было не въ пользу родины. Въ результатѣ этихъ воздѣйствій въ передовомъ русскомъ обществѣ начинается пересмотръ русскихъ порядковъ и обсужденіе плановъ государственныхъ реформъ, что поддерживалось дѣятельностью самого императора Александра Павловича, даровавшаго въ 1815 г. конституцію Польшѣ. Вскорѣ изъ неопредѣленнаго общественнаго броженія возникли кружки, потомъ перешедшіе въ тайныя общества — будущія декабристскія организаціи; въ началѣ 1816 г. уже образовался "Союзъ Спасенія". Съ другой стороны громкія побѣды, взятіе Парижа, первенствующее положеніе въ Европѣ русскаго монарха, все это придавало особый блескъ и напряженіе свѣтской жизни Петербурга. Это не замедлило отозваться на публичныхъ увеселеніяхъ — на театрѣ. До войны московская театральная жизнь была богаче петербургской; теперь театральная гегемонія перешла къ Петербургу. Начался расцвѣтъ сцены и драмы, охарактеризованный такъ изящно Пушкинымъ въ "Онѣгинѣ". Выдвинулся цѣлый рядъ богато одаренныхъ артистовъ, какъ Яковлевъ, Семенова, Каратыгины. Традиціонный классическій репертуаръ обогатился произведеніями Озерова, сумѣвшаго скрасить условности и дефекты старой манеры струей сентиментализма. А потомъ на сцену ворвался "шумный рой" пьесъ новаго жанра, принадлежавшихъ перу кн. Шаховского, Хмельницкаго, Загоскина — веселая комедія, комическая опера и водевиль.

Повышенная жизнерадостность и возбужденіе, какія переживались тогда въ столичномъ обществѣ, особенно — военномъ, послѣ войны отзывались также и нѣкоторыми уродливостями — кутежами, скандалами. Никогда прежде не было столько дуэлей, какъ теперь.

20 декабря 1815 года Александръ Сергѣевичъ подалъ прошеніе объ увольненіи изъ военной службы "для опредѣленія къ статскимъ дѣламъ", 25 марта 1816 г. получилъ отставку, а 9 іюня 1817 г. былъ принятъ на службу въ Государственную Коллегію иностранныхъ дѣлъ. Въ Петербургъ онъ пріѣхалъ еще въ 1815 г. и до принятія въ Коллегію, какъ и послѣ того, пользовался широкимъ досугомъ. И со свойственною ему стремительностью и страстностью, Грибоѣдовъ отдался столичной жизни. Въ общественныхъ кружкахъ, XXIII

захваченныхъ политическими интересами, онъ могъ встрѣчаться со многими старыми московскими знакомыми и товарищами по Благородному пансіону и университету. Таковъ, напр., былъ Чаадаевъ, который тогда "свободою горѣлъ". Ему Грибоѣдовъ первый указалъ на юношу Пушкина, какъ на многообѣщающаго поэта (съ Пушкинымъ Грибоѣдовъ числился одновременно въ Коллегіи; тамъ же служилъ и В. К. Кюхельбекеръ). Другъ Грибоѣдова, С. Н. Бѣгичевъ, скоро былъ вовлеченъ въ тайныя организаціи и въ 1817 г. былъ принятъ въ "Союзъ Благоденствія". Новый знакомый и вскорѣ близкій пріятель Александра Сергѣевича, П. А. Катенинъ, былъ тоже нѣкоторое время предсѣдателемъ одной фракціи военнаго тайнаго общества. Самъ Грибоѣдовъ въ началѣ 1816 года былъ принятъ въ масонскую ложу "Соединенныхъ Друзей" — наряду съ Чаадаевымъ и Пестелемъ, а 13 января 1817 подписалъ, въ качествѣ одного изъ учредителей, актъ ложи Du Bien. Возможно также, что онъ посѣщалъ кружокъ "Зеленой Лампы", интересовавшійся политическими вопросами, съ предсѣдателемъ котораго, Никитой Всеволожскимъ, тоже служившимъ въ Коллегіи, поэтъ былъ на дружеской ногѣ. Такимъ образомъ, общественное возбужденіе того времени не прошло мимо автора "Горя отъ ума".

Еще болѣе захватила его литературная и театральная жизнь. Вскорѣ по пріѣздѣ въ Петербургъ Александръ Сергѣевичъ познакомился съ издателемъ "Сына Отечества", Н. И. Гречемъ, драматургомъ Н. И. Хмельницкимъ, литераторомъ-дилеттантомъ А. А. Жандромъ, поэтомъ и критикомъ-эрудитомъ П. А. Катенинымъ и другими дѣятелями литературы. Среди дѣятелей сцены также завязались близкія знакомства, напр., съ Сосницкимъ, Семеновыми, Валберховыми и многими другими. Въ "Сынѣ Отечества" у Греча Грибоѣдовъ сталъ помѣщать свои новыя произведенія; въ ноябрѣ 1815 г. здѣсь была напечатана эпиграмма "Отъ Аполлона"; въ 1816 г. статья: "О разборѣ вольнаго перевода Бюргеровой баллады Ленора", — колкая антикритика на Н. И. Гнѣдича, разбранившаго Катенина; въ 1817 г.— пять сценъ изъ комедіи "Своя Семья".

Грибоѣдовъ быстро вовлекся въ литературные споры. Къ его пріѣзду въ Петербургь наиболѣе враждовали между собою два лагеря: шишковисты и карамзинисты. Первые собирались въ "Бесѣдѣ любителей русскаго слова", вторые — въ "Арзамасѣ". Шишковисты тяготѣли къ "церковно-славянскомъ стихіи" въ литературномъ языкѣ, къ библейской поэзіи, частью — къ классицизму; въ политикѣ они XXIV

заявляли себя консерваторами и націоналистами. Карамзинисты стояли за реформу литературнаго слога съ приближеніемъ къ разговорному языку общества, въ поэзіи были романтиками, въ политикѣ склонялись къ либерализму. Помимо этихъ двухъ обществъ было еще нѣсколько кружковъ, гдѣ также дебатировались вопросы литературныхъ направленій, классицизма, сентиментализма, романтизма. Грибоѣдовъ не примкнулъ ни къ "Бесѣдѣ", никъ "Арзамасу". Пристрастіе къ библейской поэзіи и архаизмамъ въ языкѣ сближали его съ "Бесѣдой", тѣмъ болѣе, что и его близкій знакомый, кн. А. А. Шаховской, былъ партизаномъ шишковистовъ. Но политическая нетерпимость и культурная отсталость шишковистовъ должна была его отталкивать отъ нихъ. Однако, не сошелся онъ и съ арзамасцами. У Грибоѣдова вскорѣ образовался свой особый кружокъ. Объ этомъ кружкѣ С. Н. Бѣгичевъ разсказываетъ: "Всегдашнее наше и почти. неразлучное общество составляли Грибоѣдовъ, Жандръ, Катенинъ, Чепяговъ и др. Всѣ они, кромѣ меня, были въ душѣ поэты, много читали, знали хорошо европейскую литературу и отдавали преимущество романтикамъ. Въ дружескихъ бесѣдахъ часто сообщали они другъ другу планы будущихъ своихъ сочиненій, но мало писали". Еще при первомъ знакомствѣ съ Бѣгичевымъ, т. е. около 1813 г., "вкусъ и мнѣніе Грибоѣдова о литературѣ были уже сформированы; это извѣстно мнѣ на мой собственный счетъ. Изъ иностранной литературы я зналъ только французскую, и въ твореніяхъ Корнеля, Расина и Мольера я видѣлъ верхъ совершенства. Но Грибоѣдовъ, отдавая полную справедливость ихъ талантамъ, повторялъ мнѣ: "Да зачѣмъ они вклеили свои дарованія въ узенькую рамочку трехъ единствъ? И не дали воли своему воображенію расходиться по широкому полю?" Онъ первый познакомилъ меня съ "Фаустомъ" Гёте, и тогда уже зналъ почти наизустъ Шиллера, Гёте и Шекспира". Независимость отъ кружковыхъ мнѣній и критицизмъ Грибоѣдова очень ярко отразились въ одномъ его произведеніи, написанномъ совмѣстно съ П. А. Катенинымъ. Въ 1817 г. они сочинили комедію въ трехъ дѣйствіяхъ "Студентъ". Художественныя достоинства пьесы невелики, но она любопытна по сатирическимъ выпадамъ противъ тогдашнихъ литературныхъ авторитетовъ. Главный герой комедіи, студентъ Беневольскій, представляетъ типъ литературнаго педанта съ мелкимъ тщеславіемъ и ограниченными взглядами. Онъ сыплетъ цитатами и декламируетъ собственные стихи, и это даетъ авторамъ возможность пародировать произведенія сентименталистовъ и романтиковъ, XXV

Батюшкова, Жуковскаго, В. Л. Пушкина, Карамзина, Александра Пушкина. Изъ-за этихъ пародій, повидимому, пьеса не попала ни на сцену, ни въ печать. Зато другія пьесы Грибоѣдова были счастливѣе. Мы знаемъ, какъ близко стоялъ Грибоѣдовъ къ театру въ студенческіе годы. На военной службѣ онъ познакомился съ кн. Шаховскимъ, энтузіастомъ театральнаго дѣла, и въ Петербургѣ неизбѣжно долженъ былъ сблизиться съ дѣятелями сцены и драмы. Объ этомъ неизмѣнный другъ Грибоѣдова, Бѣгичевъ, разсказываетъ: "Всѣ мы любили очень театръ, часто его посѣщали и оканчивали нашъ вечеръ, т. е. до 2-хъ и З-хъ часовъ утра, у кн. Шаховскаго, бывшаго тогда директоромъ театра. Хозяинъ былъ очень любезенъ, всегда веселъ, и разговоръ его о всѣхъ предметахъ былъ занимателенъ и разнообразенъ, но болѣе любилъ онъ говорить о литературѣ. Въ домѣ его встрѣчались разнообразныя и разнохарактерныя лица. Тутъ можно было увидѣть и литератора, и артиста, и даровитаго актера, и хорошенькую актрису, и шалуна офицера, а иногда и ученаго академика". Театръ драматическій принадлежалъ тогда къ числу любимѣйшихъ общественныхъ развлеченій Петербурга; вокругъ него образовался многолюдный кругъ театраловъ, писавшихъ пьесы, проходившихъ роли съ актерами или просто ежедневно бывавшихъ въ зрительной залѣ. Здѣсь можно было постоянно встрѣтить Н. И. Гнѣдича, П. А. Катенина, Н. И. Хмельницкаго, М. Н. Загоскина, Н. В. Всеволожскаго, А. А. Жандра и многихъ другихъ. Среди нихъ были и такіе, о которыхъ Грибоѣдовъ, устами Репетилова, сказалъ:

Я, когда, умишкомъ понатужась,
Засяду — часа не сижу,
И какъ-то невзначай вдругь каламбуръ рожу.
Другіе у меня мысль эту же подцѣпятъ
И вшестеромъ, глядь, водевильчикъ слѣпятъ;
Другіе шестеро на музыку кладутъ,
Другіе хлопаюгь, когда его даютъ.

Тогда было въ модѣ писать пьесы "на случай", къ бенефису знакомаго актера или актрисы или въ ознаменованіе какого-нибудь оффиціальнаго торжества. Такія пьесы или спѣшно переводились, или передѣлывались съ французскаго, или наскоро сочинялись по установившимся образцамъ. Особенно въ модѣ были тогда водевили — новинка драматургіи. Среди тогдашнихъ драматурговъ особеннымъ мастерствомъ и неутомимостью отличался кн. Шаховской, XXVI

написавшій до ста пьесъ: комедій, комическихъ оперъ, водевилей, "волшебныхъ представленій", "историческихъ былей" и т. д. Грибоѣдовъ вовлекся въ этотъ потокъ новой драматургіи. Привезенная имъ изъ Бѣлоруссіи пьеса "Молодые Супруги" была поставлена впервые 29 сентября 1815 г., и разыграли ее выдающіеся артисты: Екатерина Семенова, Сосницкій и Брянскій; пьеса потомъ нерѣдко ставилась и на казенномъ театрѣ и въ "благородныхъ спектакляхъ"; тогда же она была издана отдѣльно. Въ ноябрѣ 1817 г. въ "Сынѣ Отечества" были напечатаны пять сценъ, сочиненныхъ Грибоѣдовымъ для пьесы "Своя Семья", написанной вскладчину Шаховскимъ, Хмельницкимъ и Грибоѣдовымъ. 11 февраля 1818 г. впервые представлена одноактная пьеса "Притворная Невѣрность", передѣланная изъ трехактной французской комедіи Барта. Около того же времени разрѣшена цензурой "Проба Интермедіи", поставленная позднѣе въ бенефисъ Брянскаго. Всѣ эти пьесы не представляли ничего особеннаго, но Грибоѣдовъ очень ревниво слѣдилъ за ихъ успѣхами, и когда М. Н. Загоскинъ, два года спустя послѣ появленія "Молодыхъ Супруговъ", отозвался въ журналѣ, по поводу новой постановки, слегка иронически о нѣкоторыхъ неудачныхъ стихахъ въ пьесѣ, авторъ сильно обидѣлся и отомстилъ критику памфлетомъ въ стихахъ: "Лубочный Театръ".

Молодость, веселый характеръ, близость къ театральнымъ кулисамъ, знакомство съ "шалунами-офицерами", досугъ — склоняли Грибоѣдова къ беззаботному прожиганію жизни. "Въ Петербургѣ, разсказываетъ Бѣгичевъ, по молодости лѣтъ Грибоѣдовъ велъ веселую и разгульную жизнь. Съ его неистощимою веселостью и остротой, вездѣ, когда онъ попадалъ въ кругъ молодыхъ людей, былъ онъ ихъ душой... Веселая и беззаботная была тогда жизнь наша! Я, при старости моей, до сихъ поръ съ удовольствіемъ вспоминаю объ этомъ времени!" Въ этомъ кругѣ зарождалось и разрѣшалось много любовныхъ затѣй и приключеній, придававшихъ новый блескъ и вкусъ жизни. Но не всегда и не все благополучно сходило съ рукъ, и среди шумнаго веселья могли, неожиданно, раздаваться стоны. Такъ случилось однажды съ Грибоѣдовымъ. Среди его театральныхъ знакомыхъ была извѣстная танцовщица Е. И. Истомина, воспѣтая Пушкинымъ въ "Евгеніи Онѣгинѣ". Истомина жила вмѣстѣ съ офицеромъ Кавалергардскаго полка В. А. Шереметевымъ. Грибоѣдовъ былъ въ дружескихъ отношеніяхъ съ обоими. Такъ, напр., 9 ноября 1816 г. онъ сообщалъ изъ Петербурга въ XXVII

Москву Бѣгичеву: "Въ воскресенье я съ Истоминой и съ Шереметевымъ ѣду въ Шустерклубъ; кабы ты былъ здѣсь, и ты бы съ нами дурачился." За Истоминой ухаживалъ также, но безуспѣшно, камеръ-юнкеръ графъ А. П. Завадовскій. Въ началѣ ноября 1817 года Истомина поссорилась съ Шереметевымъ и переселилась отъ него къ своей подругѣ Азаровой. Этой ссорой захотѣлъ воспользоваться графъ Завадовскій. Грибоѣдовъ, жившій тогда вмѣстѣ съ нимъ, однажды послѣ спектакля привезъ Истомину въ квартиру Завадовскаго. Это возмутило Шереметева, и онъ вызвалъ на дуэль Завадовскаго, а его пріятель, корнетъ лейбъ-гвардіи уланскаго полка, А. И. Якубовичъ, извѣстный впослѣдствіи декабристъ, вызвалъ Грибоѣдова, какъ участника интриги. Partie carree была назначена на 12 ноября. Въ этотъ день, на Волковомъ полѣ, въ 2 часа пополудни, состоялась дуэль Завадовскаго и Шереметева. Первымъ стрѣлялъ Шереметевъ; пуля задѣла слегка сюртукъ Завадовскаго. Противннкъ, убѣдившись, что Шереметевъ имѣлъ серьезное намѣреніе убить его, собрался самъ сдѣлать то же. Секунданты, среди коихъ былъ Богданъ Ивановичъ Іонъ и извѣстный бреттеръ Каверинъ, пріятель Пушкина и Грибоѣдова, склоняли Завадовскаго пощадить жизнь Шереметева. Но самъ Шереметевъ требовалъ выполненія правилъ дуэли, грозя потомъ опять стрѣляться съ обидчикомъ. Графъ Завадовскій выстрѣлилъ и ранилъ Шереметева въ животъ. Рана была смертельная и Шереметевъ умеръ на другой день. Дуэль между Грибоѣдовымъ и Якубовичемъ не могла состояться: надо было отвезти въ городъ раненаго Шереметева, а потомъ Якубовичъ, уже раньше предназначенный къ отставкѣ, былъ арестованъ какъ зачинщикъ дуэли. Началось слѣдствіе, къ которому привлекались Грибоѣдовъ, Завадовскій, Якубовичъ, Истомина. По преданію, отецъ убитаго Шереметева ходатайствовалъ предъ Государемъ о прощеніи участниковъ дуэли; Грибоѣдовъ остался безнаказаннымъ, графа Завадовскаго, говорятъ, выслали на нѣкоторое время за-границу, а Якубовичъ былъ сосланъ на Кавказъ, въ Нижегородскій драгунскій полкъ. Здѣсь онъ встрѣтился съ Грибоѣдовымъ, и намъ еще предстоитъ разсказать объ ихъ дуэли. Видные участники поединка, его несчастный исходъ и обстоятельства ему предшествовавшія вызвали много разговоровъ въ обществѣ. Якубовичъ вездѣ поносилъ Грибоѣдова, и общее впечатлѣніе было не въ пользу поэта. А. А. Бестужевъ, извѣстный писатель-декабристъ, впослѣдствіи близкій пріятель Грибоѣдова, долго намѣренно избѣгалъ знакомства съ поэтомъ: "Я былъ XXVIII

предубѣжденъ противъ Александра Сергѣевича, пишетъ онъ въ своихъ воспоминаніяхъ.— Разсказы объ извѣстной дуэли, въ которой онъ былъ секундантомъ, мнѣ переданы были его противниками въ черномъ видѣ." Да и самъ поэтъ въ этомъ трагическомъ событіи услышалъ призывъ къ пересмотру своего поведенія и къ углубленію жизнепониманія. "Я былъ въ отсутствіи, сообщаетъ Бѣгичевъ, и Грибоѣдовъ писалъ ко мнѣ въ Москву [письмо, къ сожалѣнію, не сохранилось], что на него нашла ужасная тоска, онъ видитъ безпрестанно передъ глазами умирающаго Шереметева; и пребываніе въ Петербургѣ сдѣлалось ему невыносимо." Къ этому же моменту относятся многозначительныя слова Пушкина въ "Путешествіи въ Арзерумъ": "жизнь Грибоѣдова была затемнена нѣкоторыми облаками: слѣдствіе пылкихъ страстей и могучихъ обстоятельствъ. Онъ почувствовалъ необходимость расчесться однажды навсегда съ своею молодостью и круто поворотить свою жизнь. Онъ простился съ Петербургомъ и съ праздною разсѣянностью; уѣхалъ въ Грузію."

Обстоятельства слагались такъ, что къ отъѣзду нашлись и другія причины — внѣшнія. Отецъ Грибоѣдова, Сергѣй Ивановичъ, умеръ около 1815 года, и управленіе родовыми имѣніями сосредоточилось всецѣло въ рукахъ Настасьи Ѳедоровны. Широкая жизнь большимъ домомъ въ Москвѣ и, вѣроятно, значительныя посылки сыну вынуждали Настасью Ѳедоровну увеличивать поборы съ крестьянъ. Эти поборы и жестокость управляющаго костромскимъ имѣніемъ довели, наконецъ, крестьянъ до бунта, который былъ подавленъ только военной силой. Это еще болѣе подорвало благосостояніе семьи Грибоѣдовыхъ. Въ перепискѣ съ сыномъ Настасья Ѳедоровна настаивала на томъ, чтобы сынъ дѣлалъ карьеру, предупреждая, что прямотой и честностью не выслужишься, и что самъ Богъ любитъ, чтобы передъ нимъ мы безпрестанно кувыркъ да кувыркъ. Александръ Сергѣевичъ вынуждался, такимъ образомъ, подумать о службѣ болѣе солидной и доходной, чѣмъ причисленіе къ Коллегіи иностранныхъ дѣлъ. Въ это время, т. е. къ началу 1818 года, въ министерствѣ иностранныхъ дѣлъ обсуждался вопросъ о правильномъ и постоянномъ представительствѣ Россіи при персидскомь дворѣ, чего прежде не было. По представленію главнокомандующаго на Кавказѣ, знаменитаго генерала А. П. Ермолова, русскимъ повѣреннымъ въ дѣлахъ при дворѣ шаха персидскаго былъ назначенъ, въ февралѣ 1818 г., С. И. Мазаровичъ. Онъ былъ въ Персіи въ 1815 г., въ посольствѣ Ермолова, и ознакомился съ восточной политикой. XXIX

Теперь искали для него секретаря и другихъ чиновниковъ, въ составъ новой русской дипломатической миссіи. Въ Коллегіи иностранныхъ дѣлъ не было тогда человѣка болѣе образованнаго и даровитаго, чѣмъ Грибоѣдовъ; естественно, что выборъ палъ на него. О переговорахъ своихъ по поводу назначенія въ Персію Грибоѣдовъ самъ подробно разсказываетъ въ письмѣ отъ 15 апрѣля къ Бѣгичеву, который тогда былъ въ Москвѣ: "Представь себѣ, что меня непремѣнно хотять послать — куда бы ты думалъ?— Въ Персію, и чтобъ жилъ тамъ. Какъ я ни отнѣкиваюсь, ничто не помогаетъ; однако я третьяго дня по приглашенію нашего Министра былъ у него и объявилъ, что не рѣшусь иначе (и то не навѣрно), какъ если мнѣ дадутъ два чина тотчасъ при назначеніи меня въ Тегеранъ. Онъ поморщился, а я представлялъ ему съ всевозможнымъ французскимъ краснорѣчіемъ, что жестоко бы было мнѣ цвѣтущія лѣта свои провести между дикообразными азіятцами, въ добровольной ссылкѣ, на долгое время отлучиться отъ друзей, отъ родныхъ, отказаться отъ литературныхъ успѣховъ, которыхъ я здѣсь вправѣ ожидать, отъ всякаго общенія съ просвѣщенными людьми, съ пріятными женщинами, которымъ я самъ могу быть пріятенъ (не смѣйся: я молодъ, музыкантъ, влюбчивъ и охотно говорю вздоръ, чего же имъ еще надобно?), словомъ,— невозможно мнѣ собою пожертвовать безъ хотя нѣсколько соразмѣрнаго возмездія.

— Вы въ уединеніи усовершенствуете ваши дарованія.

— "Нисколько, В. С., музыканту и поэту нужны слушатели, читатели; ихъ нѣтъ въ Персіи"...

Мы еще съ нимъ кое о чемъ поговорили; всего забавнѣе, что я ему твердилъ о томъ, какъ сроду не имѣлъ ни малѣйшихъ видовъ честолюбія, а между тѣмъ за два чина предлагалъ себя въ полное его распоряженіе. При лицѣ Шаха всего только будутъ два чиновника: Мазаровичъ, любезное созданіе, уменъ и веселъ, а другой: я, либо NN.— Обѣщаютъ тьму выгодъ, поошреній, знаковъ отличія по прибытіи на мѣсто, да вѣдь дипломаты на посулѣ, какъ на стулѣ.— Кажется, однако, что не согласятся на мои требованія. Какъ хотятъ, а я рѣшился быть Коллежскимъ Ассесоромъ или ничѣмъ. Степанъ, милый мой, ты хоть штабъ-ротмистръ кавалергардскій, а умный малой, какъ ты объ этомъ судишь?"

Грибоѣдову представлялась и другая возможность: отправиться въ русскую миссію въ С. А. Соединенные Штаты. Современникъ и знакомый Грибоѣдова, А. С. Стурдза, разсказываетъ, что на его глазахъ Грибоѣдовъ колебался въ выборѣ и, наконецъ, самъ избралъ Персію, XXX

предрѣшая тѣмъ свою судьбу. Двухъ чиновъ сразу Грибоѣдовъ все-таки не получилъ. 14 іюля министръ иностранныхъ дѣлъ, графъ К. В. Нессельроде докладывалъ императору Александру Павловичу о пожалованіи Грибоѣдова въ титулярные совѣтники, а черезъ два дня Ермолову уже послано было отношеніе о томъ, что повѣреннымъ въ дѣлахъ въ Персіи назначается Мазаровичъ, секретаремъ при немъ — переводчикъ Коллегіи Грибоѣдовъ и канцеляристомъ-служителемъ — актуаріусъ Амбургеръ. Отправленіе на Востокъ новой миссіи, однако, затянулось до конца августа. Грибоѣдовъ не терялъ времени и въ эти немногіе мѣсяцы спѣшно занимался персидскимъ и арабскимъ языками у профессора Деманжа; при своихъ блестящихъ способностяхъ онъ въ короткое время успѣлъ сдѣлать большіе успѣхи. Сверхъ того, онъ собиралъ и перечитывалъ научную литературу по Востоку. Передъ Грибоѣдовымъ раскрывался новый, невѣдомый дотолѣ, міръ, и можно съ увѣренностью сказать, что жажда новыхъ поэтическихъ впечатлѣній, въ значительной мѣрѣ, склоняла Грибоѣдова предпочесть Персію Соединеннымъ Штатамъ. "Оріентальные" мотивы были тогда модными въ литературѣ.

За нѣсколько дней передъ отъѣздомъ въ Петербургъ пріѣхалъ С. Н. Бѣгичевъ и на прощанье подарилъ поэту походную чернильницу. Въ самомъ концѣ августа Грибоѣдовъ оставилъ Петербургъ — на цѣлыхъ шесть лѣтъ.

V. На востокѣ.

Грибоѣдовъ покидалъ столицу съ тяжелымъ чувствомъ. Позади оставались близкіе друзья, удачно начатая литературная дѣятельность, любимый театръ, общественные интересы, вся культурная обстановка. Впереди все было темно. И въ душѣ поэта зарождалась смутная тревога и мрачныя предчувствія, которымъ, увы!— суждено было сбыться. Остановившись въ Новгородѣ, на перепутьи между Петербургомъ и Москвою, Александръ Сергѣевичъ спѣшилъ подѣлиться своими настроеніями съ другомъ: "На этотъ разъ ты обманулся въ моемъ сердцѣ, любезный, истинный другъ мой, Степанъ, грусть моя не проходитъ, не уменьшается. Вотъ я и въ Новгородѣ, а мысли все въ Петербургѣ. Тамъ я многія имѣлъ огорченія, но иногда былъ и счастливъ; теперь, какъ оттуда удаляюсь, кажется, что тамъ все хорошо было, всего жаль. Представь себѣ, что я сдѣлался преужасно слезливъ, ничто веселое и въ умъ не входитъ, похоже-ли это XXXI

на меня?— Нынче мои именины: благовѣрный князь, по имени котораго я названъ, здѣсь прославился; ты помнишь, что онъ на возвратномъ пути изъ Азіи скончался, можетъ и соименнаго ему секретаря посольства та-же участь ожидаетъ, только врядъ-ли я попаду въ святые!— Прощай, мой другъ; сейчасъ опять въ дорогу, и отъ этого одного безпрестаннаго противувольнаго движенія въ коляскѣ есть отчего съ ума сойти!— Увидишь кого изъ друзей моихъ, изъ знакомыхъ, напоминай имъ обо мнѣ; — въ тебѣ самомъ слишкомъ увѣренъ, что никогда не забудешь вѣрнаго тебѣ друга".

Въ Москву Грибоѣдовъ пріѣхалъ 3-го сентября. Со времени службы въ Бѣлоруссіи, т. е. лѣтъ пять, Грибоѣдовъ не бывалъ въ родномъ городѣ. За это время онъ исколесилъ Россію — отъ Казани до Варшавы и отъ Бреста до Петербурга, много видѣлъ людей и пережилъ острый душевный переломъ. Москва встрѣтила радушно своего питомца, но не понравилась ему. Александръ Сергѣевичъ духовно выросъ и теперь на многое смотрѣлъ иными глазами, чѣмъ въ юности. Только десять дней пробылъ поэтъ въ Москвѣ, но жадно наблюдалъ "отечество, сродство и домъ свой". Потомъ, выѣхавъ изъ города и разобравшись въ пути въ своихъ впечатлѣніяхъ, поэтъ писалъ изъ Воронежа Бѣгичеву: "Въ Москвѣ все не по мнѣ. Праздность, роскошь, несопряженныя ни съ малѣйшимъ чувствомъ къ чему нибудь хорошему. Прежде тамъ любили музыку, нынче и она въ пренебреженіи, ни въ комъ нѣтъ любви къ чему-нибудь изящному, а притомъ "нѣсть пророкъ безъ чести токмо въ отечествіи своемъ, въ сродствѣ и въ дому своемъ". Отечество, сродство и домъ мой въ Москвѣ. Всѣ тамошніе помнятъ во мнѣ Сашу, милаго ребенка, который теперь выросъ, много повѣсничалъ, наконецъ, становится къ чему-то годенъ, опредѣленъ въ миссію и можетъ со временемъ попасть въ статскіе совѣтники, а больше во мнѣ ничего видѣть не хотятъ. Въ Петербургѣ я по крайней мѣрѣ имѣю нѣсколько такихъ людей, которые, не знаю на столько-ли меня цѣнятъ, сколько я думаю, что стою, но, по крайней мѣрѣ, судятъ обо мнѣ и смотрятъ съ той стороны, съ которой хочу, чтобъ на меня смотрѣли. Въ Москвѣ совсѣмъ другое".

Тяжелѣе всего было то, что у родной матери Александръ Сергѣевичъ не нашелъ чуткаго пониманія и признанія своихъ лучшихъ стремленій. Несмотря на краткость пребыванія сына въ Москвѣ — наканунѣ долгой разлуки, Настасья Ѳеодоровна не удержалась отъ тяжелыхъ упрековъ. "Однажды, за ужиномъ матушка съ презрѣніемъ XXXII

говорила объ моихъ стихотворныхъ занятіяхъ и еще замѣтила во мнѣ зависть, свойственную мелкимъ писателямъ, оттого, что я не восхищаюсь Кокошкинымъ и ему подобными". Впрочемъ, это не поколебало сыновней любви: "я это ей отъ души прощаю, но впредь себѣ также не прощу, если позволю себѣ чѣмъ-нибудь ее огорчить". "Плачевная прощальная сцена" съ матерью и сестрой Марьей Сергѣевной сильно взволновали Александра Сергѣевича. "Мать и сестра такъ ко мнѣ привязаны, что я былъ бы извергомъ, если бы не платилъ имъ такою же любовію; онѣ точно не представляютъ себѣ инаго утѣшенія, какъ то, чтобъ жить вмѣстѣ со мною. Нѣтъ! Я не буду эгоистомъ,— до сихъ поръ я былъ только сыномъ и братомъ по названію, возвратясь изъ Персіи, буду таковымъ на дѣлѣ, стану жить для моего семейства, переведу ихъ съ собою въ Петербургъ". Провожая сына, Настасья Ѳеодоровна просила Амбургера, который ѣхалъ на Востокъ вмѣстѣ съ Александромъ Сергѣевичемъ, постараться предотвратить дуэль съ Якубовичемъ.

Около 12 сентября Грибоѣдовъ выѣхалъ изъ Москвы. Ему предстоялъ длинный и трудный путь — больше чѣмъ на мѣсяцъ, по дурнымъ дорогамъ на перекладныхъ. Съ дороги онъ писалъ Бѣгичеву, что "въ Тулѣ пробылъ цѣлый день за недостаткомъ въ лошадяхъ и тѣмъ только разогналъ скуку, что нашелъ въ трактирѣ на стѣнахъ тьму глупыхъ стиховъ и прозы, цѣлое годовое изданіе покойника "Музеума". Вообще вездѣ на станціяхъ остановки". Въ Воронежѣ опять пришлось пробыть два дня, такъ какъ "ближе не берутся починить нашихъ бричекъ". Въ дорогѣ Грибоѣдовъ читалъ "Дѣянія Петра Великаго" Голикова, сердился на Петра за пристрастіе къ нѣмцамъ и забавлялся тѣмъ, что увѣрялъ добродушнаго Амбургера, своего спутника, что "быть нѣмцемъ очень глупая роль на семъ свѣтѣ; и онъ уже подписывается Амбургевъ, а не ръ и вмѣстѣ со мною нѣмцевъ ругаетъ наповалъ, а мнѣ это съ руки".

Только 21-го октября добрались наши путники до Тифлиса. Свой переѣздъ отъ Москвы до Тифлиса Грибоѣдовъ кратко описалъ потомъ въ письмѣ къ издателю "Сына Отечества" изъ Тифлиса отъ 21 января 1819 г.: "вотъ уже полгода, какъ я разстался съ Петербургомъ; въ нѣсколько дней отъ сѣвера перенесся къ полуденнымъ краямъ, прилежащимъ къ Кавказу (не мысленно, а по почтѣ: одно другого побезпокойнѣе!); вдоль по гремучему Тереку вступилъ въ скопище громадъ, на которыя, по словамъ Ломоносова, Россія локтемъ возлегла, но теперь его подвинула уже гораздо XXXIII

далѣе. Округъ меня неплодныя скалы, надъ головою царь-птица и ястреба, потомки Прометеева терзателя, впереди свѣтились снѣжные верхи горъ, куда я вскорѣ потомъ взобрался и нашелъ сугробы, стужу, всѣ признаки глубокой зимы; но на разстояніи нѣсколькихъ верстъ суровость ея миновалась: крутой спускъ съ Кошаура ведетъ прямо къ весеннимъ берегамъ Арагвы; оттуда одинъ шагъ до Тифлиса". Вѣсти, что Грибоѣдовъ ѣдетъ, пришли въ Тифлисъ раньше Александра Сергѣевича и прежде другихъ встревожили Якубовича. Какъ мы знаемъ, онъ былъ сосланъ на Кавказъ, въ Нижегородскій драгунскій полкъ, стоявшій недалеко отъ Тифлиса. Якубовичъ уѣхалъ изъ Петербурга крайне раздраженный противъ Государя за это наказаніе и противъ Грибоѣдова. Еще за двѣ недѣли до пріѣзда Грибоѣдова въ Тифлисъ Якубовичъ уже сталъ хлопотать объ устройствѣ дуэли и посвятилъ въ свои планы Н. Н. Муравьева, виднаго военнаго дѣятеля въ Тифлисѣ, впослѣдствіи намѣстника Кавказа. Въ день пріѣзда Грибоѣдова Якубовичъ съ нимъ встрѣтился, переговорилъ и получилъ согласіе на дуэль. На другой день вечеромъ Грибоѣдовъ, Якубовичъ и Амбургеръ, секундантъ Грибоѣдова, пришли къ Муравьеву, чтобы условиться о дуэли. Амбургеръ старался склонить Муравьева, приглашеннаго секундантомъ къ Якубовичу, къ примиренію противниковъ, ссылаясь на мольбы матери Грибоѣдова. Но совмѣстныя старанія обоихъ секундантовъ не привели къ желаннымъ результатамъ; наоборотъ, противники горячо заспорили и упрекали взаимно другъ друга. Возобновленные на слѣдующій день переговоры о примиреніи снова не привели ни къ чему. Тогда Муравьевъ, взявшій на себя устроить дуэль такъ, чтобы о ней не узнало начальство, поѣхалъ за городъ выбирать мѣсто для поединка. За селеніемъ Куки, у татарской могилы съ памятникомъ, въ оврагѣ, онъ нашелъ укромное мѣсто. Утромъ 23 ноября, Грибоѣдовъ, Якубовичъ, Муравьевъ, Амбургеръ и медикъ Миллеръ собрались въ назначенномъ мѣстѣ, и дуэль состоялась на весьма тяжелыхъ условіяхъ: шесть шаговъ между барьерами, съ однимъ шагомъ назадъ для каждаго. Сохранился подробный разсказъ въ дневникѣ Муравьева объ этомъ замѣчательномъ поединкѣ: "Мы назначили барьеры, зарядили пистолеты и, поставивъ ратоборцевъ, удалились на нѣсколько шаговъ. Они были безъ сюртуковъ. Якубовичъ тотчасъ подвинулся къ своему барьеру смѣлымъ шагомъ и дожидался выстрѣла Грибоѣдова. Грибоѣдовъ подвинулся на два шага; они простояли одну минуту въ семъ положеніи. Наконецъ, Якубовичъ, вышедши изъ терпѣнія, выстрѣлилъ. Онъ мѣтилъ XXXIV

въ ногу, потому что не хотѣлъ убить Грибоѣдова; но пуля попала ему въ лѣвую кисть руки. Грибоѣдовъ приподнялъ окровавленную руку свою, показалъ ее намъ и навелъ пистолетъ на Якубовича. Онъ имѣлъ все право подвинуться къ барьеру; но, примѣтя, что Якубовичъ мѣтилъ ему въ ногу, онъ не захотѣлъ воспользоваться предстоящимъ ему преимуществомъ: онъ не подвинулся и выстрѣлилъ. Пуля пролетѣла у Якубовича подъ самымъ затылкомъ и ударилась въ землю; она такъ близко пролетѣла, что Якубовичъ полагалъ себя раненымъ: онъ схватился за затылокъ, посмотрѣлъ свою руку, однако крови не было. Грибоѣдовъ послѣ сказалъ намъ, что онъ цѣлился Якубовичу въ голову и хотѣлъ убить его, но что это не было первое его намѣреніе, когда онъ на мѣсто сталъ. Когда все кончилось, мы подбѣжали къ раненному, который сказалъ: "O sort injuste"! Онъ не жаловался и не показывалъ вида, что онъ страдаетъ. Миллеръ перевязалъ слегка рану и уѣхалъ. Раненаго положили въ бричку, и все отправилось ко мнѣ. Тотъ день Грибоѣдовъ провелъ у меня; рана его не опасна была, и Миллеръ далъ намъ надежду, что онъ въ короткое время выздоровѣетъ. Дабы скрыть поединокъ, мы условились сказать, что мы были на охотѣ, что Грибоѣдовъ съ лошади свалился и что лошадь наступила ему ногой на руку. Якубовичъ теперь бываетъ вмѣстѣ съ Грибоѣдовымъ, и, по обращенію ихъ другъ съ другомъ, никто бы не подумалъ, что они стрѣлялись. Я думаю, что еще никогда не было подобнаго поединка: совершенное хладнокровіе во всѣхъ четырехъ насъ, ни одного непріятнаго слова между Якубовичемъ и Грибоѣдовымъ; напротивъ того, до самой той минуты, какъ стали къ барьеру, они разговаривали между собою и послѣ того, когда секунданты ихъ побѣжали за лѣкаремъ, Грибоѣдовъ лежалъ на рукахъ у Якубовича". Совсѣмъ утаить дуэль не удалось; по городу пошли слухи, скоро принявшіе легендарный характеръ; уже разсказывали, что пуля ударила Грибоѣдова въ ладонь и вылетѣла въ локоть. Начальникъ Якубовича, полковникъ Наумовъ, призывалъ его и допрашивалъ, но не добился толку и приказалъ выѣхать изъ города въ Караагачъ, къ мѣсту стоянки Нижегородскаго полка. Грибоѣдову же опять все сошло благополучно съ рукъ.

Непосредственный начальникъ Грибоѣдова, Мазаровичъ, уже былъ въ это время въ Тифлисѣ. Но отсутствовалъ главнокомандующій Кавказскимъ корпусомъ, Алексѣй Петровичъ Ермоловъ, въ вѣдѣніи котораго была русская дипломатическая миссія въ Персіи. Онъ пріѣхалъ изъ Дагестана, изъ экспедиціи противъ горцевъ, только въ XXXV

концѣ ноября. Послѣ этого члены дипломатической миссіи прожили въ Тифлисѣ еще довольно долго, до конца января 1819 года, очевидно, подготовляясь къ новому и трудному дѣлу. За это время Грибоѣдовъ имѣлъ возможность постоянно встрѣчаться и часто бесѣдовать съ знаменитымъ "проконсуломъ Кавказа", героемъ отечественной войны, Ермоловымъ. Обаятельная личность Грибоѣдова, его острый умъ и глубокія познанія, равно какъ открытое благородное поведеніе привлекли къ нему симпатіи знаменитаго генерала, и Ермоловъ скоро принялъ поэта въ свой ближайшій кружокъ. Съ своей стороны, Александръ Сергѣевичъ питалъ къ Ермолову глубокое уваженіе и любовь. Бесѣды съ этимъ рѣдкимъ по уму, характеру и дарованіямъ человѣкомъ и внимательное изученіе его дѣятельности на Кавказѣ были для Грибоѣдова чрезвычайно полезны и поучительны. Ермоловъ много видѣлъ, много думалъ и много зналъ. Его критическій, проницательный умъ многое оцѣнивалъ совсѣмъ иначе, чѣмъ другіе. Такъ, напримѣръ, самъ будучи однимъ изъ героевъ Отечественной войны, Ермоловъ видѣлъ многіе недостатки русской жизни, обнаруженные этой войной, какъ и въ ея веденіи много промаховъ и ошибокъ. Онъ скептически относился къ поверхностному либерализму русскаго общества въ 1815—18 г. г. и не вѣрилъ въ осуществленіе конституціонныхъ плановъ императора Александра I. Въ государственномъ строѣ Россіи онъ многое оцѣнивалъ отрицательно. Въ частности, онъ не терпѣлъ нѣмцевъ на государственной службѣ, и въ этомъ совершенно совпадалъ съ Грибоѣдовымъ. Вообще, онъ считался свободомыслящимъ, и въ кружкахъ, ожидавшихъ реформъ, на него смотрѣли съ надеждою, какъ и на М. М. Сперанскаго и графа Мордвинова. Поэты Рылѣевъ и Кюхельбекеръ, будущіе декабристы, посвящали ему стихотворенія; первый призывалъ Ермолова (въ 1821 г.) встать во главѣ греческаго возстанія, а второй величалъ его "врагомъ трепещущихъ льстецовъ". Въ концѣ 1825 года, въ моментъ междуцарствія, въ Петербургѣ ходили даже легенды, что Ермоловъ со своимъ корпусомъ идетъ къ столицѣ, а въ слѣдственной коммиссіи по дѣлу декабристовъ тщательно собирались справки, не было-ли въ войскахъ Кавказскаго корпуса тайныхъ организацій. Ихъ, однако, не оказалось, и самъ Ермоловъ былъ чуждъ крайнихъ увлеченій. Но его "острая, язвительная рѣчь" сильно дѣйствовала на собесѣдниковъ и пріобрѣтала ему многихъ поклонниковъ. Въ ихъ числѣ оказался и Грибоѣдовъ, какъ только онъ познакомился съ проконсуломъ Кавказа. Самое цѣнное, что вынесъ Грибоѣдовъ XXXVI

изъ пребыванія въ Тифлисѣ въ концѣ 1818 и началѣ 1819 г. г., были, конечно, бесѣды съ Ермоловымъ. Уѣзжая въ Персію, Грибоѣдовъ былъ полонъ впечатлѣній отъ этихъ бесѣдъ и обаятельной личности Ермолова. Поэтъ завелъ тогда дневникъ въ формѣ писемъ къ неизмѣнному другу-наперснику С. Н. Бѣгичеву. И вотъ, на второмъ переходѣ отъ Тифлиса, поэтъ записываетъ въ дневникъ о Ермоловѣ: "Что это за славный человѣкъ! Мало того, что уменъ, нынче всѣ умны, но совершенно по-русски, на все годенъ, не на одни великія дѣла, не на однѣ мелочи, замѣть это. Притомъ тьма краснорѣчія, и не нынѣшнее отрывчатое, несвязное, наполеоновское риторство; его слова хоть сейчасъ положить на бумагу. Любитъ много говорить; однако, позволяетъ говорить и другимъ; иногда (кто безъ грѣха?) много толкуетъ о вещахъ, которыя мало понимаетъ, однако и тогда, если не убѣдится, все-таки заставляетъ себя слушать. Эти случаи мнѣ очень памятны, потому что я съ нимъ часто спорилъ, разумѣется, о томъ, въ чемъ я твердо былъ увѣренъ, иначе бы такъ не было; однако ни разу не переспорилъ; можетъ-быть исправилъ. Я его видѣлъ каждый день, по нѣскольку часовъ проводилъ съ нимъ вмѣстѣ, и въ удобное время, чтобы его нѣсколько узнать". Нѣсколько дней спустя Грибоѣдовъ опять записываетъ: "Ермоловъ еще такъ живо представляется передъ моими глазами". И потомъ еще много разъ возвращается къ нему же. Ермоловъ также привязался къ Грибоѣдову. Поэтъ съ радостью сообщаетъ Бѣгичеву: "представь себѣ, что и Алексѣй Петровичъ, прощавшись со мною, объявилъ, что я повѣса, однако, прибавилъ, что со всѣмъ тѣмъ прекрасный человѣкъ... Кажется, что онъ меня полюбилъ". За время жизни въ Тифлисѣ Грибоѣдовъ такъ привязался къ Ермолову и такъ втянулся въ кругъ мѣстныхъ интересовъ, что началъ съ ревнивымъ вниманіемъ слѣдить за тѣмъ, что пишуть въ русскихъ журналахъ о Кавказѣ. Въ декабрѣ 1818 г. въ "Русскомъ Инвалидѣ" былъ сообщенъ слухъ изъ Константинополя, будто-бы въ Грузіи произошло возмущеніе подъ предводительствомъ одного татарскаго князя. Грибоѣдовъ немедленно послалъ въ "Сынъ Отечества" письмо — статью (напечатана въ № 10 за 1819 г.), гдѣ живо описываетъ мирную жизнь въ Грузіи, остроумно опровергаетъ неосновательный слухъ и восхваляетъ административную дѣятельность Ермолова.

Путевые дневники, веденные Александромъ Сергѣевичемъ въ 1819 г., раскрываютъ передъ нами картину путешествія миссіи XXXVII

отъ Тифлиса до Тегерана и оттуда въ Тавризъ. Поэтому мы не будемъ подробно пересказывать этихъ передвиженій. Отмѣтимъ только, что Грибоѣдовъ жадно всматривался въ очертанія новаго міра, раскрывавшагося передъ нимъ. Его увлекали картины природы въ Закавказьи и Сѣверной Персіи; съ особеннымъ любопытствомъ археолога онъ осматривалъ памятники древней архитектуры и припоминалъ при этомъ свидѣтельства античныхъ историковъ; не менѣе были для него интересны особенности восточнаго быта и государственныхъ порядковъ и обычаевъ въ Персіи. Эти послѣднія впечатлѣнія были неутѣшительны. Грибоѣдова поражала невѣроятная лесть и лживость въ оффиціальныхъ и общественныхъ отношеніяхъ, совершенная некультурность населенія, безправіе и неправосудіе. Вотъ одинъ отрывокъ изъ дневника Грибоѣдова, отъ 10—13 февраля 1819 г. "Въ дѣлахъ государственныхъ здѣсь, кажется, не любятъ сокровенности кабинетовъ: они производятся въ присутствіи многочисленныхъ слушателей. Я, въ простотѣ моего сердца, сперва подумалъ, что, стало быть, рѣдко во зло употребляется обширная власть, которой облечены здѣшніе высшіе чиновники, но въ томъ, въ чемъ нашъ повѣренный въ дѣлахъ объяснялся съ сардаремъ, наприм., о переманкѣ и поселеніи у себя нашихъ бродячихъ татаръ, о притѣсненіи нашихъ купцовъ, высокостепенный былъ кругомъ неправъ, притомъ изложилъ, составленную имъ самимъ, такую теорію налоговъ, которая, не думаю, чтобы самая сносная для шахскихъ подданныхъ, ввѣренныхъ его управленію. И все это говорилось при многолюдномъ сборищѣ, чье разстроенное достояніе ясно доказываетъ, что польза сардаря не есть польза общая.— Рабы, мой любезный! И по дѣломъ имъ! Смѣютъ-ли они осуждать верховнаго ихъ обладателя? Кто ихъ боится? У нихъ и историки панегиристы. И эта лѣствица слѣпаго рабства и слѣпой власти здѣсь безпрерывно восходитъ до бега, хана, беглеръ-бега и каймакама и такимъ образомъ выше и выше... Всего нѣсколько сутокъ, какъ я переступилъ границу и еще не въ настоящей Персіи, а имѣлъ случай видѣть уже не одинъ самовольный поступокъ".

Эти безотрадныя впечатлѣнія все усиливались по мѣрѣ приближенія къ столицѣ Персіи, Тегерану, и потомъ, когда наладились постоянныя дипломатическія сношенія съ персидской администраціей. Лесть, лживость, вѣроломство и жестокость персидскихъ чиновниковъ угнетали и возмущали Грибоѣдова и возбуждали въ немъ презрѣніе и готовность ко всякимъ столкновеніямъ. 3 февраля русская XXXVIII

миссія прибыла въ Эривань, тогда еще, какъ и Нахичевань, принадлежавшую Персіи. Здѣсь миссія оставалась нѣсколько дней и бывала на пріемѣ у сардаря (правителя края), Гуссейнъ-хана, давшаго Грибоѣдову матеріалъ для вышеприведенной характеристики. Въ половинѣ февраля путешественники уже были въ Тавризѣ, первомъ крупномъ центрѣ Персіи, резиденціи наслѣдника престола Аббаса-Мирзы. Посольство было здѣсь принято торжественно, съ большими почестями. Ко времени его прибытія пріѣхалъ самъ шахъ-зида, наслѣдникъ престола Аббасъ-Мирза и далъ ему церемоніальную аудіенцію. Здѣсь Грибоѣдовъ познакомился съ путешественникомъ сэромъ Робертомъ Портеромъ и съ представителями англійской дипломатической миссіи, съ которыми ему потомъ приходилось постоянно сноситься. Русская миссія въ Персіи, какъ и англійская, должна была, собственно, пребывать въ Тавризѣ, при наслѣдникѣ престола, руководившемъ внѣшней политикой. Но прежде чѣмъ здѣсь основаться, миссіи слѣдовало представиться самому шаху въ Тегеранѣ. 21 февраля миссія выѣхала изъ Тавриза; совершивъ длинный двухнедѣльный путь черезъ Міане, Занганъ и Казвинъ, она прибыла, наконецъ, около 8-го марта, въ Тегеранъ. Здѣсь миссіи былъ оказанъ еше болѣе пышный пріемъ самимъ Фетъ-Али-шахомъ. Въ персидской столицѣ пришлось прожить около трехъ мѣсяцевъ. Затѣмъ шахъ и дипломатическій корпусъ отправились въ лѣтнюю резиденцію, въ живописную Султанейскую долину, около Казвина. Такъ начались сношенія съ повелителемъ Персіи первой русской миссіи. Фетъ-Али-шахъ самъ мало занимался государственными дѣлами, особенно международными, предоставляя ихъ болѣе дѣятельному и просвѣщенному Аббасу-мирзѣ. Въ августѣ миссія возвратилась въ Тавризъ, и для нея началась будничная, дѣловая жизнь. Обязательной работы было, впрочемъ, немного, и Грибоѣдовъ называлъ свою службу "дѣловымъ бездѣльемъ". Его энергическая натура не могла удовлетвориться канцелярскимъ дѣлопроизводствомъ и скоро нашла себѣ работу. Какъ мы знаемъ, Грибоѣдовъ еще въ Петербургѣ, какъ только состоялось его назначеніе въ Персію, началъ заниматься персидскимъ и арабскимъ языками и восточной исторіей. Въ Персію онъ привезъ съ собою много книгъ по востоковѣдѣнію и другимъ предметамъ и теперь, на досугѣ, могъ возобновить свои занятія. О нихъ Бѣгичевъ сообщаетъ: "трехлѣтнее (если не ошибаюсь) пребываніе его въ Персіи и уединенная жизнь въ Тавризѣ сдѣлали Грибоѣдову большую пользу. Сильная воля его укрѣпилась, всегдаш- XXXIX

нее любознаніе его не имѣло преграды и разсѣянія. Онъ много читалъ по всѣмъ предметамъ наукъ и много учился".

Но и живая жизнь привлекала Грибоѣдова. Въ число полномочій русскаго повѣреннаго въ дѣлахъ, по Гюлистанскому трактату 1813 г., входили заботы о возвращеніи въ русскіе предѣлы изъ Персіи русскихъ солдатъ, взятыхъ въ плѣнъ въ прежнія войны или бѣжавшихъ изъ русскихъ войскъ. Шахъ и его военачальники очень дорожили такими солдатами, такъ какъ они составляли лучшую часть персидскаго войска, вообще плохо устроеннаго. С. И. Мазаровичъ, повидимому, склоненъ былъ къ уступкамъ въ этомъ щекотливомъ вопросѣ. Но Грибоѣдовъ посмотрѣлъ на возвращеніе плѣнныхъ и дезертировъ какъ на патріотическій долгь русской миссіи и энергично вмѣшался въ дѣло. Вскорѣ по возвращеніи изъ Тегерана въ Тавризъ, Грибоѣдовъ, какъ онъ самъ потомъ разсказывалъ Бѣгичеву, "встрѣтясь съ двумя или тремя сарбазами [русскими солдатами, поступившими въ персидское регулярное войско] на улицѣ, началъ говорить имъ, что они поступили подло, измѣнивъ присягѣ и отечеству и проч., вѣроятно, очень убѣдительно, потому что солдаты были тронуты этимъ и спросили его: ручается ли онъ, что они не будутъ наказаны, если возвратятся въ Грузію? Грибоѣдовъ отвѣчалъ, что ручаться за это не можетъ, но постарается объ этомъ; впрочемъ, если они и потерпятъ за преступленіе, то лучше одинъ разъ потерпѣть, но очистить свою совѣсть. На другой же день у его квартиры явилось 70 сарбазовъ, которые и отправились съ нимъ." Отправленіе, однако, совершилось не сразу и съ большимъ трудомъ. Наслѣдникъ престола и его чиновники чинили всевозможныя препятствія уводу плѣнныхъ и бѣглыхъ солдатъ, подкупали ихъ, арестовывали, писали подметныя письма и т. д. (Грибоѣдовъ разсказываетъ объ этомъ подробно въ своемъ дневникѣ отъ 30 августа 1819 г.). Но Грибоѣдовъ рѣшилъ "голову положить за несчастныхъ соотечественниковъ" и добился своего: въ началѣ сентября онъ тронулся изъ Тавриза въ Тифлисъ во главѣ небольшого отряда плѣнныхъ и бѣглецовъ. Персы съ озлобленіемъ провожали ихъ, швыряли изъ-за угла камнями, такъ что трехъ человѣкъ зашибли. Это было дурнымъ предзнаменованіемъ для будущаго. Ермоловъ былъ заранѣе извѣщенъ о движеніи къ Тифлису отряда Грибоѣдова и сдѣлалъ распоряженіе о благосклонномъ пріемѣ и денежномъ вспомоществованіи возвращающимся солдатамъ. Самъ онъ въ это время былъ въ Чечнѣ, и Александръ Сергѣевичъ, доведя свой отрядъ до Тифлиса, отправился самъ далѣе, къ XL

главнокомандующему, за инструкціями. Генералъ принялъ секретаря миссіи благосклонно, одобрилъ его дѣйствія, въ оффиціальной бумагѣ на имя Мазаровича воздалъ ему "справедливою похвалу", а въ министерство представилъ его къ наградѣ. Въ Петербургѣ, однако, взглянули на дѣло иначе, и Грибоѣдовъ "получилъ замѣчаніе отъ министерства, что дипломатическому чиновнику такъ не слѣдовало поступать". Дѣйствительно, рѣшительное и рѣзкое поведеніе Грибоѣдова посѣяло вражду между нимъ и персидскимъ правительствомъ. Вернувшись отъ Ермолова въ Тифлисъ, Александръ Сергѣевичъ провелъ въ городѣ святки, отдыхая и заводя новыя знакомства служебныя и общественныя. 10 января 1820 г. онъ пустился въ обратный путь. Въ этотъ разъ ему удалось осмотрѣть знаменитый монастырь Эчміадзинъ (недалеко отъ Эривани) и познакомиться тамъ съ армянскимъ патріархомъ. Съ эчміадзинскимъ духовенствомъ Грибоѣдовъ потомъ поддерживалъ дружескія отношенія. Въ началѣ февраля "секретарь бродячей миссіи" былъ уже опять въ Тавризѣ.

Несмотря на свое недовольство Персіей, Грибоѣдовъ быстро вошелъ въ мѣстные интересы. Продолжая заниматься изученіемъ восточной исторіи и филологіи, поэтъ слѣдилъ и за текущими событіями и требовалъ отъ новыхъ своихъ тифлисскихъ знакомыхъ сообщеній о политическихъ новостяхъ на Кавказѣ. Въ Тавризѣ тогда образовалась довольно большая европейская колонія. Кромѣ русской миссіи, здѣсь была миссія англійская, было нѣсколько итальянцевъ, нѣсколько французовъ. Было также нѣсколько молодыхъ и красивыхъ дамъ; Грибоѣдовъ весело проводилъ время въ ихъ обществѣ, одно время даже сильно увлекся "рѣзвой, милой" француженкой de la Fosse. Онъ "домъ свой вверхъ дномъ поставилъ, расширилъ, надстроилъ, пристроилъ", и самъ восторгался, что его домикъ — заглядѣнье; нерѣдко устраивалъ у себя карточные вечера и самъ счастливо игралъ. Среди его новыхъ знакомыхъ были интересные и оригинальные люди. Такова, напримѣръ m-me La Marinière, француженка, служившая при дворѣ Элизы Баччіоки, сестры Наполеона, знакомая m-me Сталь (и игравшая съ нею на любительскихъ сценахъ), побывавшая почти во всѣхъ столицахъ Европы, попавшая потомъ въ Тифлисъ съ мужемъ-докторомъ и, наконецъ, очутившаяся въ Тавризѣ, въ качествѣ воспитательницы дѣтей Аббасъ-Мирзы. Она писала свой дневникъ на итальянскомъ языкѣ и занималась натуральной исторіей. Разноплеменная колонія развлекала и интересовала наблюдательнаго Грибоѣдова, особенно англичане, съ которыми у него установились XLI

очень дружескія отношенія. Но ни научныя занятія, ни дипломатическія сношенія, ни развлеченія не могли вполнѣ удовлетворить Александра Сергѣевича. Ему недоставало самаго близкаго и нужнаго: литературной и артистической среды. Литературные друзья писали ему рѣдко, журналы доходили съ большимъ запозданіемъ или совсѣмъ не доходили; не съ кѣмъ было посовѣтоваться о своихъ литературныхъ планахъ. Жажда литературнаго общенія была, между тѣмъ, очень велика. Поэтъ охотно читалъ свои стихи даже новымъ, только что встрѣтившимся знакомымъ, напр., кн. Д. О. Бебутову, съ которымъ подъѣзжалъ къ Тифлису послѣ свиданія съ Ермоловымъ въ Чечнѣ. Но кругомъ не было и тѣни тѣхъ литературныхъ, театральныхъ и общественныхъ возбужденій, какими Грибоѣдовъ былъ окруженъ въ Петербургѣ. Поэтъ грустилъ, приходилъ въ уныніе, забрасывалъ на время свои поэтическіе опыты, потомъ упрекалъ себя въ малодушіи и снова принимался за работу. Въ письмѣ отъ 17 ноября 1820 г. изъ Тавриза къ неизвѣстному Грибоѣдовъ разсказываетъ знаменательный сонъ. Онъ видѣлъ друга, который увлекъ поэта въ уединенную комнату; "тутъ вы долго ко мнѣ приставали съ вопросами, написалъ-ли я что-нибудь для васъ? Вынудили у меня признаніе, что я давно отшатнулся, отклонился отъ всякаго письма, охоты нѣтъ, ума нѣтъ — вы досадовали.— Дайте мнѣ обѣщаніе, что напишите.— "Что-же вамъ угодно?" — Сами знаете.— "Когда-же должно быть готово?" — Черезъ годъ непремѣнно.— "Обязываюсь".— Черезъ годъ, клятву дайте... И я далъ ее съ трепетомъ. Въ эту минуту малорослый человѣкъ, въ близкомъ отъ насъ разстояніи, но котораго я, давно слѣпой, не довидѣлъ, внятно произнесъ эти слова: "лѣнь губитъ всякій талантъ..." А вы, обернясь къ человѣку: "посмотрите, кто здѣсь?.." Онъ поднялъ голову, ахнулъ, съ визгомъ бросился ко мнѣ на шею... дружески меня душитъ.— Катенинъ!.. Я пробудился. Хотѣлось опять позабыться тѣмъ-же пріятнымъ сномъ. Не могъ. Всталъ, вышелъ освѣжиться. Чудное небо! Нигдѣ звѣзды не свѣтятъ такъ ярко, какъ въ этой скучной Персіи! Муэдзинъ съ высоты минарета звонкимъ голосомъ возвѣщалъ ранній часъ молитвы ( — 7 по полуночи), ему вторили со всѣхъ мечетей, наконецъ, вѣтеръ подулъ сильнѣе, ночная стужа развѣяла мое безпамятство, затеплилъ свѣчку въ моей храминѣ, сажусь писать и живо помню мое обѣщаніе; во снѣ дано, на яву исполнится".

Почти несомнѣнно, что въ этомъ письмѣ рѣчь идетъ о величайшемъ изъ художественныхъ замысловъ поэта — о "Горѣ отъ ума". XLII

Въ "дипломатическомъ монастырѣ" въ Тавризѣ Грибоѣдовъ не разъ передумывалъ свою прошлую жизнь, перебиралъ въ памяти прежнія бытовыя и психологическія наблюденія и передъ его духовнымъ взоромъ нерѣдко проносились картины московской жизни. Въ уединеніи творческая мысль поэта разгоралась, образы выявлялись ярче и требовали закрѣпленія въ стихахъ.

Въ концѣ 1821 г. между Персіей и Турціей возгорѣлась война. Грибоѣдовъ былъ посланъ Мазаровичемъ къ Ермолову съ докладомъ о положеніи дѣлъ въ Персіи. Вскорѣ, впрочемъ, и самъ Мазаровичъ былъ вытребованъ въ Тифлисъ съ этой же цѣлью. Такимъ образомъ, на время русская миссія прекратила свою дѣятельность въ Персіи. Александръ Сергѣевичъ воспользовался этимъ обстоятельствомъ, чтобы избавиться отъ "почетной ссылки". Еще въ 1820 г., на оборотѣ того письма, гдѣ Грибоѣдовъ разсказывалъ свой вѣщій сонъ, онъ набросалъ проектъ прошенія объ отставкѣ. "Познанія мои,— пишетъ онъ въ этомъ наброскѣ,— заключаются въ знаніи языковъ: славянскаго, русскаго, французскаго, англійскаго, нѣмецкаго. Въ бытность мою въ Персіи я занялся персидскимъ и арабскимъ. Для того, кто хочетъ быть полезенъ обществу, еще мало имѣть нѣсколько выраженій для одной и той же мысли, говоритъ Ривароль; чѣмъ мы болѣе просвѣщены, тѣмъ полезнѣе можемъ быть своему отечеству. Но именно для того, чтобы пріобрѣсти познанія, прошу объ увольненіи меня отъ службы или объ отозваніи изъ грустной страны, въ которой вмѣсто того, чтобы чему-нибудь выучиться, еще забываешь то, что знаешь. Я предпочелъ сказать вамъ истину вмѣсто того, чтобы выставить причиной нездоровье или разстройство домашнихъ дѣлъ — обыкновенныя уловки, которымъ никто не вѣритъ".

Однако, и нездоровье подоспѣло во-время. На пути изъ Тавриза въ Тифлисъ Грибоѣдовъ сломалъ себѣ руку и рѣшилъ использовать это печальное обстоятельство въ интересахъ перемѣны службы. Любившій его Ермоловъ, съ его согласія, послалъ тогда гр. Нессельроде слѣдующее ходатайство (12 января 1822): "Секретарь миссіи нашей при тегеранскомъ дворѣ, титулярный совѣтникъ Грибоѣдовъ, на пути изъ Тавриза сюда, имѣлъ несчастіе переломить, въ двухъ мѣстахъ, руку и, не нашедши нужныхъ въ дорогѣ пособій, долженъ былъ, по необходимости, обратиться къ первому, который могъ дать ему помощь, и оттого произошло, что, по прибытіи въ Тифлисъ, надлежало ему худо справленную руку переломить въ другой разъ. До сего времени почти не владѣя оною, не можетъ онъ XLIII

обойтись безъ искуснаго врачеванія и, сихъ средствъ будучи совершенно лишеннымъ въ Персіи, никакъ не можетъ онъ туда отправиться. "Съ сожалѣніемъ долженъ я удалить его отъ занимаемаго имъ мѣста, но, зная, отличныя способности молодаго сего человѣка и желая воспользоваться пріобрѣтенными имъ въ знаніи персидскаго языка успѣхами, я просить ваше сіятельство покорнѣйше честь имѣю опредѣлить его при мнѣ секретаремъ по иностранной части, ибо по оной не состоитъ при мнѣ ни одного чиновника и безъ таковаго, въ продолженіе столько времени, не безъ труда я обходился. Во-первыхъ, пользованіе находящимися здѣсь минеральными водами возвратитъ ему здоровье и онъ, при наклонности его къ изученію восточныхъ языковъ, начавъ уже заниматься арабскимъ языкомъ, какъ основаніемъ всѣхъ прочихъ, имѣетъ здѣсь все средство усовершенствовать свои познанія; во-вторыхъ, и что почитаю я главнѣйшимъ предметомъ, со временемъ ваше сіятельство можете препоручить ему заведеніе школы восточныхъ языковъ, на что не щадите вы ни попеченія, ни издержекъ, но, по необходимости, должны заимствоваться свѣдѣніями иноземцезъ, и что безпрекословно полезнѣе ввѣрять природнымъ. Не смѣю я испрашивать большаго жалованья Грибоѣдову, какъ 200 червонцевъ, и хотя лишается онъ двухъ третей того, что получалъ доселѣ, но къ сему побужденъ я сравненіемъ съ прочими, при мнѣ служащими, чиновниками".

Ходатайство Ермолова было удовлетворено, и Грибоѣдовъ сдѣлался дипломатическимъ секретаремъ при Ермоловѣ. Незадолго передъ тѣмъ онъ получилъ чинъ коллежскаго асессора, чего долго добивался для него Ермоловъ. Съ ноября 1821 г. по февраль 1823 включительно Грибоѣдовъ провелъ въ Тифлисѣ, разъѣзжая, впрочемъ, довольно часто по Кавказу вмѣстѣ сь Ермоловымъ. Культурная обстановка здѣсь была несравненно богаче, чѣмъ въ Тавризѣ. Вокругъ Ермолова группировалось нѣсколько выдающихся дѣятелей, каковы, напр., Вельяминовъ, Раевскій, Муравьевъ. Александръ Сергѣевичъ, имѣвшій даръ нравиться, быстро завоевалъ симпатіи этого круга. Съ Муравьевымъ Грибоѣдовъ теперь сблизился еще болѣе, чѣмъ въ 1818 г.; они занимались восточными языками, и Муравьевъ поражался познаніями, памятыо и умомъ Грибоѣдова. Но ближе всѣхъ къ Грибоѣдову всталъ Вильгельмъ Карловичъ Кюхельбекеръ. Они познакомились еще въ Петербургѣ, въ 1817 г., когда одновременно поступили на службу въ Коллегію иностранныхъ дѣлъ и встрѣчались въ литературныхъ кругахъ столицы. Потомъ судьба развела ихъ въ XLIV

разныя стороны. Грибоѣдовъ уѣхалъ на Востокъ, а Кюхельбекеръ въ 1820 г. отправился съ А. Л. Нарышкинымъ странствовать по Европѣ. Въ Парижѣ Кюхельбекеръ читалъ лекціи о славянской литературѣ, навлекъ на себя неудовольствіе русскаго правительства и вынужденъ былъ вернуться въ Россію. Здѣсь, по рекомендаціи петербургскихъ друзей и по личному желанію Ермолова (несомнѣнно, поддержанному Грибоѣдовымъ), Вильгельмъ Карловичъ получилъ мѣсто въ Тифлисѣ, куда и прибылъ въ декабрѣ 1821 г. Предполагалось даже, что Кюхельбекеръ займетъ мѣсто секретаря русскаго посольства въ Персіи, вмѣсто Грибоѣдова. Но вспыльчивый поэтъ поссорился съ однимъ чиновникомъ и долженъ былъ покинуть Кавказъ. Онъ пробылъ здѣсь недолго, всего полгода, до мая 1822 г., но за это время тѣсно сблизился съ Грибоѣдовымъ. Впослѣдствіи, въ годы изгнанія, Кюхельбекеръ часто вспоминалъ вь своихъ дневникахъ Александра Сергѣевича, и изъ этихъ припоминаній видно, какое глубокое вліяніе имѣлъ на него Грибоѣдовъ и въ нравственномъ, и въ литературномъ отношеніи. Грибоѣдовъ привлекъ вниманіе Кюхельбекера къ художественнымъ достоинствамъ Библіи, онъ познакомилъ друга съ миѳологіей и легендами Востока (и Кюхельбекеръ потомъ не разъ бралъ восточные сюжеты для своихъ произведеній), внушилъ ему пристрастіе къ славянизмамъ въ литературномъ языкѣ, словомъ, овладѣлъ его творческимъ сознаніемъ. Зато и Кюхельбекеръ, прекрасный человѣкъ и широко образованный литераторъ, былъ дорогъ и полезенъ Грибоѣдову. Ему поэтъ могъ свободно повѣрять свои замыслы, не рискуя встрѣтить равнодушіе и непониманіе. И Кюхельбекеръ сохранилъ для насъ драгоцѣнный фактъ, что Грибоѣдовъ въ Тифлисѣ трудился надъ созданіемъ "Горя отъ ума": "Грибоѣдовъ писалъ "Горе отъ ума" почти при мнѣ, по крайней мѣрѣ, мнѣ первому читалъ каждое отдѣльное явленіе непосредственно послѣ того, какъ оно было написано".

Но Кюхельбекеръ скоро уѣхалъ опять въ Россію. Проводивъ его, Грибоѣдовъ снова остался одинокимъ въ своихъ литературныхъ исканіяхъ. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ разлуки онъ писалъ Вильгельму Карловичу: "Ей-Богу, тебѣ здѣсь хорошо было для себя. А для меня?.. Теперь въ поэтическихъ моихъ занятіяхъ довѣряюсь однѣмъ стѣнамъ. Имъ кое-что читаю изрѣдка свое или чужое, а людямъ — ничего; некому". Его настроеніе, которое становилось томительнымъ и грустнымъ еще въ Персіи, теперь дѣлается все мрачнѣе. Частыя служебныя поѣздки по Кавказу, отсутствіе театра, XLV

интимныхъ друзей, литературнаго общенія,— все это тяготило поэта. "Налегла на меня необъяснимая мрачность",— жаловался онъ въ письмѣ Кюхельбекеру. А сестрѣ его, Ю. К. Глинкѣ, онъ писалъ (по-французски) около того же времени: "Кто бы сказалъ полгода тому назадъ, что я кончу тѣмъ, что буду завидовать даже его злополучной звѣздѣ! Ахъ! если чье либо несчастіе можетъ облегчить другого несчастнаго, то передайте ему, что если онъ зналъ меня здѣсь прежде беззаботнымъ, веселымъ и даже шаловливымъ, то теперь я въ тягость самому себѣ, одинокъ среди населенія, къ которому совершенно равнодушенъ; еще нѣсколько дней, и я покидаю этотъ городъ, оставляя здѣсь скуку и отвращеніе, которыя меня преслѣдуютъ здѣсь и которыя, быть можетъ, я найду и въ другомъ мѣстѣ".

Благодаря неизмѣнному сочувствію и содѣйствію Ермолова, Грибоѣдовъ получилъ отпускъ въ Москву и Петербургъ на четыре мѣсяца — "по дипломатическимъ дѣламъ". Въ концѣ марта 1823 года онъ уже былъ въ родной семьѣ, въ Москвѣ.

VI. На родинѣ.

Въ Москвѣ, подъ Новинскимъ, попрежнему жили мать и сестра Александра Сергѣевича. Степанъ Никитичъ Бѣгичевъ тоже оказался въ Москвѣ. Онъ сохранилъ воспоминанія о первыхъ шагахъ Грибоѣдова по пріѣздѣ. "Послѣ пятилѣтней разлуки, съ душевной радостью увидѣлись мы опять съ нимъ въ Москвѣ. Онъ пріѣхалъ въ отпускъ въ мартѣ 1823 года. Изъ комедіи его "Горе отъ ума" написаны были только два дѣйствія. Онъ прочелъ мнѣ ихъ, на первый актъ я сдѣлалъ ему нѣкоторыя замѣчанія, онъ спорилъ, и даже показалось мнѣ, что принялъ это нехорошо. На другой день пріѣхалъ я къ нему рано и засталъ его только что вставшимъ съ постели: онъ неодѣтый сидѣлъ противъ растопленной печи и бросалъ въ нее свой первый актъ листъ по листу. Я закричалъ: "Послушай, что ты дѣлаешь?!!" — "Я обдумалъ",— отвѣчалъ онъ,— ты вчера говорилъ мнѣ правду, но не безпокойся: все уже готово въ головѣ моей!" И черезъ недѣлю первый актъ былъ вновь написанъ.

"Въ апрѣлѣ я женился. Онъ былъ у меня шаферомъ и въ церкви стоялъ возлѣ меня. Передъ началомъ службы священнику вздумалось сказать намъ рѣчь, Грибоѣдовъ, съ обыкновенной своей тогдашней веселостью, перетолковывалъ мнѣ на ухо эту проповѣдь, и я насилу XLVI

могъ удерживаться отъ смѣха. Потомъ онъ замолчалъ, но когда держалъ вѣнецъ надо мной, я замѣтилъ, что руки его трясутся и, оглянувшись, увидѣлъ его блѣднымъ и со слезами на глазахъ. По окончаніи службы, на вопросъ мой: "Что съ тобой сдѣлалось?" — "Глупость", отвѣчалъ онъ,— "мнѣ вообразилось, что тебя отпѣваютъ и хоронятъ". "Я выѣхалъ изъ Москвы въ концѣ мая, но передъ отъѣздомъ моимъ, недѣли за три, я очень рѣдко видѣлъ его. Онъ пустился въ большой московскій свѣтъ, бывалъ на всѣхъ балахъ, на всѣхъ праздникахъ, пикникахъ и собраніяхъ, по дачамъ и проч. и проч." "На замѣчаніе мое о перемѣнѣ его образа жизни, Грибоѣдовъ всегда отвѣчалъ: "Не бойся! время мое не пропадетъ". Мать его, живши безвыѣздно всегда въ Москвѣ и имѣвши дочь невѣсту, вывозила ее въ свѣтъ и имѣла огромное знакомство. Но онъ прежде никуда почти не ѣздилъ".

Поэтъ торопился освѣжить свои наблюденія надъ обществомъ, за которымъ потомъ навсегда закрѣпилось названіе "Грибоѣдовской Москвы". Легко себѣ представить, сколько родныхъ и знакомыхъ окружило Грибоѣдова-персидскаго, какъ его уже именовали въ Москвѣ. Изъ этой толпы слѣдуетъ выдѣлить нѣсколько новыхъ знакомыхъ, вскорѣ тѣсно сблизившихся съ поэтомъ: кн. В. Ѳ. Одоевскаго, кн. П. А. Вяземскаго, А. Н. Верстовскаго.

Въ началѣ іюня Александръ Сергѣевичъ уѣхалъ въ деревню къ Бѣгичеву и лѣто 1823 г. провелъ уединенно въ творческой работѣ. Степанъ Никитичъ объ этомъ времени разсказываетъ: "Вслѣдъ за мной пріѣхали ко мнѣ въ деревню братъ мой съ семействомъ и Грибоѣдовъ. Послѣдніе акты "Горя отъ ума" написаны въ моемъ саду, въ бесѣдкѣ. Вставалъ онъ въ это время почти съ солнцемъ, являлся къ намъ къ обѣду и рѣдко оставался съ нами долго послѣ обѣда, но почти всегда скоро уходилъ и приходилъ къ чаю, проводилъ съ нами вечеръ и читалъ написанныя имъ сцены. Мы всегда съ нетерпѣніемъ ожидали этого времени. Не имѣю довольно словъ объяснить, до чего пріятны были для меня частыя (а особливо по вечерамъ) бесѣды наши вдвоемъ. Сколько свѣдѣній онъ имѣлъ по всѣмъ предметамъ!!! Какъ увлекателенъ и одушевленъ онъ былъ, когда открывалъ мнѣ, такъ сказать, на распашку свои мечты и тайны будущихъ своихъ твореній, или когда разбиралъ творенія геніальныхъ поэтовъ! Много онъ разсказывалъ мнѣ о дворѣ персидскомъ, нравахъ и обычаяхъ персіянъ, ихъ религіозныхъ сценическихъ представленіяхъ на площадяхъ и проч., а также объ Алексѣѣ XLVII

Петровичѣ Ермоловѣ и объ экспедиціяхъ, въ которыхъ онъ съ нимъ бывалъ. И какъ онъ былъ любезенъ и остеръ, когда бывалъ въ веселомъ расположеніи!"

Въ сентябрѣ Грибоѣдовъ возвратился въ Москву вмѣстѣ съ семействомъ Бѣгичева и жилъ у него въ домѣ до слѣдующаго лѣта. Въ Москвѣ онъ продолжалъ работать надъ текстомъ "Горя отъ ума" и для "этюдовъ съ натуры" ѣздилъ на обѣды и балы, а затѣмъ уединялся въ своемъ кабинетѣ по цѣлымъ днямъ; по вечерамъ, въ одиночествѣ, онъ отдавался импровизаціямъ на роялѣ. Нѣкоторое время содержаніе "Горя отъ ума" было извѣстно очень немногимъ: сестрѣ Маріи Сергѣевнѣ, Бѣгичевымъ, кн. Вяземскому. Разсказываютъ, что графъ Віельгорскій, перебирая однажды ноты на роялѣ Маріи Сергѣевны, нашелъ тамъ нѣсколько листовъ съ текстомъ комедіи. Скоро вѣсть о замѣчательномъ художественномъ произведеніи распространилась въ обществѣ. Грибоѣдовъ долженъ былъ читать пьесу публично, его приглашали на расхватъ, и скоро такія чтенія стали отнимать у него много времени, такъ что мѣшали другимъ его литературнымъ работамъ. Для открытія московскаго театра осенью 1823 г. Грибоѣдовъ собирался написать двухактный прологъ въ стихахъ: "Юность Вѣщаго", но такъ и не успѣлъ закончить пьесу къ открытію, и до насъ дошли отъ нея только отрывки. Зато другой замыселъ удалось выполнить. По предложенію директора Императорскаго театра, Ѳ. Ѳ. Кокошкина, Грибоѣдовъ и кн. Вяземскій взялись приготовить что-нибудь для бенефиса М. Д. Львовой-Синецкой. Пригласивъ еще въ сотрудники композитора А. Н. Верстовскаго, они рѣшили написать оперу-водевиль, взявъ обычный сюжетъ приключеній съ переодѣваніями на большой дорогѣ и перенеся дѣйствіе въ знакомую обоимъ поэтамъ польскую обстановку. Грибоѣдовъ написалъ весь текстъ пьесы и нѣсколько куплетовъ, Вяземскій — остальные куплеты, а Верстовскій — музыку къ нимъ. Пьеса была поставлена въ январѣ 1824 г. и большого успѣха не имѣла. Кн. Вяземскій приписывалъ неудачу интригамъ своихъ и Грибоѣдова литературныхъ недоброжелателей, А. И. Писарева и М. Н. Загоскина. Къ числу этихъ недоброжелателей надо прибавить еще журналиста М. А. Дмитріева, вскорѣ выступившаго съ критикой "Горя отъ ума". Грибоѣдовъ неизбѣжно вовлекся въ литературные споры, отзвукомъ чего явилась эпиграмма на Писарева и Дмитріева.

Успѣхи "Горя отъ ума" въ обществѣ, встрѣчи съ друзьями и родными, новые литературные планы — все это куда-то далеко XLVIII

отодвинули Кавказъ и Персію. Между тѣмъ, четырехмѣсячный отпускъ давно истекъ. Грибоѣдову пришлось вновь просить отсрочки, теперь подъ предлогомъ лѣченія за-границей водами. Въ маѣ 1824 г. онъ получилъ новый отпускъ, а въ началѣ іюня былъ уже въ Петербургѣ.

Въ сѣверной столицѣ Грибоѣдовъ не былъ съ 1818 г., т. е. въ теченіе шести лѣтъ. За это время произошло много перемѣнъ и въ петербургской жизни и въ душѣ поэта, и онъ иными глазами смотрѣлъ на міръ. Уѣхавъ на Востокъ молодымъ человѣкомъ, о которомъ въ Коллегіи иностранныхъ дѣлъ помнили, главнымъ образомъ, что онъ привлекался къ дѣлу о дуэли изъ-за танцорки, Грибоѣдовъ возвращался дипломатическимъ чиновникомъ при знаменитомъ проконсулѣ Кавказа, знатокомъ Востока и замѣтнымъ дѣятелемъ. Его прибытіе уже отмѣчалось въ газетахъ. Теперь онъ бывалъ въ высокихъ правительственныхъ кругахъ. Въ письмахъ къ Бѣгичеву изъ Петербурга Александръ Сергѣевичъ въ числѣ своихъ знакомыхъ называетъ министра внутреннихъ дѣлъ В. С. Ланского, министра народнаго просвѣщенія А. С. Шишкова, члена Государственнаго Совѣта, знаменитаго гр. Н. С. Мордвинова; про генералъ-губернатора гр. Милорадовича онъ сообщаетъ: "на дняхъ онъ меня угощалъ обѣдомъ въ Екатерингофѣ". 9 іюня Грибоѣдовъ былъ у И. Ѳ. Паскевича; тамъ онъ встрѣтился съ великимъ княземъ Николаемъ Павловичемъ. Въ мірѣ литературномъ и артистическомъ знакомыхъ и друзей оказалось еще больше — старыхъ и новыхъ. Слава "Горя отъ ума" опередила автора; пока онъ жилъ въ Москвѣ, оттуда въ Петербургъ писались восторженныя письма о славной комедіи, и петербургскіе литераторы и театралы съ нетерпѣніемъ ждали поэта. И когда онъ, наконецъ, пріѣхалъ, его встрѣтили какъ тріумфатора. "Здѣсь я ужъ восемь дней гуляю,— пишетъ Грибоѣдовъ Степану Никитичу,— коли дома, то вѣрно одинъ другого смѣняютъ въ моей комнатѣ, когда же со двора выхожу, то повсюду разсыпаюсь, досугъ и воля. Всѣ просятъ у меня манускрипта и надоѣдаютъ. Шаховской, Жандръ и Гречъ пристаютъ, чтобы я у нихъ жилъ, и Паскевичъ въ лагерь тащитъ, однако расчетвериться невозможно... Никита, братъ Александра Всеволожскаго, Александръ, братъ Володи Одоевскаго, журналистъ Булгаринъ, Мухановы и сотни другихъ лицъ — все у меня передъ глазами.— Прощай, голова вихремъ идетъ". Всѣ жаждали услышать въ чтеніи "Горе отъ ума", и авторъ часто — и мастерски — читалъ пьесу у друзей. "Читалъ я ее Крылову, Жандру, Хмельницкому, Шаховскому, XLIX

Гречу и Булгарину, Колосовой, Каратыгину, дай счесть: 8 чтеній. Нѣтъ, обчелся, двѣнадцать; третьяго дня обѣдъ былъ у Столыпина, и опять чтеніе, и еще слово далъ на три въ разныхъ закоулкахъ. Грому, шуму, восхищенію, любопытству конца нѣтъ. Шаховской рѣшительно признаетъ себя побѣжденнымъ (на этотъ разъ). Замѣчаніемъ Віельгорскаго я тоже воспользовался. Но, наконецъ, мнѣ такъ надоѣло все одно и то же, что во многихъ мѣстахъ импровизирую, да; это нѣсколько разъ случалося, потомъ я самъ себя ловилъ, но другіе не домекались".

Съ Булгаринымъ поэтъ только что познакомился. Вскорѣ они сблизились, и Булгаринъ, окруживъ Грибоѣдова заботливостью и практическими услугами, сдѣлался однимъ изъ близкихъ пріятелей поэта. По просьбѣ Булгарина, Грибоѣдовъ разрѣшилъ нарисовать свой портретъ. Вскорѣ, въ своемъ новомъ изданіи: "Литературные Листки" Булгаринъ вывелъ Грибоѣдова въ фельетонѣ подъ именемъ Талантина, литератора, не только даровитаго, но и глубокообразованнаго и требующаго отъ писателей обширныхъ познаній. Этотъ фельетонъ едва не повлекъ за собою разрыва между пріятелями: Грибоѣдовъ находилъ, что Булгаринъ слишкомъ польстилъ ему. Но недоразумѣніе было исчерпано, и Грибоѣдовъ отдалъ предпріимчивому журналисту отрывки "Горя отъ ума" въ его альманахъ "Русская Талія". У него же въ "Сѣверномъ Архивѣ" Грибоѣдовъ помѣстилъ примѣчанія къ "Необыкновеннымъ похожденіямъ" по Востоку крестьянина Д. И. Цикулина. Булгарину же и Гречу Грибоѣдовъ поручилъ изданіе (не состоявшееся) своей статьи: "Частные случаи петербургскаго наводненія", гдѣ живо описаны картины ужаснаго бѣдствія 7 ноября; Александръ Сергѣевичъ былъ ихъ очевидцемъ. Среди другихъ новыхъ литературныхъ знакомыхъ слѣдуетъ отмѣтить издателей самаго популярнаго тогда альманаха "Полярная Звѣзда", А. А. Бестужева и К. Ѳ. Рылѣева. Имъ Грибоѣдовъ отдалъ для "Полярной Звѣзды" на 1825 г. свой переводъ пролога изъ "Фауста" Гёте. У стараго знакомаго, Н. И. Греча, въ "Сынѣ Отечества" Александръ Сергѣевичъ напечаталъ стихотвореніе, посвященное балеринѣ Телешовой. Такъ вновь входилъ Грибоѣдовъ въ кругъ литературныхъ отношеній, о которыхъ скучалъ на Востокѣ. Быстро возстановились также и театральныя и закулисныя связи. Грибоѣдовъ увлекся талантомъ актрисы Колосовой и трагика В. А. Каратыгина. Для нихъ онъ задумалъ было перевести вмѣстѣ съ Жандромъ "Ромео и Юлію" Шекспира, но оставилъ эту мысль за недосугомъ и еще L

потому, что Жандръ, не зная англійскаго языка, переводилъ бы съ французскаго, что Грибоѣдовъ считалъ недопустимымъ. Поэтъ постоянно посѣщалъ театральные спектакли драматическіе, оперные, балетные, нѣмецкіе. Въ балетѣ онъ увлекся молодою танцовщицею, Ек. А. Телешевой. Увлеченіе, впрочемъ, не было глубокимъ; о немъ самъ Александръ Сергѣевичъ писалъ Бѣгичеву: "Въ три-четыре вечера Телешова меня съ ума свела и тѣмъ легче, что въ первый разъ и сама свыклась съ тѣмъ чувствомъ, отъ котораго я въ грѣшной моей жизни чернѣе угля выгорѣлъ. И что для меня заманчиво было, что соперникомъ у меня — Милорадовичъ... Между тѣмъ Телешова до такой степени въ три недѣли нашей симпатіи успѣла... въ танцахъ, что здѣсь не могли ей надивиться; всякій спрашивалъ ее, отъ чего такая прелестная перемѣна, такое совершенство? А я одоль стоя торжествовалъ." Дальше поэтъ упоминаетъ о своемъ стихотвореніи, посвященномъ Телешевой, и продолжаетъ: "Представь себѣ, съ тѣхъ поръ я остылъ, рѣже вижусь, чтобъ не разочароваться. Или то меня съ ногъ сбило, что теперь все такъ открыто, завѣса отдернута, самъ цѣлому городу пропечаталъ мою тайну, и съ тѣхъ поръ радость мнѣ не въ радость.— Разсмѣйся". Александръ Сергѣевичъ тогда былъ настроенъ мрачно, испытывалъ приступы тоски и часто уединялся. Онъ нѣсколько разъ порывался уѣхать за-границу. Увлеченіе Телешовой его, конечно, не остановило бы; но было одно важное обстоятельство, удержавшее Грибоѣдова въ Петербургѣ. Здѣсь многолѣтняя постройка монументальнаго зданія "Горя отъ ума" была закончена; если потомъ авторъ и вносилъ поправки и измѣненія въ текстъ, они бывали несуіцественны. Послѣдній сильный порывъ вдохновенія посѣтилъ поэта на переѣздѣ изъ Москвы въ Петербургъ. Самъ Грибоѣдовъ разсказываетъ объ этомъ въ письмѣ къ Степану Никитичу такъ: "Кстати, прошу тебя моего манускрипта никому не читать и предать его огню, коли рѣшишься: онъ такъ несовершененъ, такъ нечистъ, представь себѣ, что я слишкомъ восемьдесятъ стиховъ, или, лучше сказать, риѳмъ перемѣнилъ, теперь гладко, какъ стекло. Кромѣ того, на дорогѣ пришло мнѣ въ голову придѣлать новую развязку; я ее вставилъ между сценою Чацкаго, когда онъ увидѣлъ свою негодяйку, со свѣчею надъ лѣстницей, и передъ тѣмъ, какъ ему обличить ее; живая, быстрая вещь, стихи искрами посыпались, въ самый день моего пріѣзда". Теперь, когда кругъ поэтическихъ образовъ былъ замкнутъ, и пьеса получила восторженное признаніе лучшихъ знатоковъ, надо было подумать о LI

проведеніи ея въ печать и на сцену. Въ первые же дни по пріѣздѣ Александръ Сергѣевичъ сталъ хлопотать объ этомъ. Онъ надѣялся, что знакомство съ министрами внутреннихъ дѣлъ и народнаго просвѣщеніяи другія связи легко помогутъ ему получить цензурное разрѣшеніе, но ошибся. Цензура тогда славилась суровостью, а пьеса была полна отголосковъ общественнаго движенія. Чтобы увидѣть свое твореніе на сценѣ и въ печати, Грибоѣдовъ готовъ былъ идти на уступки, на передѣлки и смягченія текста. Объ этомъ самоистязаніи поэтъ писалъ Бѣгичеву: "не могу въ эту минуту оторваться отъ побрякушекъ авторскаго самолюбія. Надѣюсь, жду, урѣзываю, мѣняю дѣло на вздоръ, такъ что во многихъ мѣстахъ моей драматической картины яркія краски совсѣмъ пополовѣли, сержусь и возстанавливаю стертое, такъ что, кажется, работѣ конца не будетъ... будетъ же, добьюсь до чего нибудь; терпѣніе есть азбука всѣхъ прочихъ наукъ; посмотримъ, что Богъ дастъ". Придирки цензуры доводили Александра Сергѣевича до крайняго раздраженія. Однажды, вернувшись (въ октябрѣ 1824 г.) изъ Третьяго Отдѣленія, онъ писалъ Н. И. Гречу: "Я что пріѣхалъ отъ Фока, то съ помощью негодованія своего и Одоевскаго изорвалъ въ клочки не только эту статью, но даже всякій писанный листокъ моей руки, который подъ рукою случился". Вскорѣ пришлось оставить надежду увидѣть въ печати всю пьесу цѣликомъ. Только благодаря усиленнымъ хлопотамъ и искліочительному искусству Булгарина ладить съ канцеляріями удалось провести въ альманахъ "Русская Талія" четыре явленія (7—10) перваго дѣйствія и весь третій актъ. На сцену же провести пьесу совершенно не удалось. Ученики Театральной школы попытались было поставить "Горе отъ ума" у себя, въ школѣ, но и этотъ спектакль былъ запрещенъ. Участникъ затѣи, П. А. Каратыгинъ разсказываетъ объ этомъ: "Мы съ Григорьевымъ предложили Александру Сергѣевичу разыграть "Горе отъ ума" на нашемъ школьномъ театрѣ, и онъ былъ въ восхищеніи отъ нашего предложенія... Большого труда намъ стоило упросить добраго инспектора Бока — дозволить и воспитанницамъ принять участіе въ этомъ спектаклѣ... Наконецъ, онъ согласился, и мы живо принялись за дѣло; въ нѣсколько дней росписали роли, въ недѣлю ихъ выучили, и дѣло пошло на ладъ. Самъ Грибоѣдовъ пріѣзжалъ къ намъ на репетиціи и очень усердно училъ насъ... Надо было видѣть, съ какимъ простодушнымъ удовольствіемъ онъ потиралъ себѣ руки, видя свое "Горе отъ ума" на нашемъ ребяческомъ театрѣ... Хотя, конечно, LII

мы откалывали его безсмертную комедію съ горемъ пополамъ, но онъ былъ очень доволенъ нами, а мы были въ восторгѣ, что могли угодить ему. На одну изъ репетицій онъ привелъ съ собою А. Бестужева и Вильгельма Кюхельбекера — и тѣ также насъ похвалили... Наконецъ, комедія была уже совсѣмъ приготовлена, на слѣдующій день назначенъ былъ спектакль... но, увы! всѣ наши хлопоты и надежды лопнули, какъ мыльный пузырь! Наханунѣ самаго представленія, во время послѣдней репетиціи, является къ намъ инспекторъ Бокъ, и объявляетъ намъ грозный фирманъ графа Милорадовича (который имѣлъ тогда главное начальство надъ императорскими театрами и которому кто-то донесъ объ нашихъ затѣяхъ), чтобы мы не смѣли такъ либеральничать и что пьесу, не одобренную цензурой, нельзя позволить играть въ театральномъ училищѣ...

"Мы съ Григорьевымъ отправились тотчасъ же къ Грибоѣдову съ этимъ роковымъ извѣстіемъ, что, конечно, его сильно огорчило".

Зато, когда появились отрывки "Горя отъ ума" въ альманахѣ, это было сигналомъ къ новому шуму — теперь уже въ журналахъ. Какъ въ прошломъ году въ Москвѣ, такъ теперь въ Петербургѣ, "Горе огь ума" оказалось центральнымъ событіемъ литературнаго сезона. При этомъ слѣдуетъ отмѣтить одно характерное обстоятельство. Въ альманахѣ напечатано было всего около трети пьесы; не было даже пересказано общее содержаніе ея. Между тѣмъ журнальные критики разсуждали такъ, какъ будто пьеса напечатана и извѣстна читателямъ сполна. Секретъ заключался въ томъ, что списки комедіи съ поразительной быстротой распространились всюду. Въ Петербургѣ военные и штатскіе писаря зарабатывали значительныя деньги, изо дня въ день копируя "Горе отъ ума". Любители собирались кружками и подъ диктовку переписывали драгоцѣнный текстъ сразу въ нѣсколькихъ экземплярахъ. Ни одна книга не печаталась тогда въ такомъ количествѣ экземпляровъ, сколько разошлось списковъ "Горя отъ ума". Они цѣнились тѣмъ дороже, что печатный фрагментъ въ "Таліи" былъ сильно сокращенъ и изуродованъ цензурою. Такимъ образомъ, журналисты могли обсуждать (но не цитировать!) комедію въ цѣломъ, не рискуя вызвать недоумѣніе читателя. Мнѣнія, какъ водятся, раздѣлились. Нашлись горячіе противники комедіи,— ихъ выставила Москва. "Грибоѣдовская Москва", изображенная въ третьемъ актѣ пьесы, глухо волновалась еще въ 1823 году, когда самъ авторъ читалъ рукопись въ московскихъ кружкахъ. Уже тогда яркія LIII

бытовыя картины "Горя отъ ума" признавались пасквилемъ на Москву, обидой русскому дворянству и т. д. Теперь Москва хотѣла защищаться печатно. Старый московскій журналъ "Вѣстникъ Европы" устами москвича-старожчла, М. А. Дмитріева, заявилъ, что "Горе отъ ума" плохая комедія и съ художественной и съ идейной стороны. Языкъ пьесы такой, что его "не признаетъ ни одна грамматика, кромѣ, можетъ быть, лезгинской". Сцены не связаны между собою, ихъ можно переставить, выбросить, вставить,— "что хотите, комедія не перемѣнится". При томъ еще комедія не самостоятельна: это сколокъ съ "Мизантропа" Мольера или съ "Абдеритовъ" Виланда. Что же касается содержанія, то оно ничтожно. Главный герой, Чацкій, "говоритъ все, что ни придетъ въ голову; естественно, что такой человѣкъ наскучитъ во всякомъ обществѣ, и чѣмъ общество образованнѣе, тѣмъ онъ наскучитъ скорѣе". Онъ обличаетъ свѣтскія приличія, бритые подбородки, короткіе фраки, онъ мелоченъ и каррикатуренъ. Въ этихъ характерныхъ сужденіяхъ чувствуется то самое раздраженіе, которое обрушилось на Чацкаго въ фамусовскомъ домѣ. Дмитріева поддерживалъ его соратникъ по "Вѣстнику Европы", А. И. Писаревъ (какъ мы знаемъ, оба они были задѣты въ эпиграммѣ Грибоѣдова). Москва культурная, нефамусовская, отнеслась къ пьесѣ иначе. Въ "Московскомъ Телеграфѣ" Н. А. Полевой заявилъ, что еще ни въ одной русской комедіи не было такихъ острыхъ мыслей и живыхъ картинъ общества, какъ въ пьесѣ Грибоѣдова. Въ томъ же журналѣ кн. В. Ѳ. Одоевскій горячо отстаивалъ комедію отъ мелочныхъ придирокъ Дмитріева и въ Чацкомъ видѣлъ "силу характера, презрѣніе предразсудковъ, благородство, возвышенность мыслей, обширность взгляда". Въ такой оцѣнкѣ "Горя отъ ума" Одоевскаго поддерживали петербургскіе журналисты О. М. Сомовъ и Н. И. Гречъ (въ "Сынѣ Отечества"). Въ 1824 году, въ Петербургѣ, гдѣ замѣтно обострялось общественное движеніе, взгляды и чувства Чацкаго и весь общественный смыслъ комедіи могли быть поняты лучше всего. И, дѣйствительно, наиболѣе чуткую оцѣнку "Горе оть ума" нашло въ статьѣ поэта-декабриста, А. А. Бестужева, въ "Полярной Звѣздѣ": "Рукописная комедія г. Грибоѣдова: Горе отъ ума феноменъ, какого не видали мы отъ временъ Недоросля. Толпа характеровъ, обрисованныхъ смѣло и рѣзко; живая картина московскихъ нравовъ, душа въ чувствованіяхъ, умъ и остроуміе въ рѣчахъ, невиданная доселѣ бѣглость и природа разговорнаго русскаго языка въ стихахъ, все это завлекаетъ, поражаетъ, LIV

приковываетъ вниманіе. Человѣкъ съ сердцемъ не прочтетъ ее, не смѣявшись, не тронувшись до слезъ. Люди привычные даже забавляться по французской систематикѣ или оскорбленные зеркальностью сценъ, говорятъ, что въ ней нѣтъ завязи, что авторъ не по правиламъ нравится, но пусть они говорятъ, что имъ угодно: предразсудки разсѣются, и будущее оцѣнитъ достойно сію комедію и поставитъ ее въ число первыхъ твореній народныхъ".

Но какъ относился къ этой "словесной войнѣ" самъ виновникъ ея? Менѣе всѣхъ другихъ его волновала журнальная полемика. Степанъ Никитичъ Бѣгичевъ, больно задѣтый нападками Дмитріева, написалъ антикритику и хотѣлъ ее напечатать. Грибоѣдовъ рѣшительно воспротивился этому. "Ты съ жаромъ вступился за меня, любезный мой Вовенаргъ, пишетъ онъ другу.— Благодарю тебя и за намѣреніе и за исполненіе. Я твою тетрадку читалъ многимъ пріятелямъ, всѣ ею были очень довольны, а я вдвое: потому что теперь, коли отказался ее печатать, такъ конечно не оттого, чтобы въ ней чего-нибудь не доставало", но потому, что это вовлекло бы Бѣгичева въ мелкую, недостойную полемику. "Итакъ, плюнь на марателя Дмитріева, въ одномъ только случаѣ возьмись за перо въ мою защиту, если я буду въ отдаленіи или умру прежде тебя, и кто нибудь, мой ненавистникъ, вздумаеть чернить мою душу и поступки". Въ письмѣ къ кн. В. Ѳ. Одоевскому уже изъ Кіева, поощряя его къ литературнымъ трудамъ, которые "всякой жизни придаютъ высокое значеніе", Грибоѣдовъ оговаривается: "только я не разумѣю здѣсь полемическихъ памфлетовъ, критикъ и антикритикъ. Виноватъ, хотя ты за меня подвизаешься, а мнѣ за тебя досадно. Охота же такъ ревностно препираться о нѣсколькихъ стихахъ, о ихъ гладкости, жесткости, плоскости; между тѣмъ тебѣ отвѣчать будуть и самого вынудятъ за брань отплатить бранью. Борьба ребяческая, школьная. Какое торжество для тѣхъ, которые оть души желаютъ, чтобы отечество наше оставалось въ вѣчномъ младенчествѣ!!!" Однажды только поэтъ нарушилъ молчаніе и выступилъ на самозащиту,— но не въ печати, а въ частномъ письмѣ. Старый пріятель, теперь заброшенный въ костромскую глушь, П. А. Катенинъ, мнѣніями котораго Грибоѣдовъ очень дорожилъ, получилъ въ подарокъ отъ автора списокъ "Горя отъ ума" и прислалъ Александру Сергѣевичу письмо, какъ всегда, желчное, гдѣ строго критикуетъ пьесу. Онъ находилъ, что "главная погрѣшность въ планѣ", что "сцены связаны произвольно", что "характеры портретны" и такъ далѣе,— очень близко къ взглядамъ Дмитріева. Грибоѣдовъ LV

отвѣтилъ критику письмомъ, гдѣ въ краткихъ, но яркихъ выраженіяхъ разъясняетъ планъ пьесы и внутреннюю необходимость въ развитіи дѣйствія и устанавливаетъ общій взглядъ на взаимоотношеніе индивидуальныхъ, типическихъ и общечеловѣческихъ чертъ въ драматическихъ характерахъ. Одно сужденіе Катенина вызвало особенно энергичный отпоръ. Катенинъ находилъ, что въ пьесѣ больше таланта, чѣмъ умѣнья. Съ глубокой убѣжденностью и гордымъ самосознаніемъ истиннаго художника Грибоѣдовъ отвѣтилъ: "Дарованія болѣе, нежели искусства. Самая лестная похвала, которую ты могъ мнѣ сказать, не знаю, стою-ли ее? Искусство въ томъ только и состоить, чтобъ поддѣлываться подъ дарованіе, а въ комъ болѣе вытверженнаго, пріобрѣтеннаго потомъ и мученіемъ искусства угождать теоретикамъ, т. е. дѣлать глупости, въ комъ, говорю я, болѣе способности удовлетворять школьнымъ требованіямъ, условіямъ, привычкамъ, бабушкинымъ преданіямъ, нежели собственной творческой силы, тотъ, если художникъ, разбей свою палитру и кисть, рѣзецъ или перо свое брось за окошко; знаю, что всякое ремесло имѣетъ свои хитрости, но чѣмъ ихъ менѣе, тѣмъ спорѣе дѣло, и не лучше ли вовсе безъ хитростей? nugae difficiles. Я, какъ живу, такъ и пишу — свободно и свободно".

Живя среди столичной суеты, осаждаемый посѣтителями, Грибоѣдовъ часто искалъ уединенія. Несомнѣнно, это время было для него временемъ новыхъ итоговъ и новыхъ плановъ. "Горе отъ ума" оказалось однимъ изъ тѣхъ счастливыхъ произведеній, которыя являются во-время и неотразимо овладѣваютъ вниманіемъ всѣхъ. Не только рядовые читатели, но и лучшіе представители таланта и мысли восторженно привѣтствовали комедію Грибоѣдова. Въ эти дни и мѣсяцы Грибоѣдовъ могь испытывать высочайшее наслажденіе, которое только доступно художнику: преклоненіе передъ его творческой индивидуальностью и подчиненіе его обаянію. Легко можно было бы при этомъ впасть въ иллюзіи и преувеличенія. Но Грибоѣдовъ удержался на уровнѣ, достойномъ его генія. Несомнѣнно, въ тѣ шумные дни онъ много размышлялъ и о своемъ значеніи въ судьбахъ русской литературы, и вообще о значеніи и задачахъ художника среди людской толпы. Поразительны сила, съ которою поэтъ противостоялъ соблазнамъ популярности, и строгость самооцѣнки. Сообщая Бѣгичеву о своихъ хлопотахъ по проведенію "Горя отъ ума" на сцену, Александръ Сергѣевичъ добавляетъ: "Ты, безцѣнный другъ мой, насквозь знаешь своего Александра; LVI

подивись гвоздю, который онъ вбилъ себѣ въ голову, мелочной задачѣ, вовсе несообразной съ ненасытностью души, съ пламенной страстью къ новымъ вымысламъ, къ новымъ познаніямъ, къ перемѣнѣ мѣста и занятій, къ людямъ и дѣламъ необыкновеннымъ. И смѣю ли здѣсь думать и говорить объ этомъ? Могу ли прилежать къ чему нибудь высшему? Какъ притомъ, съ какой стати сказать людямъ, что грошовыя ихъ одобренія, ничтожная славишка въ ихъ кругу не могутъ меня утѣшить? Ахъ! прилична ли спѣсь тому, кто хлопочетъ изъ дурацкихъ рукоплесканій!!" Поэтъ нашелъ, однако, способъ объясниться съ читателями. На шумные восторги, споры, похвалы и порицанія, возникшіе вокругъ "Горя отъ ума", онъ отозвался переводомъ "Пролога на театрѣ" изъ "Фауста" Гёте. Выборъ былъ весьма знаменателенъ. Закончивъ свое величайшее произведеніе, плодъ многолѣтнихъ трудовъ и творческаго напряженія, вложивъ въ него "всѣ лучшія мечты, всѣ смѣлыя стремленья" своего генія и теперь представивъ его на судъ современниковъ и потомства, великій русскій поэтъ долженъ былъ переживать чувства и мысли, родственныя тѣмъ, какія съ такою могучею силой выражены въ "Посвященіи" и "Прологѣ" гетевскаго "Фауста". Какъ и великому германскому поэту, Грибоѣдову приходилось считаться съ тѣми же требованіями и ожиданіями, какія въ "Прологѣ на театрѣ" излагаютъ директоръ и комикъ: "чтобъ большинство людей осталося довольно", "побольше дѣйствія, сплетеній и развитій", "побольше пестроты, побольше новизны", "дурачеству оставить дверцу" и т. д. Какъ гетевскому поэту, и русскому великому драматургу приходилось считаться со вкусами и уровнемъ пониманія ограниченной толпы, о которой директоръ говоритъ поэту (въ передачѣ Грибоѣдова):

О гордые искатели молвы!
Опомнитесь!— кому творите вы?
Влечется къ намъ иной, чтобъ скуку поразсѣять,
И скука вмѣстѣ съ нимъ ввалилась — дремлетъ онъ;
Другой явился отягчонъ
Парами пѣнистыхъ бокаловъ;
Иной небрежный ловить стихъ,—
Сотрудникъ глупыхъ онъ журналовъ;
На святочныя игры ихъ
Чистѣйшее желанье окрыляетъ,
Невѣжество имъ зрѣнье затемняетъ,
И на устахъ бездушія печать;
Красавицы подъ бременемъ уборовъ
Тишкомъ желаютъ расточать

LVII

Обманъ улыбки, нѣгу взоровъ.
Что возмечтали вы на вашей высотѣ?
Смотрите имъ въ лицо!— вотъ тѣ
Окременѣвшія толпы живымъ утесомъ;
Здѣсь озираются во мракѣ подлецы,
Чтобъ слово подстеречь и погубить доносомъ;
Тамъ мыслятъ дань обрѣсть картежные ловцы;
Тотъ буйно ночь провесть въ объятіяхъ безчестныхъ;
И для кого хотите вы, слѣпцы,
Вымучивать внушенье Музъ прелестныхъ?

И такъ же, какъ гётевскій поэтъ, авторъ "Горя отъ ума" зналъ радости и муки творчества, когда вдохновеніе "восторгъ рождаетъ вновь и вновь", когда поэтъ въ творческомъ дѣйствіи объединяетъ "всѣ созданья жизни" въ ихъ нестройномъ, хаотическомъ перебоѣ и потомъ является "виновникомъ ихъ спокойнаго и пышнаго теченья",

стройно размѣряетъ ихъ движенья
И бури, вопли, крикъ страстей
Мѣняетъ вдругъ на дивные аккорды,

сливая "въ гимнъ единый красу небесъ съ землею",— и вмѣстѣ съ тѣмъ мучась сознаніемъ, что поэтическіе образы, рожденные фантазіей, съ трудомъ и неполно воплощаются въ формахъ "скуднаго и бѣднаго нашего языка". Что переводъ "Пролога" не былъ случайнымъ капризомъ писателя, а наоборотъ, являлся "авторскою исповѣдью", показываетъ то обстоятельство, что Грибоѣдовъ не столько перевелъ, сколько передѣлалъ этотъ "отрывокъ изъ Гёте". Онъ выбросилъ реплики комика, поэта, слова комика и директора и допустилъ нѣсколько вставокъ отъ себя. Свой переводъ онъ оборвалъ на гордомъ монологѣ поэта, отвергающаго обидное предложеніе "отдать святѣйшее стяжанье, свободу, въ жертву прихотей" директора, театральной толпы и читателей.

Слѣдуетъ замѣтить, что крайній скептицизмъ, съ какимъ Грибоѣдовъ отнесся къ своей литературной славѣ, проявлялся въ этотъ періодъ его жизни часто и многообразно. Александръ Сергѣевичъ судилъ теперь жизнь и людей строго, предъявляя къ нимъ сильно повышенныя требованія. Пріѣхавъ въ Петербургъ и побывавъ въ правящихъ кругахъ, Грибоѣдовъ пишетъ Бѣгичеву: "Павловъ, Мадатовъ и еще одно лицо всѣхъ ихъ поважнѣе гораздо чиномъ (съ Трубецкимъ получишь отгадку) — уморительные люди; я столько наглядѣлся смѣшного, и столько низостей!"... Не менѣе сурово оцѣниваетъ онъ и литературный кругъ: "Вчера я обѣдалъ со всею LVIII

сволочью здѣшнихъ литераторовъ. Не могу пожаловаться, отовсюду колѣнопреклоненія и ѳиміамъ, но вмѣстѣ съ этимъ сытость отъ ихъ дурачествъ, ихъ сплетенъ, ихъ мишурныхъ талантовъ и мелкихъ душишекъ. Не отчаивайся, другъ почтенный, я еще не совсѣмъ погрязъ въ этомъ трясинномъ государствѣ. Скоро отправлюсь и надолго". Иногда Александръ Сергѣевичъ испытывалъ внезапные приступы отчаянія — не только въ окружающихъ, но и въ самомъ себѣ. Однажды онъ пишетъ все тому же Степану Никитичу: "Братъ! Ты меня зовешь въ деревню. Коли не теперь, не нынѣшнимъ лѣтомъ, такъ вѣрно со временемъ у тебя поищу прибѣжища, не отъ бурь, не отъ угрызающихъ скорбей, но рѣшительно отъ пустоты душевной. Какой міръ! Кѣмъ населенъ! И какая дурацкая его исторія!"

Въ такія минуты Петербургъ терялъ для поэта всякую привлекательность, и онъ думалъ о путешествіи, какъ о средствѣ развлечься. Ѣхать за-границу было уже нельзя: Александръ Сергѣевичъ слишкомъ долго пробылъ въ столицахъ, и отпускъ уже кончался. Тогда возникъ планъ возвратиться на Кавказъ черезъ Кіевъ и Крымъ.

VII. Путешествіе черезъ Кіевъ и Крымъ
на Кавказъ.

Въ концѣ мая Грибоѣдовъ былъ уже въ Кіевѣ. Здѣсь онъ пробылъ довольно долго, недѣли двѣ, и если бы хотѣлъ, легко могъ бы сблизиться съ мѣстнымъ обществомъ. Но Александръ Сергѣевичъ избѣгалъ людей и предпочиталъ оставаться наединѣ съ природой и историческими воспоминаніями, которыми для него былъ полонъ древній городъ. Князю В. Ѳ. Одоевскому онъ писалъ изъ Кіева: "я въ древнемъ Кіевѣ; надышался здѣшнимъ воздухомъ и скоро ѣду далѣе. Здѣсь я пожилъ съ умершими: Владимиры и Изяславы совершенно овладѣли моимъ воображеніемъ; за ними едва вскользь замѣтилъ я настоящее поколѣніе; какъ они мыслятъ и что творятъ — русскіе чиновники и польскіе помѣщики — Богъ ихъ вѣдаетъ. Природа великолѣпная; съ нагорнаго берега Днѣпра на каждомъ шагу виды измѣняются; прибавь къ этому святость развалинъ, мракъ пещеръ. Какъ трепетно вступаешь въ темноту Лавры или Софійскаго собора, и какъ душѣ просторно, когда потомъ выходишь на бѣлый свѣтъ: зелень, тополи и виноградники, чего нѣтъ у насъ! Хорошо, однако, что побылъ здѣсь въ началѣ іюня; говорятъ, что зимою немногимъ LIX

лучше сѣверной Россіи. Посѣтителей у меня перебывало много, однако скромныхъ, мало мѣшали". Среди этихъ посѣтителей были замѣчательные люди. Въ Кіевѣ съ Грибоѣдовымъ встрѣчались постоянно и дружески Сергѣй и Артамонъ Муравьевы, Бестужевъ-Рюминъ, кн. Трубецкой,— все выдающіеся декабристы. Въ ихъ кружкѣ возникла даже мысль принять Грибоѣдова въ тайное общество, но была оставлена, такъ какъ поэть въ это время былъ очень далекъ отъ политическихъ интересовъ. Грустное настроеніе не покидало Грибоѣдова, и онъ, словно убѣгая отъ самого себя, пробовалъ развлечься въ постоянныхъ передвиженіяхъ.

Послѣ Кіева Александръ Сергѣевичъ направился въ Крымъ. Въ теченіе трехъ мѣсяцевъ онъ исколесилъ полуостровъ вдоль и поперекъ, пѣшкомъ, верхомъ, въ лодкѣ по рѣчкамъ и заливамъ. Онъ посѣтилъ всѣ выдающіеся пункты: Ѳеодосію, Симферополь, Севастополь, Ялту, Алупку, Симеизъ, Бахчисарай и т. д. Нѣсколько разъ поднимался на Чатыръ-Дагъ и другія высоты, ночевалъ въ овчарняхъ съ чабанами, босой забирался въ трудно-доступныя пещеры; жадно любовался и красотою горъ, сравнивая ихъ съ Кавказскими, и моремъ, котораго прежде не видалъ, и богатой природой долинъ. Свои крымскія впечатлѣнія онъ тщательно заносилъ въ "Путевыя записки", раскрывающія передъ нами его тогдашнія душевныя переживанія; ихъ лучше прочесть полностью, чѣмъ въ пересказѣ. Отмѣтимъ только, что изъ этихъ записокъ вырисовывается образъ не рядового туриста съ банальными восторгами передъ красотами природы, а рѣдкаго, оригинальнаго путешественника, одинаково способнаго сливаться съ жизнью природы и возсоздавать въ воображеніи историческое прошлое обозрѣваемыхъ мѣстъ. Вотъ онъ на самой вершинѣ Чатыръ-Дага; сильный туманъ, онъ "мокрехонекъ", "сыворотка, холодъ, грѣюсь, ложусь на попону, сѣдло въ головахъ". Но ночью онъ встаетъ: "луна плаваетъ надъ моремъ между двухъ мысовъ. Звѣзда изъ-за чернаго облака. Другая скатилась надо мною. Какой геній подхватилъ ее?" Много разъ еще бродилъ онъ ночью по крымскимъ уголкамъ, часто въ одиночествѣ. Однажды въ дневникѣ о такой прогулкѣ отмѣчаетъ: "одинъ и счастливъ". Въ Крыму, какъ и въ Кіевѣ, поэтъ былъ всюду желаннымъ гостемъ; слава "Горя отъ ума" уже распространилась тамъ, встрѣчались горячіе поклонники, декламировавшіе наизусть тирады изъ комедіи. Въ Крыму Грибоѣдовъ встрѣтился съ Н. В. Сушковымъ, москвичемъ и сотоварищемъ по Благородному Пансіону, и "часто услаждалъ его LX

раздумною игрою на фортепіано", въ Симферополѣ видѣлся съ декабристомъ М. Ѳ. Орловымъ, тоже старымъ знакомымъ, и съ другимъ декабристомъ, Оржицкимъ. Но новыхъ знакомствъ избѣгалъ. Извѣстный путешественникъ и литераторъ А. Н. Муравьевъ, живя въ Симферополѣ въ одной гостиницѣ, въ смежныхъ комнатахъ, съ Грибоѣдовымъ, никакъ не могъ завязать съ нимъ знакомства, и только совершенная случайность ихъ сблизила: ночью, во снѣ, Муравьевъ громко вскрикнулъ, и Грибоѣдовъ бросился къ нему въ комнату. Самъ поэтъ не безъ юмора описываетъ Бѣгичеву свою жизнь въ Симферополѣ: "Еще игра судьбы нестерпимая: весь вѣкъ желаю гдѣ-нибудь найти уголокъ для уединенія, и нѣтъ его для меня нигдѣ. Пріѣзжаю сюда, никого не вижу, не знаю и знать не хочу. Это продолжилось не далѣе сутокъ, потому ли что фортопіанная репутація моей сестры извѣстна, или чутьемъ открыли, что я умѣю играть вальсы и кадрили, ворвались ко мнѣ, осыпали привѣтствіями, и маленькій городокъ сдѣлался мнѣ тошнѣе Петербурга. Мало этого. Наѣхали путешественники, которые меня знаютъ по журналамъ, сочинитель Фамусова и Скалозуба, слѣдовательно, веселый человѣкъ. Тьфу, злодѣйство! да мнѣ невесело, скучно, отвратительно, несносно!... И то неправда, иногда слишкомъ ласкали мое самолюбіе, знаютъ наизусть мои рифмы, ожидаютъ отъ меня, чего я можетъ быть не въ силахъ исполнить; такимъ образомъ я нажилъ кучу новыхъ пріятелей, а время потерялъ, и вообще утратилъ силу характера, которую начиналъ пріобрѣтать на перекладныхъ. Вѣрь мнѣ, чудесно всю жизнь свою прокататься на 4-хъ колесахъ; кровь волнуется, высокія мысли бродятъ и мчатъ далеко за обыкновенные предѣлы пошлыхъ опытовъ; воображенье свѣжо, какой-то бурный огонь въ душѣ пылаетъ и не гаснетъ... Но остановки, отдыхи двухнедѣльные, двухмѣсячные для меня пагубны, задремлю, либо завьюсь чужимъ вихремъ, живу не въ себѣ, а въ тѣхъ людяхъ, которые поминутно со мною, часто же они дураки набитые". Гораздо болѣе, чѣмъ мѣстные жители, интересовали Грибоѣдова крымскія древности. Въ этомъ отношеніи его крымскіе письма и дневники заключаютъ драгоцѣнныя данныя, рисующія обширныя археологическія познанія Грибоѣдова, его любовь къ прошлому и умѣнье возсоздавать его въ домыслахъ фантазіи. Въ Крымъ онъ явился съ хорошимъ знаніемъ исторической и географической литературы о полуостровѣ; онъ постоянно припоминалъ, что говоритъ о Крымѣ Палласъ (ученый путешественникъ XVIII вѣка), Муравьевъ, авторъ "Путешествія по Тавридѣ", цитуетъ Нестора- LXI

лѣтописца, изучаетъ и измѣряетъ развалины древнихъ построекъ, строитъ догадки археологическія и этнографическія; посѣтивъ старинное Еврейское кладбище, сожалѣетъ, что не можетъ разобрать надгробныхъ надписей, и т. д. Какъ любовно вникалъ поэтъ въ крымскія древности и какія размышленія будили онѣ въ немъ, покажетъ отрывокъ его письма къ Бѣгичеву изъ Ѳеодосіи (12 сентября). Только что пріѣхавъ сюда, Грибоѣдовъ уже спѣшилъ осмотрѣть Сольдайскія руины: "Я былъ одинъ. Александра [слугу] отправилъ по колясочной дорогѣ въ Кафу. Кто хочетъ посѣщать прахъ и камни славныхъ усопшихъ, не долженъ брать живыхъ съ собою. Это мною нѣсколько разъ испытано. Поспѣшная и громкая походка, равнодушныя лица, и пуще всего глупые, ежедневные толки спутниковъ часто не давали мнѣ забытья, и сближенія моей жизни, послѣдняго пришельца, съ судьбою давно отшедшихъ для меня было потеряно. Не такъ въ Сольдаѣ. Мирно и почтительно взошелъ я на пустырь, обнесенный стѣнами и обломками башенъ, цѣплялся по утесу, нависшему круто въ море, и бережно взобрался до самой вершины, и тамъ башня и сводъ уцѣлѣли. Съ Чатырдага видъ пространнѣе, но нѣтъ признака, чтобы тамъ люди живали, усѣлъ городъ, чтобы стекались въ него купцы и странники изо всѣхъ частей свѣта чтобы наконецъ онъ взятъ былъ на щитъ разсвирѣпѣвшимъ непріятелемъ, и груды камней однѣ-бы свидѣтельствовали о прежней величавой его жизни. Здѣсь это все есть. И не приморскими видами я любовался; перебиралъ мысленно многое, что слыхалъ и видѣлъ". На другой день: "Ныньче обѣгалъ весь городъ, чудная смѣсь вѣковыхъ стѣнъ прежней Кафы, и нашихъ однодневныхъ мазанокъ. Отчего однако воскресло имя Ѳеодосіи, едва извѣстное изъ описаній древнихъ географовъ и поглотило наименованіе Кафы, которая громка во столькихъ лѣтописяхъ Европейскихъ и восточныхъ. На этомъ пепелищѣ господствовали нѣкогда готическіе нравы Генуэзцевъ; ихъ смѣнили пастырскіе обычаи Мунгаловъ съ примѣсью Турецкаго великолѣпія; за ними явились мы, всеобщіе наслѣдники, и съ нами духъ разрушенія; ни одного зданія не уцѣлѣло, ни одного участка древняго города не взрытаго, не перекопаннаго.— Что жъ? Сами указываемъ будущимъ народамъ, которые послѣ насъ придутъ, когда исчезнетъ русское племя, какъ имъ поступать съ бренными остатками нашего бытія".

Но, не смотря на такое углубленное изученіе Крыма, на яркія впечатлѣнія южной природы, приступы тоски повторялись. Въ томъ LXII

же письмѣ къ другу Александръ Сергѣевичъ продолжаетъ: "А мнѣ между тѣмъ такъ скучно! такъ грустно! думалъ помочь себѣ, взялся за перо, но пишется нехотя, вотъ и кончилъ, а все не легче. Прощай, милый мой. Скажи мнѣ что нибудь въ отраду,— я съ нѣкоторыхъ поръ мраченъ до крайности.— Пора умереть! Не знаю, отчего это такъ долго тянется. Тоска неизвѣстная! воля твоя, если это долго меня промучитъ, я никакъ не намѣренъ вооружиться терпѣніемъ; пускай оно остается добродѣтелью тяглаго скота. Представь себѣ, что со мною повторилась та ипохондрія, которая выгнала меня изъ Грузіи, но теперь въ такой усиленной степени, какъ еще никогда не бывало. Одоевскому я не пишу объ этомъ: онъ меня страстно любитъ, и пуіце моего будетъ несчастливъ, коли узнаетъ. Ты, мой безцѣнный Степанъ, любишь меня тоже, какъ только братъ можетъ любить брата, но ты меня старѣе, опытнѣе и умнѣе; сдѣлай одолженіе, подай совѣтъ, чѣмъ мнѣ избавить себя отъ сумасшествія или пистолета, а я чувствую, что то или другое у меня впереди".

Это было послѣднее изъ крымскихъ писемъ поэта. Въ концѣ сентября, черезъ Керчь и Тамань, Грибоѣдовъ проѣхалъ на Кавказъ. Въ началѣ октября мы уже застаемъ его въ отрядѣ начальника штаба Кавказскаго корпуса, генерала А. А. Вельяминова, въ крѣпости Константиногорской (около современнаго Пятагорска). Незадолго передъ тѣмъ партія кабардинскихъ и черкасскихъ всадниковъ разграбила станицу Солдатскую и увела въ плѣнъ много жителей; хищники скрылись въ ущельяхъ рѣки Чегема. Вельяминовъ выступилъ изъ Константиногорска, чтобы преслѣдовать ихъ; съ нимъ отправился и Грибоѣдовъ. Въ укрѣпленіи Каменный Мостъ на рѣкѣ Малкѣ поэтъ написалъ стихотвореніе "Хищники на Чегемѣ", для котораго мотивомъ послужило нападеніе горцевъ на станицу. Въ половйнѣ октября Грибоѣдовъ покинулъ Каменный Мостъ и вмѣстѣ съ отрядомъ Вельяминова проѣхалъ по Новой линіи укрѣпленій въ крѣпость Нальчикъ. Здѣсь онъ былъ свидѣтелемъ драмы,— одной изъ многихъ, разыгрывавшихся тогда при покореніи горцевъ. Знатный горскій князь Джамбулатъ, "храбрѣйшій изъ всѣхъ молодыхъ князей, первый стрѣлокъ и наѣздникъ и на все готовый, лишь бы кабардинскія дѣвушки воспѣвали его подвиги по ауламъ", участвовалъ въ послѣднемъ вторженіи закубанцевъ въ русскіе предѣлы. Его, отца его (предсѣдателя народнаго кабардинскаго суда) и другихъ князей пригласили для переговоровъ въ Нальчикъ и здѣсь хотѣли арестовать Джамбулата. Онъ отказался повиноваться, засѣлъ съ товарищемъ и родственникомъ LXIII

Канаматомъ въ комнатѣ суда, отстрѣливался оттуда, но при попыткѣ бѣжать былъ убитъ на глазахъ отца и Грибоѣдова. Эта кровавая сцена, прекрасно описанная поэтомъ въ письмѣ къ Кюхельбекеру, долго у него не выходила изъ головы: "мнѣ было жаль не тѣхъ, которые такъ славно пали [Канамагь тоже былъ убитъ], но старца отца".

27 октября отрядъ Вельяминова прибылъ въ станицу Екатериноградскую, и здѣсь Грибоѣдовъ оставался долго, около двухъ мѣсяцевъ. Въ станицѣ Александръ Сергѣевичъ встрѣтился и поселился вмѣстѣ съ Мазаровичемъ, своимъ прежнимъ начальникомъ; они оба поджидали Ермолова, въ вѣдѣніи котораго находились. На вечерахъ у начальника отряда поэтъ читалъ "Горе отъ ума". Въ скитаніяхъ по разнымъ укрѣпленіямъ Новой линіи Грибоѣдовъ сблизился съ Вельяминовымъ и былъ "этому случаю благодаренъ за прекраснѣйшее открытіе достойнаго человѣка". Въ концѣ ноября въ станицу Екатериноградскую прибылъ самъ Ермоловъ — для свиданія съ Вельяминовымъ и Мазаровичемъ, и кромѣ нихъ, неожиданно, нашелъ здѣсь и своего секретаря по дипломатической части. Грибоѣдовъ вновь испыталъ обаяніе Алексѣя Петровича, о чемъ и писалъ горячо Кюхельбекеру. Къ Ермолову онъ "присталъ въ родѣ тѣни;" мѣсяца, проведеннаго съ нимъ въ станицѣ, казалось мало; и когда Ермоловъ въ концѣ декабря собирался двинуться въ новый походъ, въ Чечню, Грибоѣдовъ просился туда же. Ермоловъ согласился неохотно, такъ какъ Грибоѣдову давно слѣдовало ѣхать въ Тифлисъ.

Къ рождественскимъ праздникамъ отрядъ передвинулся въ станицу Червленую, на Терекѣ; въ концѣ января онъ прибылъ въ крѣпость Грозную. И здѣсь Грибоѣдовъ былъ арестованъ.

VIII. Подъ следствіемъ.

Пока Грибоѣдовъ кочевалъ по Кавказу съ Вельяминовымъ и Ермоловымъ, въ Петербургѣ происходили событія чрезвычайной важности. 19 ноября въ Таганрогѣ скончался императоръ Александръ Павловичъ. Наступившее междуцарствіе разрѣшилось возстаніемъ на Сенатской площади 14 декабря. На престолъ вступилъ императоръ Николай I. Немедленно была назначена слѣдственная комиссія по дѣлу декабристовъ; начались аресты и допросы.

Извѣстіе о кончинѣ Александра I привезъ къ Ермолову въ Екатериноградъ фельдъегерь Экунинъ, около 25 ноября. Потомъ LXIV

полученъ былъ указъ о присягѣ императору Константину Павловичу, и въ тотъ же день всѣ въ станицѣ были приведены къ присягѣ. Отзвуки общественнаго движенія въ Петербургѣ, хотя и съ запозданіемъ, доходили до Грибоѣдова. 22 ноября онъ получилъ письмо отъ А. А. Бестужева (къ сожалѣнію, не дошедшее до насъ); здѣсь навѣрно сообщались политическія новости. 18 декабря пришла почта отъ А. А. Жандра (отъ 19 октября). Жандръ писалъ (письмо опять не сохранилось) о тревогахъ общественной жизни, и Грибоѣдовъ въ отвѣтномъ письмѣ восклицаетъ: "Какое у васъ движеніе въ Петербургѣ!!— А здѣсь... Подождемъ." Затѣмъ, прося сообщать о литературныхъ и закулисныхъ новостяхъ, прерываетъ себя: "Правда, я было позабылъ, что не тѣ времена.

Отъ ужаса вся стынетъ кровь,
Лишь плачетъ тихая любовь".

Быть можетъ, вѣсти изъ столицы шли къ Грибоѣдову и отъ другихъ петербургскихъ друзей. Денисъ В. Давыдовъ сохранилъ воспоминаніе, что въ половинѣ декабря, въ Екатеринодарѣ, Александръ Сергѣевичъ сообщалъ шелководу А. Ф. Реброву: "въ настоящую минуту идетъ въ Петербургѣ страшная поножовщина". 24 декабря въ станицу Червленую прибылъ фельдъегерь Дамишъ съ извѣстіемъ объ отреченіи вел. кн. Константина и о вступленіи на престолъ Николая Павловича. За обѣдомъ у Ермолова Дамишъ разсказывалъ о событіяхъ 14 декабря. Участникъ бесѣды, Н. В. Шимановскій, передаетъ при этомъ любопытную подробность: "въ это время Грибоѣдовъ, то сжимая кулаки, то разводя руками, сказалъ съ улыбкою: Вотъ теперь въ Петербургѣ идетъ кутерьма! Чѣмъ-то кончится!"

Поэтъ не зналъ, что въ этотъ самый день о немъ уже шла рѣчь въ слѣдственной комиссіи. Впервые его имя было названо въ "комитетѣ для слѣдственныхъ изысканій о злоумышленныхъ обществахъ" наканунѣ, 23 декабря; въ этотъ день кн. Трубецкой показалъ: "я знаю со словъ Рылѣева, что онъ принялъ Грибоѣдова, который состоитъ при генералѣ Ермоловѣ." Правда, на другой день самъ Рылѣевъ опровергалъ показанія Трубецкого, но въ засѣданіи Комитета 26 декабря было постановлено взять подъ арестъ, въ числѣ многихъ другихъ, и Грибоѣдова. 2-го января военный министръ послалъ Ермолову отношеніе объ арестѣ, и пока фельдъегерь Уклонскій скакалъ съ этой бумагой на Кавказъ, имя Грибоѣдова, какъ LXV

члена тайнаго общества, было названо, 21 января 1826, въ спискѣ кн. Е. П. Оболенскаго. 22 января Уклонскій пріѣхалъ въ Грозную, и Ермоловъ долженъ былъ распорядиться объ обыскѣ и арестѣ своего любимца. Говорятъ, что, прочтя отношеніе министра, Ермоловъ предупредилъ Грибоѣдова, и тоть могъ уничтожить нѣкоторыя изъ своихъ бумагъ. Впрочемъ, едва-ли среди нихъ было что-нибудь компрометирующее: слухи объ арестахъ въ Петербургѣ и въ южной арміи доходили на Кавказъ, и Александръ Сергѣевичъ могъ уже заранѣе "почиститься." Обыскъ у Грибоѣдова былъ произведенъ въ тотъ же день, въ присутствіи Уклонскаго, полковникомъ Мищенко и адъютантомъ Ермолова Талызинымъ. Всѣ найденныя бумаги были зашиты въ холстъ и опечатаны. При этомъ оказалось, что часть вещей Грибоѣдова хранится въ двухъ чемоданахъ во Владикавказѣ, у майора Огарева. Ермоловъ распорядился доставить ихъ въ Екатериноградъ и тамъ вскрыть въ присутствіи фельдъегеря. 23 января Уклонскій и Грибоѣдовъ выѣхали изъ Грозной въ Екатериноградъ. Фельдъегерь везъ съ собою секретное отношеніе Ермолова къ барону Дибичу, гдѣ Алексѣй Петровичъ съ похвалой отзывался о службѣ и поведеніи Грибоѣдова, удостовѣряя, что онъ "какъ въ нравственности своей, такъ и въ правилахъ не былъ замѣченъ развратнымъ и имѣетъ многія хорошія весьма качества". Сохранился простодушный разсказъ одного кавказскаго офицера, Э. В. Бриммера, объ этомъ печальномъ выѣздѣ. "Мы шли съ Дейтрихомъ изъ крѣпости въ лагерь рано утромъ; слышимъ, за нами ѣдутъ; оглядываемся — на тройкѣ Грибоѣдовъ и рыжій.

— Прощайте, Александръ Сергѣевичъ!

— До свиданія, господа!

— Кто это? спрашиваетъ громко рыжій,— и помчались далѣе съ сильнымъ конвоемъ казаковъ. И точно, скоро возвратился Грибоѣдовъ чистъ, какъ голубь, и болѣе не было подозрѣній на Кавказскій корпусъ".

30-го января въ Екатеринодаръ привезли чемоданы Грибоѣдова; ихъ осмотрѣли въ присутствіи шести должностныхъ лицъ, бумаги изъ нихъ были взяты Уклонскимъ, и въ тотъ же день опять возобновилась бѣшеная фельдъегерская скачка.

7-го или 8-го февраля, въ 4 часа пополудни, Грибоѣдовъ со своимъ спутникомъ прибыли въ Москву и остановились у Дмитрія Никитича Бѣгичева. Степанъ Никитичъ былъ вызвавъ къ брату запиской и при первомъ взглядѣ на фельдъегеря понялъ, въ чемъ дѣло. LXVI

Отобѣдали вчетверомъ. Затѣмъ простоватый Уклонскій отправился къ роднымъ, оставивъ пріятелей бесѣдовать до поздняго вечера. Б.И. Іонъ былъ въ это время въ Москвѣ, но не увидѣлся со своимъ воспитанникомъ. Грибоѣдовъ оставилъ ему записку съ просьбой предупредить мать и сестру, чтобы онѣ не пугались этого дѣла, потому что онъ самъ его не боится. Лично же къ матери Александръ Сергѣевичъ не заѣхалъ, боясь напугать ее и, быть можетъ, выслушивать ея упреки. С. Н. Бѣгичевъ потомъ разсказывалъ: "На третій день отправился я къ Настасьѣ Ѳедоровнѣ, и та съ обыкновенною своею заносчивостью, съ первыхъ же словъ, начала ругать сына на чемъ свѣтъ стоитъ: и карбонарій-то онъ, и вольнодумецъ и проч., и проч."

Ночью невольные спутники поскакали дальше. 11 февраля они добрались до Петербурга, и Грибоѣдовъ былъ посаженъ, вмѣстѣ съ многими другими привлеченными къ дѣлу, на гауптвахту Главнаго Штаба. Здѣсь Александръ Сергѣевичъ просидѣлъ около четырехъ мѣсяцевъ. Въ то время какъ подслѣдственные, сидѣвшіе въ Петропавловской крѣпости, переживали ужасы строгаго одиночнаго заключенія, арестованные въ Главномъ Штабѣ (здѣсь находились лица менѣе скомпрометированныя) пользовались льготами, которыя могли бы показаться намъ невѣроятными, если бы не достовѣрныя свидѣтельства. Въ Главномъ Штабѣ сидѣли: Д. И. Завалишинъ, графъ Мошинскій, полковникъ Сенявинъ, братья Раевскіе, князь Баратаевъ, полковникъ Любимовъ, князь Шаховской, Добринскій и еще кое-кто. Помѣщались они всѣ вмѣстѣ, въ длинномъ пріемномъ залѣ; впрочемъ, когда здѣсь стало тѣсно, прибавили еще двѣ-три комнаты. Надзоръ, какъ увидимъ, чрезвычайно слабый, былъ порученъ офицеру Жуковскому. Комната съ арестованными имѣла, должно быть, весьма оригинальный видъ. Живое впечатлѣніе отъ нея сохранилось въ воспоминаніяхъ И. П. Липранди; онъ былъ привезенъ въ Штабъ вскорѣ за Грибоѣдовымъ. "Невозможно описать впечатлѣнія той неожиданности, которою я былъ пораженъ: открывается дверь, въ передней два молодые солдата учебнаго карабинернаго полка, безъ боевой аммуниціи; изъ прихожей стеклянная дверь, чрезъ нее я вижу нѣсколько человѣкъ около стола за самоваромъ; все это во второмъ часу пополуночи меня поражало. "Вотъ, господа, еще вамъ товарищъ!" сказалъ Жуковскій; всѣ глаза обратились на меня. Здѣсь сидѣли за чайнымъ столомъ: бригадный генералъ 13-й дивизіи, Кольмъ; извѣстный Грибоѣдовъ; адъютантъ Ермолова, Воейковъ (оба привезенные съ Кавказа), отставной подпоручикъ Генеральнаго Штаба А. А. Тучковъ LXVII

(старшій братъ бывшаго въ Москвѣ генералъ-губернатора) и предводитель дворянства Екатеринославской губерніи Алексѣевъ, человѣкъ около шестидесяти лѣтъ и, какъ оказалось, привезенный по ошибкѣ вмѣсто своего сына, гусара. Изъ всѣхъ ихъ я зналъ только Кольма. Поздній чай произошелъ отъ того, что Воейковъ и Грибоѣдовъ были на допросѣ въ комиссіи, находящейся въ крѣпости. Черезъ часъ мы всѣ были какъ старые знакомые. Предметъ разговора понимается: вопросамъ, разспросамъ и взаимно сообщавшимся свѣдѣніямъ не было конца. Содержались мы на свой счетъ, обѣдъ брали изъ рестораціи; позволено было выходить вечеромъ съ унтеръофицеромъ для прогулки. Немногіе, однако же, желали пользоваться симъ; книгъ, набранныхъ Грибоѣдовымъ отъ Булгарина, было много...

Изъ бывшихъ со мною я освобожденъ былъ первый, за мной Алексѣевъ. Видѣвши, что нѣкоторые получали дозволеніе посѣщать прежнихъ соузниковъ моихъ, я испросилъ, чрезъ Яковлева, позволеніе дѣлать то же и, получивъ оное, почти ежедневно бывалъ у нихъ. Общество такихъ людей, и особенно въ тогдашнія минуты, было для меня большимъ наслажденіемъ отъ службы. Вообще частности этого замѣчательнаго періода не безъинтересны, но здѣсь вовсе неумѣстны". Интересныя частности, о которыхъ осторожный Липранди уклонялся разсказывать даже въ семидесятыхъ годахъ, заключались, между прочимъ, въ томъ, что надсмотрщикъ Жуковскій допускалъ всякія послабленія для арестованныхъ. Говорятъ, что къ этому его склоняли денежные подарки заключенныхъ. Къ разсказу Липранди Д. И. Завалишинъ добавляетъ: "Благо никто его не ревизовалъ, да никто изъ комитета къ намъ и не входилъ, потому что всѣ бумаги къ намъ изъ комитета и отъ насъ туда шли чрезъ Жуковскаго, а если кого требовали въ комитетъ, то объ этомъ извѣщали его же наканунѣ, то и дошло до того, что даже часовые превратились въ нашу прислугу. Мы обыкновенно запирались изнутри на ключъ, а часовой ставилъ ружье въ уголъ, снималъ киверъ, суму и мундиръ, надѣвалъ шинель и фуражку и отправлялся за покупками, за обѣдомъ, за книгами и пр. Наконецъ Жуковскій этимъ не ограничился. Смѣлость его росла не по днямъ, а по часамъ. Не видя никакихъ дурныхъ для себя послѣдствій оть установившагося порядка, онъ пошелъ далѣе, но не для нашего уже облегченія, а чисто для своего удовольствія. Узнавши, что Грибоѣдовъ хорошо играетъ на фортепіано, Жуковскій, какъ любитель музыки, сталъ водить его и меня въ кондитерскую Лоредо, находившуюся на углу Адмиралтейской LXVIII

площади и Невскаго проспекта. Водилъ онъ впрочемъ не въ самую кондитерскую, а въ небольшую комнатку, примыкавшую къ ней и вѣроятно принадлежавшую къ помѣщенію самого хозяина, съ которымъ Жуковскій былъ, повидимому, хорошимъ пріятелемъ, потому что, заказывая угощеніе (разумѣется на нашъ счетъ), онъ не пускалъ къ намъ никого изъ прислуги кондитерской, а что было заказано, приносилъ или самъ, или хозяинъ. Въ этой комнаткѣ стояло фортепіано; мы приходили обыкновенно часовъ въ 7 вечера и проводили тамъ часа полтора; Грибоѣдовъ игралъ, Жуковскій слушалъ его, а я читалъ газеты".

Грибоѣдовъ бывалъ даже, по вечерамъ, у своего пріятеля А. А. Жандра и у него игралъ на фортепіано; въ Штабъ онъ возвращался поздней ночью. Все разсказанное показалось бы выдумкой, если бы не подтверждалось письмами самого Грибоѣдова. Изъ-подъ ареста онъ переписывался (разумѣется, минуя контроль Слѣдственной комиссіи) съ Булгаринымъ. Это было, при содѣйствіи Жуковскаго, очень удобно: Булгаринъ ежедневно бывалъ въ типографіи Греча, на углу Невскаго и Морской, близко отъ Главнаго Штаба; сюда и пересылалъ Александръ Сергѣевичъ свои записочки. Не прошло и недѣли со времени водворенія въ Штабъ, какъ Грибоѣдовъ уже пишетъ: "Съ дозволенія инквизиціи. Друзья мои, Гречъ или Булгаринъ, кто изъ васъ въ типографіи? Пришлите мнѣ газетъ какихъ нибудь и журналовъ, и нѣтъ-ли у васъ "Чайльдъ-Гарольда"? Меня здѣсь заперли и я погибаю отъ скуки и невинности. Чуръ! Молчать. Грибоѣдовъ. Главный Штабъ 17 февраля. Das Papier in's feuer. Ѳаддей, мой другъ, познакомься съ капитаномъ здѣшнимъ Жуковскимъ, nous sommes camarades comme cochons, можетъ быть удастся тебѣ и ко мнѣ проникнуть". Затѣмъ записки слѣдуютъ одна за другой; Грибоѣдовъ проситъ прислать стихотворенія Пушкина, Апологи И. И. Дмитріева, Путешествіе Анахарсиса Бартелеми, курсъ исторіи философіи Дежерандо, опять газетъ и журналовъ и т. д. Съ Завалишинымъ онъ началъ заниматься математикой, и къ Булгарину посылается требованіе достать Дифференціальное счисленіе Франкера. Однажды экстренно понадобилось нарядное иллюстрированное изданіе басенъ Крылова: оказывается, Жуковскій Крылова "ныньче же долженъ подарить въ именины какой-то ему любезной дамочкѣ"; "vous entendez bien que je ne peux pas lui refuser un petit présent de ce genre",— добавляетъ Грибоѣдовъ. Булгаринъ страшно трусилъ за всѣ эти авантюры (онъ и самъ тогда былъ подъ подозрѣніемъ у LXIX

полиціи), но привязанность къ Грибоѣдову превозмогла, и онъ хлопоталъ, доставалъ книги, посылалъ деньги.

Между тѣмъ, слѣдствіе шло своимъ чередомъ. Первый допросъ съ Грибоѣдова былъ снятъ генераломъ Левашовымъ 11 февраля, въ день пріѣзда. На этомъ допросѣ Грибоѣдовъ рѣшительно и въ рѣзкихъ выраженіяхъ заявилъ: "Я къ тайному обществу не принадлежалъ и не подозрѣвалъ о его существованіи. По возвращеніи моемъ изъ Персіи въ Петербургъ въ 1825 г. я познакомился посредствомъ литературы съ Бестужевымъ, Рылѣевымъ и Оболенскимъ. Жилъ вмѣстѣ съ Одоевскимъ и по Грузіи былъ связанъ съ Кюхельбекеромъ. Отъ всѣхъ сихъ лицъ ничего не слыхалъ могущаго мнѣ дать малѣйшую мысль о тайномъ обществѣ. Въ разговорахъ ихъ видѣлъ часто смѣлыя сужденія насчеть правительства, въ коихъ самъ я бралъ участіе: осуждалъ, что казалось вреднымъ, и желалъ лучшаго. Болѣе никакихъ дѣйствій моихъ не было, могущихъ на меня навлечь подозрѣніе, и почему оное на меня пало, истолковать не могу". 15 февраля, не получая никакихъ извѣстій о дальнѣйшемъ ходѣ дѣла, Грибоѣдовъ написалъ письмо на имя самого государя — въ такихъ выраженіяхъ, что баронъ Дибичъ даже не сообщилъ письма Николаю Павловичу, а надписалъ самъ резолюцію: "объявить, что такимъ тономъ не пишутъ Государю и что онъ будетъ допрошенъ". Вотъ текстъ письма: "Всемилостивѣйшій Государь! По неосновательному подозрѣнію, силою величайшей несправедливости, я былъ вырванъ отъ друзей, отъ начальника мною любимаго, изъ крѣпости Грозной на Суножѣ, чрезъ три тысячи верстъ въ самую суровую стужу притащенъ сюда на перекладныхъ, здѣсь посаженъ подъ крѣпкій караулъ, потомъ былъ позванъ къ генералу Левашеву. Онъ обошелся со мною вѣжливо, я говорилъ съ нимъ совершенно откровенно, отъ него отправленъ съ обѣщаніемъ скораго освобожденія. Между тѣмъ дни проходятъ, а я запертъ. Государь! Я не знаю за собою никакой вины. Въ проѣздъ мой изъ Кавказа сюда, я тщательно скрывалъ мое имя, чтобы слухъ о печальной моей участи не достигъ до моей матери, которая могла-бы отъ того ума лишиться. Но ежели продлится мое заточеніе, то конечно и отъ нея не укроется. Ваше Императорское Величество сами питаете благоговѣйнѣйшее чувство къ Вашей Августѣйшей родительницѣ... Благоволите даровать мнѣ свободу, которой лишиться я моимъ поведеніемъ никогда не заслуживалъ, или послать меня предъ Тайный Комитетъ лицемъ къ лицу съ моими LXX

обвинителями, чтобы я могъ обличить ихъ во лжи и клеветѣ". И затѣмъ, въ теченіе всего слѣдствія твердо стоялъ на своемъ. На подробные вопросные пункты, предложенные ему 24 февраля, Грибоѣдовъ отвѣчалъ: "Рылѣевъ и Бестужевъ никогда мнѣ о тайныхъ политическихъ замыслахъ ничего не открывали... Я повторяю, что ничего не зная о тайныхъ обществахъ, я никакого собственнаго мнѣнія объ нихъ не могъ имѣть". Въ промежуткѣ между этими двумя показаніями слѣдственная комиссія успѣла допросить, кромѣ князей Оболенскаго и Трубецкого, еще Рылѣева, А. А. Бестужева, Бестужева-Рюмина, кн. Барятинскаго, Давыдова, кн. Волконскаго, Пестеля, Сергѣя и Артамона Муравьевыхъ. Показанія всѣхъ были весьма благопріятны Грибоѣдову: оговорившіе его Оболенскій и Трубецкой ссылались на слова Рылѣева, а самъ Рылѣевъ отрицалъ фактъ принятія имъ Грибоѣдова; другіе рѣшительно поддерживали Рылѣева или отзывались полнымъ незнакомствомъ съ поэтомъ. Только фонъ-деръ-Бриггенъ нерѣшительно и въ видѣ предположенія упомянулъ имя Грибоѣдова въ спискѣ членовъ Сѣвернаго Общества.

Прочтя 25 февраля письменныя показанія Грибоѣдова, комиссія рѣшила, что онъ "не принадлежалъ къ обществу и существованія онаго не зналъ". Быть можетъ, этому содѣйствовалъ дѣлопроизводитель комиссіи, А. А. Ивановскій, любитель литературы, поклонникъ таланта Грибоѣдова и сотоварищъ его по одному литературному обществу. Но неожиданно на журналѣ комиссіи съ ходатайствомъ объ освобожденіи Грибоѣдова члены ея прочли резолюцію Государя: "Грибоѣдова содержать пока у дежурнаго генерала". Николай Павловичъ подозрѣвалъ Ермолова въ сочувствіи декабристамъ и опасался, что въ Кавказскомъ корпусѣ были тайныя организаціи, и Грибоѣдова легко могъ счесть однимъ изъ главарей кавказскихъ заговорщиковъ. Незадолго до пріѣзда Грибоѣдова съ фельдъегеремъ въ Петербургъ, Николай Павловичъ отправлялъ (5 февраля) на Кавказъ полковника Бартоломея, съ секретной инструкціей — наблюдать "о духѣ войскъ и ихъ начальниковъ". Въ этой инструкціи было сказано: "беречься Грибоѣдова и отобрать о немъ свѣдѣнія". Послѣ резолюціи Государя надзоръ за Грибоѣдовымъ былъ на время усиленъ. Это сильно взволновало Александра Сергѣевича; Булгарину онъ писалъ: "Любезный другъ. Съ нами чудныя происшествія. Караулъ приставленъ строжайшій, причина неизвѣстная. Между тѣмъ я комитетомъ оправданъ начисто, какъ стекло. Ивановскій, LXXI

благороднѣйшій человѣкъ, въ крѣпости говорилъ мнѣ самому и всякому гласно, что я немедленно буду освобожденъ. Притомъ обхожденіе со мною, какъ его, такъ и прочихъ, было совсѣмъ не то, которое имѣютъ съ подсудимыми. Казалось, все кончено. Съѣзди къ Ивановскому, онъ тебя очень любитъ и уважаетъ; онъ членъ Вольнаго Общества Любителей Словесности и много во мнѣ принималъ участія. Разскажи ему мое положеніе и навѣдайся, чего мнѣ ожидать. У меня желчь такъ скопляется, что боюсь слечь или съ курка спрыгнуть. Да не будь трусъ, напиши мнѣ, я записку твою сожгу, или передай свѣдѣнія Ж*, а тотъ перескажетъ А*, а А* найдетъ способъ мнѣ сообщить. Vale".

15 марта Грибоѣдовъ былъ снова допрошенъ, и комиссія добивалась отъ него свѣдѣній о броженіи въ Кавказскомъ корпусѣ. Но подозрѣнія были неосновательны: никакого броженія не было, и объ этомъ заявили и Грибоѣдовъ, и Якубовичъ, и другіе. Въ концѣ концовъ слѣдственная комиссія, основываясь на столь рѣшительныхъ заявленіяхъ, вновь убѣдилась въ невинности Грибоѣдова. Въ докладной запискѣ ея императору было сказано: "Коллежскій асессоръ Грибоѣдовъ не принадлежалъ къ обществу и о существованіи онаго не зналъ. Показаніе о немъ сдѣлано княземъ Евгеніемъ Оболенскимъ 1-мъ со словъ Рылѣева; Рылѣевъ же отвѣтилъ, что имѣлъ намѣреніе принять Грибоѣдова, но не видя его наклоннымъ ко вступленію въ общество, оставилъ свое намѣреніе. Всѣ прочіе его членомъ не почитаютъ". Императоръ на запискѣ положилъ такую резолюцію: "Выпустить съ очистительнымъ аттестатомъ", а рукою барона Дибича добавлено: "Высочайше повелѣно произвесть въ слѣдующій чинъ и выдать не въ зачетъ годовое жалованье". 4 іюня Грибоѣдовъ былъ освобожденъ, потомъ получилъ "очистительный аттестатъ" и прогонныя деньги (на возвратъ въ Грузію) и былъ произведенъ въ надворные совѣтники.

Грибоѣдовъ не сразу уѣхалъ на Кавказъ. Въ іюнѣ и іюлѣ онъ еще жилъ въ Петербургѣ, у Булгарина. "Въ это время, разсказываетъ Булгаринъ,— онъ жилъ со мною, на дачѣ, въ уединенномъ домикѣ на Выборгской сторонѣ, видался только съ близкими людьми, проводилъ время въ чтеніи, въ дружеской бесѣдѣ, въ прогулкахъ, и занимался музыкою... Фантазіи его и импровизаціи отзывались глубокимъ чувствомъ меланхоліи". Нетрудно представить себѣ, какія настроенія переживалъ тогда Александръ Сергѣевичъ. Радость освобожденія, тревоги только что пережитаго, состраданіе къ оставшимся LXXII

за тюремною стѣной,— эти чувства выражены поэтомъ въ стихотвореніи "Освобожденный" и въ другомъ, посвященномъ кн. А. И. Одоевскому. Эти мѣсяцы, несомнѣнно, были для Александра Сергѣевича временемъ новыхъ итоговъ. Подобно Пушкину, подобно многимъ другимъ чуткимъ русскимъ людямъ, Грибоѣдовъ пережилъ тяжелый духовный кризисъ въ этотъ мрачный 1826 годъ, когда казнили и развозили въ ссылку его друзей. Катастрофа 14 декабря, обнаружившая слабости и иллюзіи декабристскаго движенія и силу правительства, вызывала на пересмотръ и переоцѣнку политическихъ явленій, взглядовъ и плановъ, какъ и всей вообще русской культурной жизни. Булгаринъ вспоминаетъ, что въ эти дни у Грибоѣдова "навертывались слезы, когда онъ говорилъ о безплодной почвѣ нашей словесности. "Жизнь народа, какъ жизнь человѣка, есть дѣятельность умственная и физическая", говорилъ Грибоѣдовъ: "словесность — мысль народа объ изящномъ. Греки, Римляне, Евреи — не погибли оттого, что оставили по себѣ словесность, а мы... мы не пишемъ, а переписываемъ! Какой результатъ нашихъ литературныхъ трудовъ по истеченіи года, столѣтія? Что мы сдѣлали, и что могли бы сдѣлать!"... Разсуждая о сихъ предметахъ, Грибоѣдовъ становился грустенъ, угрюмъ, бралъ шляпу и уходилъ одинъ гулять въ поле или въ рощу". Этотъ мотивъ сближаетъ Грибоѣдова съ Чаадаевымъ, скептическія воззрѣнія коего складывались около того же времени. Поэта тревожило также разъединеніе интеллигенціи и народа и глубокая культурная рознь между ними; грустныя размышленія объ этомъ онъ изложилъ въ статьѣ "Загородная поѣздка", напечатанной вскорѣ въ "Сѣверной Пчелѣ" (здѣсь описана прогулка въ Парголово 21 іюня). Къ этимъ огорченіямъ присоединялись еще тревоги за свое дарованіе. "Часто, сообщаетъ Булгаринъ,— онъ бывалъ недоволенъ собою, говоря, что чувствуетъ, какъ мало сдѣлалъ для словесности". Чувство это знакомо было поэту и раньше; закончивъ "Горе отъ ума", онъ требовалъ отъ себя новыхъ созданій, но вдохновеніе медлило, писалось плохо, и что бывало написано, не возвышалось надъ посредственностью. Это волновало. Еще въ сентябрѣ 1825 г., изъ Симферополя, Грибоѣдовъ писалъ Бѣгичеву: "Ну вотъ почти три мѣсяца я провелъ въ Тавридѣ, а результатъ нуль. Ничего не написалъ. Не знаю, не слишкомъ ли я отъ себя требую? Умѣю ли писать? Право, для меня все еще загадка.— Что у меня съ избыткомъ найдется что сказать, за это ручаюсь. Отчего же я нѣмъ? Нѣмъ какъ гробъ!!"

LXXIII

IX. Дипломатическая служба.

Но надо было ѣхать на службу. Навѣрно въ этотъ разъ Грибоѣдовъ покидалъ Петербургъ и Россію безъ сожалѣнія. Во второй половинѣ іюля онъ уже былъ въ Москвѣ. Пріѣздъ его совпалъ съ приготовленіями къ коронаціи императора Николая Павловича; дворъ и войска уже были въ Москвѣ, и уже начались всякія увеселенія и торжества. Александръ Сергѣевичъ едва ли принималъ въ нихъ участіе. Изъ одного письма о немъ (барона Аша, отъ 29 іюля) узнаемъ, что онъ былъ сильно боленъ, "было чуть-чуть не разсыпался". Не имѣемъ свѣдѣній, какъ встрѣтила сына Настасья Ѳедоровна. Безъ рѣзкихъ упрековъ, вѣроятно, не обошлось. Но бѣда миновала, и надо было подумать о ближайшемъ будущемъ. На взглядъ Настасьи Ѳедоровны обстоятельства складывались благопріятно: на Кавказъ былъ назначенъ И. Ѳ. Паскевичъ, родственникъ Грибоѣдовыхъ и благопріятель Александра Сергѣевича. Какъ мы знаемъ, императоръ Николай недовѣрчиво относился къ Ермолову; правда, въ Кавказскомъ корпусѣ не оказалось тайныхъ организацій, но въ самомъ Ермоловѣ предполагалась скрытая оппозиція и недоброжелательство. Поэтому, ставились ему въ счетъ всѣ вольные и невольные промахи и недостатки, вродѣ того, напримѣръ, что присяга императору Николаю замедлилась въ станицѣ Червленой тремя днями (вслѣдствіе отсутствія священника), что присяжные листы были посланы съ первымъ обратнымъ фельдъегеремъ, а не съ особымъ чиновникомъ, и т. д. Вдругъ случилось событіе, которое еще болѣе раздражило Николая Павловича: персіяне нарушили миръ и напали на пограничный постъ Миракъ (16 іюня). Это было неожиданностью для русскаго правительства: только что передъ тѣмъ кн. Меньшиковъ, посланный къ шаху съ извѣщеніемъ о вступленіи на престолъ Николая Павловича, былъ имъ отлично принятъ; Ермоловъ даже ходатайствовалъ о нѣкоторыхъ территоріальныхъ уступкахъ Персіи. Теперь, какъ разъ передъ коронаціей, возгорѣлась война, при чемъ стало извѣстно, что самъ Ермоловъ не принялъ командованія надъ дѣйствующей арміей, а послалъ кн. Мадатова. Это склонило императора, уже прибывшаго въ Москву на торжества, къ рѣзкимъ мѣрамъ: Ермолову былъ посланъ приказъ немедленно перейти въ наступленіе, а въ помощь ему командировались Паскевичъ и Денисъ Давыдовъ. Формально Паскевичъ ставился въ подчиненіе Ермолову, но Алексѣй Петровичъ предупреждался, что тотъ "пользуется LXXIV

всею довѣренностью государя" и будетъ сноситься съ нимъ непосредственно. Грибоѣдовъ и Паскевичъ въ это время оба были въ Москвѣ, и когда стало извѣстно о назначеніи Паскевича, Настасья Ѳедоровна потребовала отъ сына служить у Паскевича. Д. А. Смирновъ, ручаясь за достовѣрность, передаетъ разсказъ объ этомъ сестры поэта, Маріи Сергѣевны: "Матушка никогда не понимала глубокаго сосредоточеннаго характера Александра, а всегда желала для него только блеска и внѣшности. Вотъ что она разъ съ нимъ сдѣлала: братъ рѣшительно не хотѣлъ ѣхать служить къ Паскевичу. Матушка какъ-то пригласила его съ собой помолиться къ Иверской Божьей Матери. Пріѣхали, отслужили молебенъ. Вдругъ матушка упала передъ братомъ на колѣна и стала требовать, чтобы онъ согласился на то, о чемъ она будетъ просить. Растроганный, взволнованный, онъ далъ слово. Тогда она объявила ему, чтобы онъ ѣхалъ служить къ Паскевичу. Дѣлать было нечего, онъ поѣхалъ".

Въ серединѣ августа Грибоѣдовъ выѣхалъ изъ Москвы. По дорогѣ онъ заѣзжалъ къ С. Н. Бѣгичеву въ имѣнье, но торопился и пробылъ только одинъ день. 28 августа, въ редутѣ Мечемьскомъ, онъ съѣхался съ Д. В. Давыдовымъ, и остальной путь они сдѣлали вмѣстѣ; 3 сентября они прибыли въ Тифлисъ. Въ это время русскіе уже одержали надъ персіянами нѣсколько побѣдъ. Паскевичъ принялъ командованіе войсками; 10 сентября онъ уже былъ подъ Елисаветполемъ, а 13-го одержалъ тамъ побѣду надъ персіянами. Ермоловъ быстро отодвигался на второй планъ, и между нимъ и Паскевичемъ отношенія все обострялись. Грибоѣдовъ же оказался между двухъ огней. Тѣ, кто знали, какъ любилъ Грибоѣдова Ермоловъ и сколько сдѣлалъ ему добра, обвиняли Александра Сергѣевича въ неблагодарности, двоедушіи и честолюоіи и требовали, чтобы онъ открыто всталъ на сторону Ермолова. Къ нимъ принадлежалъ и Д. В. Давыдовъ, любившій и уважавшій Грибоѣдова, теперь же возмущавшійся его поведеніемъ. Положеніе Александра Сергѣевича было, дѣйствительно, двусмысленное, если смотрѣть со стороны. Но онъ былъ искрененъ въ своемъ поведеніи. Онъ любилъ А. П. Ермолова и сохранилъ это чувство на всю жизнь; однако, теперь видѣлъ лучше нѣкоторые недостатки и ошибки своего героя. Съ И. Ѳ. Паскевичемъ онъ давно былъ въ дружескихъ отношеніяхъ и также искренно признавалъ его достоинства. Обвиненія въ честолюбіи были несправедливы. Меньше всего дорожилъ Грибоѣдовъ въ это время LXXV

карьерой; при первой возможности онъ готовъ былъ бросить Кавказъ. Вотъ отрывки изъ его письма къ Бѣгичеву изъ Тифлиса отъ 9 декабря 1826 г., свидѣтельствующіе въ его пользу: "Милый другъ! Плохое мое житье здѣсь. На войну не попалъ: потому что и А. П. [Алексѣй Петровичъ Ермоловъ] туда не попалъ. А теперь другого рода война. Два старшіе генерала ссорятся, съ подчиненныхъ перья летятъ. Съ А. П. у меня родъ прохлажденія прежней дружбы, Денисъ Васильевичъ этого не знаетъ; я не намѣренъ вообще давать это замѣчать, и ты держи про себя. Но старикъ нашъ человѣкъ прошедшаго вѣка. Не смотря на все превосходство, данное ему отъ природы, подверженъ страстямъ. Соперникъ ему глаза колетъ, а отдѣлаться отъ него онъ не можетъ и не умѣетъ. Упустилъ случай выставить себя съ выгодной стороны въ глазахъ соотечественниковъ, слишкомъ уважалъ непріятеля, который этого не стоилъ. Вообще война съ персіянами самая несчастная, медленная и безотвязная... Я принялъ твой совѣтъ; пересталъ умничать,... со всѣми видаюсь слушаю всякій вздоръ и нахожу, что это очень хорошо. Какъ нибудь дотяну до смерти, а тамъ увидимъ, больше ли толку, Тифлисскаго и Петербургскаго... Буду ли я когда нибудь независимымъ отъ людей? Зависимость отъ семейства, другая отъ службы, третья отъ цѣли въ жизни, которую себѣ назначилъ, и можетъ статься наперекоръ судьбы. Поэзія!! Люблю ее безъ памяти, страстно, но любовь одна достаточна-ли, чтобы себя прославить? И, наконецъ, что слава? По словамъ Пушкина

Лишь яркая заплата
На ветхомъ рубищѣ пѣвца.

Кто насъ уважаетъ, пѣвцовъ истинно вдохновенныхъ, въ томъ краю, гдѣ достоинство цѣнится въ прямомъ содержаніи къ числу орденовъ и крѣпостныхъ рабовъ? Все-таки Шереметевъ у насъ затмилъ-бы Омира, скотъ, но вельможа и крезъ. Мученье быть пламеннымъ мечтателемъ въ краю вѣчныхъ снѣговъ. Холодъ до костей проникаетъ, равнодушіе къ людямъ съ дарованіемъ; но всѣхъ равнодушнѣе нашъ Сардаръ,— я думаю даже, что онъ ихъ ненавидитъ. Voyons ce qui en sera. Если ты будешь имѣть случай достать что-нибудь новое, пришли мнѣ въ рукописи. Не знаешь-ли что-нибудь о судьбѣ Андромахи? напиши мнѣ. Я въ ней также ошибся, какъ и въ А. П. Когда-нибудь, и можетъ-быть, скоро свидимся... Ты удивишься, когда узнаешь, какъ мелки люди. Вспомни нашъ LXXVI

разговоръ въ Екатерининскомъ. Теперь выкинь себѣ это все изъ головы. Читай Плутарха, и будь доволенъ тѣмъ, что было въ древности. Нынѣ эти характеры болѣе не повторятся"...

Къ мрачному настроенію присоединилось еще физическое недомоганіе: съ прибытіемъ въ Тифлисъ стали часто повторяться лихорадки и нервные припадки.

Пререканія между Паскевичемъ и Ермоловымъ все обострялись. Для улаженія отношеній былъ командированъ въ Тифлисъ начальникъ Главнаго штаба, баронъ И. И. Дибичъ, но и это не помогло. Тогда Ермоловъ предпочелъ самъ устраниться и написалъ Государю, что, потерявъ его довѣріе, не можетъ управлять дѣлами Кавказа. 29 марта 1827 года его мѣсто занялъ счастливый соперникъ. А 4 апрѣля Паскевичъ уже предписываетъ надворному совѣтнику Грибоѣдову принять въ свое вѣдѣніе заграничныя сношенія съ Турціей и Персіей, т. е. исполнять тѣ же обязанности, что и при Ермоловѣ. Широкое образованіе и организаторское дарованіе Грибоѣдова сказались и здѣсь. 16 апрѣля Александръ Сергѣевичъ пишетъ Булгарину изъ Тифлиса: "Пришли мнѣ, пожалуйста, статистическое описаніе, самое подробнѣйшее, сдѣланное по лучшей новѣйшей системѣ, какого-нибудь округа южной Франціи, или Германіи, или Италіи (а именно Тосканской области, коли есть, какъ края, наиболѣе воздѣланнаго, и благоустроеннаго), на какомъ хочешь языкѣ, и адресуй въ канцелярію главноуправляющаго на мое имя. Очень меня обяжешь. Я бы извлекъ изъ этого таблицу не столь многосложную, но по крайней мѣрѣ порядочную, которую бы разослалъ нашимъ окружнымъ начальникамъ, съ кадрами, которые имъ надлежитъ пополнить. А то съ этимъ невѣжественнымъ чиновнымъ народомъ вѣкъ ничего не узнаешь, и сами они ничего знать не будутъ. При Алексѣѣ Петровичѣ у меня много досуга было, и если я немного наслужилъ, такъ вдоволь начитался. Авось теперь, съ Божіею помощію, употреблю это въ пользу". Но и въ этомъ письмѣ снова и снова звучитъ знакомый мотивъ: "Не ожидай отъ меня стиховъ; Горцы, Персіяне, Турки, дѣла управленія, огромная переписка нынѣшняго моего начальника, поглощаютъ все мое вниманіе. Не надолго, разумѣется: кончится кампанія, и я откланяюсь. Въ обыкновенныя времена никуда не гожусь: и не моя вина; люди мелки, дѣла ихъ глупы, душа черствѣетъ, разсудокъ затмѣвается, и нравственность гибнетъ безъ пользы ближнему. Я рожденъ для другого поприща". LXXVII

Кампанія, однако, не только не кончалась, но все болѣе и болѣе затягивалась. Въ маѣ Паскевичъ предпринялъ походъ подъ Эривань, и Грибоѣдовъ ему сопутствовалъ. Подробности этого похода онъ изо дня въ день заносилъ въ свои "Путевыя записки". Снова потянулись скучные и трудные "переходы", томительныя остановки, ночлеги среди грязи, жары въ 470 по Реомюру, безсонныя ночи за оффиціальной перепиской, служебныя непріятности, припадки болѣзни, ссоры между Паскевичемъ и другими военноначальниками, при чемъ Грибоѣдову приходилось ихъ мирить. Обо всемъ этомъ Грибоѣдовъ разсказываетъ въ грустныхъ письмахъ къ П. Н. Ахвердовой въ Тифлисъ. Сколько могъ, Грибоѣдовъ развлекался видами природы (при этомъ припоминалъ впечатлѣнія Крыма), наблюденіями бытовыми и этнографическими, изученіемъ памятниковъ старины. Такъ, въ воскресенье, 22 мая, онъ предпринимаетъ одинокую прогулку къ развалинамъ Лори; восторгается архитектурой двухъ древнихъ мостовъ чрезъ бурную рѣку, "вползаетъ черезъ малое отверстіе въ широкую, зубчатую башню, гдѣ былъ водоемъ"; "крутая и узкая стежка вьется надъ пропастью",— онъ "духомъ взбирается вверхъ", здѣсь внимательно изучаетъ развалины церквей и замка и размышляетъ о царствовавшей здѣсь въ VIII — XII вв. сильной династіи Таи: "храбрые, умные цари много обращались съ византійцами, отъ которыхъ заняли зодчество и другія искусства". Съ большимъ интересомъ слѣдилъ также Александръ Сергѣевичъ за военными операціями, передвиженіями войскъ, поведеніемъ мѣстныхъ племенъ, и т. д. Походъ былъ очень тяжелъ. Въ отрядѣ Паскевича начались массовыя заболѣванія; осада Эривани, хорошо укрѣпленной, становилась невозможной, и Паскевичъ предпочелъ двинуться дальше на югъ, къ Нахичевани. 25 іюня отрядъ вступилъ въ этотъ городъ, и Грибоѣдовъ могъ на время отдохнуть отъ трудностей походной жизни. Въ Нахичевани онъ получилъ прекрасную квартиру, лучшую въ городѣ, и съ своего балкона могъ наблюдать рекогносцировки русскихъ войскъ вокругъ крѣпости Аббасъ-Абадъ (въ 10-ти верстахъ отъ Нахичевани). 5 іюля произошло сраженіе съ войсками Аббасъ-Мирзы при урочищѣ Джаванъ-Булахъ, а 7-го русскія войска заняли Аббасъ-Абадъ. Усиливающіяся заболѣванія въ отрядѣ заставили Паскевича отодвинуться отъ крѣпости въ возвышенную мѣстность Карабаба. Къ этому времени Эриванская и Нахичеванская области, кромѣ двухъ крѣпостей, были уже заняты русскими войсками. Возникли переговоры о мирѣ. Здѣсь въ отвѣтственной роли представителя LXXVIII

русскихъ интересовъ выступилъ Грибоѣдовъ. 20 іюля онъ былъ командированъ Паскевичемъ въ мѣстечко Каразіадинъ для личныхъ переговоровъ съ Аббасъ-Мирзой. Въ теченіе нѣсколькихъ дней велись споры объ условіяхъ мира; Грибоѣдовъ настаивалъ на военной контрибуціи и уступкѣ Россіи Эриванской и Нахичеванской областей; Аббасъ-Мирза просилъ долгаго перемирія и уклонялся отъ точныхъ условій. Переговоры свои Грибоѣдовъ изложилъ въ обширномъ докладѣ Паскевичу, гдѣ въ діалогической формѣ и съ замѣчательной точностью и живостью передалъ весь ходъ совѣщаній. Александръ Сергѣевичъ проявилъ въ этомъ дѣлѣ много твердости, осторожности, наблюдательности и знанія персидской жизни. Но переговоры все же не привели ни къ чему. Паскевичъ уже собирался идти на Тавризъ, когда тяжелое положеніе отряда генерала Красовскаго, оставленнаго въ Эривани, побудило Паскевича вновь передвинуться съ войсками къ сѣверу. 20 сентября онъ взялъ крѣпость Сардаръ-Абадъ (недалеко отъ Эривани) и затѣмъ повелъ осаду самого города. Перваго октября Эривань была взята.

Послѣ паденія Эривани шахъ готовъ былъ на территоріальныя уступки, но контрибуція его устрашала. Она нужна была, однако, для Россіи на покрытіе издержекъ войны. Паскевичъ требовалъ, кромѣ ханствъ Эриванскаго и Нахичеванскаго, уплаты 15 куруровъ тумановъ, т. е. 30 милліоновъ рублей серебромъ. Чтобы заставить шаха принять это условіе, Паскевичъ рѣшилъ завладѣть Тавризомъ, крупнѣйшимъ сѣвернымъ центромъ Персіи, его арсеналомъ и литейнымъ заводомъ (единственнымъ въ странѣ) и всякими запасами. Паника, охватившая персіянъ послѣ паденія Эривани, не обѣщала сильнаго сопротивленія такому походу. Паскевичъ выслалъ впередъ сильный отрядъ князя Эристова. Въ этомъ отрядѣ находился и Александръ Сергѣевичъ. 13 октября, не встрѣтивъ сопротивленія, отрядъ вступилъ въ Тавризъ, а 19-го туда же прибылъ и Паскевичъ. Это передвиженіе русскихъ войскъ въ глубь страны принудило персіянъ идти на уступки. Аббасъ-Мирза явился для новыхъ переговоровъ, и въ мѣстечкѣ Дей-Карганъ съ б-го ноября началась конференція объ условіяхъ перемирія. Она тянулась долго; персидскіе уполномоченные прибѣгали ко всякимъ ухищреніямъ, чтобы смягчить условія и оттянуть подписаніе трактата. Наконецъ 21 ноября конвенція перемирія (до 10 декабря) была подписана. Но шахъ былъ знаменитъ своею скупостью. Уплатить контрибуцію изъ своей казны (государственной казны въ Персіи не было) ему казалось немыслимымъ; LXXIX

онъ пытался переложить уплату на Аббасъ-Мирзу и на другихъ своихъ сыновей и все еще питалъ какія-то иллюзіи на возобновленіе войны. Вмѣсто 15 куруровъ Паскевичъ теперь соглашался принять всего десять, но настаивалъ, чтобы первые семь были внесены передъ самымъ подписаніемъ трактата. Аббасъ-Мирза, самъ шахъ и его казначейство подъ всякими предлогами откладывали доставленіе контрибуціи. Все это страшно тормазило дѣло, и Паскевичу пришлось снова поступить рѣшительно: онъ прервалъ переговоры, изъ Дей-Каргана возвратился въ Тавризъ и распорядился двинуть отрядъ по направленію къ Тегерану. Это опять подѣйствовало. Семь куруровъ контрибуціи, наконецъ, доставили, и новая конференція русскихъ и персидскихъ уполномоченныхъ во главѣ съ Паскевичемъ и Аббасъ-Мирзой, собравшись въ мѣстечкѣ Туркманчай, подписала мирный договоръ 10 февраля 1828 года. 101 выстрѣлъ изъ русскихъ орудій ознаменовалъ окончаніе томительной персидской войны, доставившей, однако, Россіи большія земельныя пріобрѣтенія и политическое преобладаніе въ Персіи. Извѣщая П. Н. Ахвердову о туркманчайскомъ мирѣ, Грибоѣдовъ писалъ: "мы здѣсь всѣ въ чаду побѣды". Болѣе чѣмъ кто либо другой могъ торжествовать именно Александръ Сергѣевичъ. Изъ всѣхъ русскихъ уполномоченныхъ, участвовавшихъ въ Дей-Карганскихъ и Туркманчайскихъ конференціяхъ, онъ былъ наиболѣе освѣдомленный, опытный и искусный дипломатъ. Самъ Паскевичъ, скупой на похвалы другимъ, призналъ важныя заслуги Грибоѣдова и писалъ о немъ въ своемъ донесеніи Государю о заключенномъ мирѣ: "я осмѣливаюсь рекомендовать его, какъ человѣка, который былъ для меня по политическимъ дѣламъ весьма полезенъ. Ему обязанъ я мыслію не приступать къ заключенію трактата прежде полученія впередъ части денегъ, и послѣдствія доказали, что безъ сего долго бы мы не достигли въ дѣлѣ семъ желаемаго успѣха". Присутствовавшій при дипломатическихъ сношеніяхъ съ Аббасъ-Мирзой уполномоченный отъ министерства иностранныхъ дѣлъ д. с. с. Обрѣсковъ, да и самъ Паскевичъ — были новички въ восточной политикѣ, и веденіе всѣхъ сношеній по заключенію мира, имѣющаго крупное историческое значеніе, вдохновлялось Грибоѣдовымъ. Естественно, что именно его избралъ Паскевичъ для представленія Туркманчайскаго трактата императору Николаю Павловичу.

Грибоѣдовъ выѣхалъ изъ Туркманчая немедленно. Онъ остановился проѣздомъ ненадолго въ Москвѣ, видѣлся съ С. Н. Бѣгичевымъ, LXXX

вѣроятно, съ матерью, и "имѣлъ безтактность" явиться къ опальному Ермолову. Старикъ принялъ его угрюмо, и свиданіе оставило въ Грибоѣдовѣ тяжелое чувство. Пріѣздъ Грибоѣдова въ Петербургъ 14 марта былъ большимъ общественнымъ событіемъ. Объ этомъ жителямъ столицы было возвѣщено пушечными выстрѣлами. На другой день во дворцѣ Грибоѣдову была дана высочайшая аудіенція. И. Ф. Паскевичъ получилъ званіе графа Эриванскаго и милліонъ рублей награды, Грибоѣдовъ чинъ статскаго совѣтника, орденъ св. Анны 2-ой степени съ алмазами, медаль за персидскую войну и четыре тысячи червонцевъ.

Снова Грибоѣдовъ задержался въ столицѣ — въ этотъ разъ на три мѣсяца. Съ какими чувствами въѣзжалъ онъ въ Петербургъ и чего хотѣлъ бы отъ этого посѣщенія? Столица встрѣтила поэта весьма радушно. Въ правительственныхъ и служебныхъ кругахъ на него смотрѣли кахъ на будущаго государственнаго человѣка. Теперь, зайдя въ квартиру Александра Сергѣевича, можно было встрѣтить у него весьма чиновныхъ гостей, чрезвычайно любезныхъ и предупредительныхъ къ нему и толковавшихъ о назначеніяхъ, повышеніяхъ и т. д. Но Грибоѣдовъ оставался холоденъ къ своему успѣху въ этой средѣ и къ ея ближайшимъ интересамъ. "Боже мой!— жаловался онъ однажды К. А. Полевому,— чего эти господа хотятъ отъ меня? Цѣлое утро они смѣняли у меня одинъ другого. А намъ, право, не о чемъ говорить; у насъ нѣтъ ничего общаго".

Въ литературной средѣ онъ встрѣчался вновь съ Пушкинымъ, кн. В. Ѳ. Одоевскимъ, кн. П. А. Вяземскимъ, Крыловымъ, Гречемъ, Булгаринымъ и другими. Пріятели устраивали для него званные обѣды и онъ читалъ имъ отрывки новаго произведенія: "Грузинская Ночь". Литераторы восторгались и этими отрывками, и разсказами Грибоѣдова о Персіи, но самъ онъ былъ невеселъ. Вотъ эскизъ одного изъ обѣдовъ въ его честь, зарисованный Полевымъ: "Черезъ нѣсколько дней, мнѣ опять случилось обѣдать съ нимъ у Н. И. Греча. Входя въ комнату, я увидѣлъ Грибоѣдова за фортепіано; онъ акомпанировалъ извѣстному Този (у котораго тогда былъ еще голосъ) и какому-то другому итальянцу. Дуэтъ кончился, и Грибоѣдовъ былъ окруженъ многими изъ своихъ знакомыхъ, которые вошли во время его игры и не хотѣли прерывать музыки привѣтствіями къ нему. Съ какою добротою, съ какою искренностью обходился онъ съ старыми знакомыми! Тутъ почувствовалъ я, какъ могъ быть плѣнителенъ этотъ человѣкъ. Нѣкоторые поздравляли его съ успѣхами LXXXI

по службѣ и почестями, о чемъ ярко напоминали брилльянты, украшавшіе грудь поэта. Другіе желали знать, какъ онъ провелъ время въ Персіи. "Я тамъ состарѣлся", отвѣчалъ Грибоѣдовъ,— не только загорѣлъ, почернѣлъ, почти лишился волосъ на головѣ, но и въ душѣ не чувствую прежней молодости!" Въ словахъ его точно виденъ былъ какой-то грустный отзывъ. За столомъ Грибоѣдовъ почти не вмѣшивался въ литературныя сужденія, какія излагали двое или трое изъ собесѣдниковъ — теперь уже покойныхъ — миръ памяти ихъ! Онъ чувствовалъ себя нездоровымъ и уѣхалъ вскорѣ послѣ обѣда". Въ другіе дни Полевой наблюдалъ Грибоѣдова и веселымъ и горячо спорящимъ объ искусствѣ, въ театрахъ и большихъ собраніяхъ. Но несомнѣнно, что основной тонъ его настроеній былъ глубоко печальный. Объясняется это кореннымъ разногласіемъ житейской обстановки и духовныхъ стремленій поэта. Еще въ 1825 году, уѣзжая на югъ, Александръ Сергѣевичъ надѣялся, что пребываніе его на Кавказѣ не будетъ продолжительнымъ. Но арестъ и оправданіе по дѣлу декабристовъ съ награжденіемъ чиномъ и деньгами создали такое положеніе, что въ тотъ моментъ немыслимо было отказываться оть службы; пришлось опять ѣхать назадъ. Борьба Паскевича съ Ермоловымъ и "неотвязная" война съ Персіей захватили Грибоѣдова въ сѣть тяжелыхъ служебныхъ отношеній и трудовъ. Какъ знатокъ Востока и дѣятельный дипломатъ, Грибоѣдовъ сумѣлъ сдѣлать очень много и, быть можетъ, временами даже увлекался работой и своимъ вліяніемъ на русскую восточную политику, но въ общемъ крайне тяготился своимъ положеніемъ. Въ письмахъ къ друзьямъ Грибоѣдовъ не разъ повторялъ, что при первой возможности броситъ Кавказъ. Вотъ два примѣра изъ писемъ къ П. Н. Ахвердовой. 14 іюля онъ сообщаетъ (по-французски), что на дняхъ поднимется въ горы и къ Раевскому: "оттуда отправлю прошеніе объ освобожденіи меня отъ всѣхъ напастей сего міра. Если мнѣ откажутъ, то, мнѣ кажется, найду достаточно рѣшимости, чтобы пріѣхать къ вамъ безъ позволенія". Но уѣхать не удалось: въ то время только что разгоралась персидская война. 3 октября, черезъ день послѣ взятія Эривани, Александръ Сергѣевичъ справляется у Прасковьи Николаевны, какое первое впечатлѣніе произвелъ Кавказъ на жену Паскевича: "я говорю первое, потому что послѣдующимъ я не буду радоваться, порѣшивъ уѣхать или совсѣмъ бросить службу, которую я ненавижу отъ всего сердца, не смотря ни на что, что бы она ни обѣщала мнѣ въ будущемъ". Черезъ четыре мѣсяца LXXXII

Грибоѣдовъ скакалъ въ Петербургъ курьеромъ съ Туркманчайскимъ трактатомъ. Въ короткое свиданіе съ Бѣгичевымъ въ Москвѣ онъ сообщилъ другу: "я пріѣду на житье къ тебѣ.— Все, чѣмъ я до сихъ поръ занимался, для меня дѣла постороннія, призваніе мое кабинетная жизнь, голова моя полна, и я чувствую необходимую потребность писать". Съ такими чувствами выѣзжалъ поэтъ въ Петербургъ. Оказанный ему блестящій пріемъ не измѣнилъ его намѣреній. Булгарину онъ здѣсь говорилъ все то же, что Бѣгичеву въ Москвѣ: "Грибоѣдовъ вовсе не предугадывалъ о семъ блестящемъ назначеніи [полномочнымъ министромъ въ Персію] и намѣревался выйти въ отставку, посвятить себя совершенно наукамъ и словесиости и поселиться со мною, по крайней мѣрѣ на нѣкоторое время возлѣ ученаго Дерпта, въ моемъ тихомъ убѣжиідѣ [помѣстье Карлово]. Мы утѣшались этой мыслію, дѣлали планы, какъ будемъ провождать время, какъ будемъ ѣздить въ гости въ Москву, въ Петербургъ, въ деревню къ С. Н. Бѣгичеву, и проч." И вновь, противъ воли, Грибоѣдовъ вынужденъ былъ подчиниться силѣ обстоятельствъ. Когда онъ уѣхалъ изъ Туркманчая въ Петербургъ, дипломатическія отношенія съ Персіей остались въ совершенно неопредѣленномъ положеніи: Мазаровичъ давно подалъ въ отстзвку, другого повѣреннаго въ дѣлахъ не было назначено; между тѣмъ, именно теперь, по заключеніи мира и для осуществленія его условій, въ Персіи былъ необходимъ выдающійся дипломатъ. Дѣло осложнялось еще тѣмъ, что отношенія Россіи съ Турціей, сосѣдкой Персіи, становились все враждебнѣе. Эго началось еще во время русско-персидской войны, и Аббасъ-Мирза уже пользовался этимъ обстоятельствомъ въ спорахъ объ условіяхъ мнра. Теперь назрѣвало объявленіе войны, и роль русскаго представителя въ Персіи быстро выростала въ своемъ государственномъ значеніи. Немедленно надо было сдѣлать назначеніе, и выбора не было: конечно, ѣхать долженъ былъ Грибоѣдовъ. Тщетно онъ пытался уклониться отъ назначенія, прибѣгая къ старому, уже однажды обманувшему, пріему. Бѣгичеву онъ потомъ разсказывалъ: "Старался я отдѣлаться отъ этого посольства. Министръ сначала предложилъ мнѣ ѣхать повѣреннымъ въ дѣлахъ, я огвѣчалъ ему, что тамъ нужно Россіи имѣть полномочнаго посла, чтобы не уступать шагу англійскому послу. Министръ улыбнулся и замолчалъ, полагая, что я по честолюбію желаю имѣть титулъ посла. А я подумалъ, что туча прошла мимо и назначатъ кого-нибудь чиновнѣе меня, но чрезъ нѣсколько дней министръ присылаетъ за мной LXXXIII

и объявляетъ, что я, по Высочайшей волѣ, назначенъ полномочнымъ посломъ. Дѣлать было нечего! отказаться отъ этого подъ какимъ-нибудь предлогомъ, послѣ всѣхъ милостей царскихъ, было-бы съ моей стороны самая черная неблагодарность. Да и самое назначеніе меня полномочнымъ посломъ въ моемъ чинѣ я долженъ считать за милость, но предчувствую, что живой изъ Персіи не возвращусь".

Помимо этихъ мотивовъ, принять назначеніе вынуждало и другое обстоятельство. Матеріальныя средства Грибоѣдова всегда были не блестящи. Служба въ Персіи и на Кавказѣ требовала большихъ расходовъ на представительство и переѣзды, и Александръ Сергѣевичъ постоянно нуждался въ деньгахъ; къ тому же онъ долженъ былъ еще помогать матери, не умѣвшей вести денежныя дѣла. Въ письмахъ Грибоѣдова постоянно читаемъ жалобы на безденежье; часто приходилось одолжаться у Бѣгичева, Булгарина, Жандра. И теперь, обдумывая вопросъ о назначеніи посланникомъ, Грибоѣдовъ не видѣлъ другихъ средствъ къ жизни; скитаться же по друзьямъ было, конечно, невозможно. Въ тѣ времена Пушкинъ уже жилъ литературнымъ трудомъ; но Грибоѣдовъ былъ непродуктивенъ, онъ никакъ не могъ сравняться съ Пушкинымъ обиліемъ вдохновеній, а "Горя отъ ума", изданіе котораго могло бы обезпечить поэта, все еще неразрѣшала къ печати цензура...

14 апрѣля была объявлена война съ Турціей, а 25-го указомъ Сенату Грибоѣдовъ назначенъ министромъ-резидентомъ въ Персіи, и при немъ первымъ секретаремъ Мальцовъ, вторымъ Аделунгъ; Амбургеръ сдѣланъ генеральнымъ консуломъ въ Тавризѣ и при немъ секретаремъ Ивановъ. 1 мая министръ иностранныхъ дѣлъ, графъ Нессельроде, подписалъ инструкцію для полномочнаго министра въ Персіи. Надо сказать, что эта инструкція была составлена самимъ Грибоѣдовымъ и только слегка переработана въ министерствѣ; въ ней Грибоѣдовъ съ замѣчательной широтой, точностью и рѣшительностью намѣчаетъ задачи русской миссіи. Различные переговоры и хлопоты въ министерствѣ по организаціи новаго дѣла требовали много времени, и Грибоѣдовъ оставался еще около двухъ мѣсяцевъ въ Петербургѣ. По прежнему онъ вращался въ широкихъ и разнобразныхъ кругахъ общества. Въ служебныхъ сферахъ послѣ назначенія министромъ-резидентомъ, на Грибоѣдова смотрѣли какъ на восходящую звѣзду, и съ нимъ уже считались и принимали въ расчетъ его вліяніе. Въ театральномъ мірѣ онъ былъ свой человѣкъ, и его постоянно сопровождалъ кто-нибудь изъ актеровъ, LXXXIV

въ роли какъ бы адъютанта. Грибоѣдовъ встрѣчался съ М. И. Глинкой, и въ запискахъ знаменитаго композитора сохранилась такая запись: "Провелъ около цѣлаго дня съ Грибоѣдовымъ, авторомъ комедіи "Горе отъ ума". Онъ былъ очень хорошій музыкантъ и сообщилъ мнѣ тему грузинской пѣсни, на которую вскорѣ потомъ А. С. Пушкинъ написалъ романсъ: Не пой, волшебница, при мнѣ". Съ Пушкинымъ, послѣ долгой, съ 1818 года, разлуки, Грибоѣдовъ встрѣчался довольно часто. Въ старину Пушкинъ зналъ своего тезку какъ волокиту и бреттера; теперь передъ нимъ былъ зрѣлый человѣкъ во всей мощи своего ума и богатаго опыта. К. А. Полевому, еще не видавшему Грибоѣдова, Пушкинъ сказалъ: "Это одинъ изъ самыхъ умныхъ людей въ Россіи. Любопытно послушать его". На литературныхъ вечерахъ въ Петербургѣ въ тѣ дни можно было наслаждаться рѣдкимъ зрѣлищемъ трехъ великихъ славянскихъ поэтовъ — Пушкина, Мицкевича и Грибоѣдова. Такъ, у графини Лаваль Пушкинъ читалъ "Бориса Годунова" въ присутствіи Грибоѣдова и Мицкевича. Свою комедію Грибоѣдовъ такъ и не смогъ провести въ печать и на сцену. Отчаявшись въ этомъ, онъ далъ право распоряжаться ею своему пріятелю Булгарину, а знакомымъ актерамъ обѣщалъ, что отдастъ "Горе отъ ума" въ бенефисъ тому, кто первый выхлопочетъ позволеніе играть ее на сценѣ. Это удалось, однако, уже по смерти поэта.

Къ началу іюня всѣ работы въ министерствѣ по устройству дипломатической миссіи были закончены. Война съ Турціей продолжалась, и министерство торопило Грибоѣдова съ отъѣздомъ. Съ момента назначенія посланникомъ Грибоѣдовъ былъ мраченъ и испытывалъ тяжелыя предчувствія. Въ тотъ же день, когда министръ объявилъ ему о назначеніи, онъ пришелъ, поздно вечеромъ, къ Жандру, разбудилъ его и сказалъ: "Прощай, другъ Андрей! Я назначенъ полномочнымъ министромъ въ Персію, и мы болѣе не увидимся". То же убѣжденіе въ неизбѣжности гибели онъ высказывалъ и Пушкину, и Полевому, и другимъ петербургскимъ друзьямъ; Булгарину онъ часто повторялъ: "тамъ моя могила. Чувствую, что не увижу болѣе Россіи".

6 іюня Грибоѣдовъ покинулъ — навсегда — Петербургъ. "Грустно провожали мы Грибоѣдова, разсказывалъ А. А. Жандръ.— До Царскаго Села провожали только двое: А. В. Всеволожскій и я. Вотъ въ какомъ мы были тогда настроеніи духа: у меня былъ прощальный завтракъ; накурили, надымили страшно, наконецъ толпа LXXXV

схлынула, мы остались одни. День былъ пасмурный и дождливый. Мы проѣхали до Царскаго Села и ни одинъ изъ насъ не сказалъ ни слова. Въ Царскомъ Селѣ Грибоѣдовъ велѣлъ, такъ какъ дѣло было уже къ вечеру, подать бутылку бургонскаго, которое онъ очень любилъ, бутылку шампанскаго и закусить. Никто ни до чего не дотронулся. Наконецъ простились. Грибоѣдовъ сѣлъ въ коляску; мы видѣли, какъ она повернула за уголъ улицы, возвратились съ Всеволожскимъ въ Петербургъ и во всю дорогу не сказали другъ съ другомъ ни одного слова,— рѣшительно ни одного!"

Въ Москвѣ Александръ Сергѣевичъ останавливался на два дня у матери; дома онъ уже не нашелъ любимой сестры: Марья Сергѣевна вышла замужъ и жила теперь въ деревнѣ. Изъ Москвы Грибоѣдовъ проѣхалъ къ ней, въ Тульскую губернію. Это было неподалеку отъ Бѣгичева, и Грибоѣдовъ успѣлъ предварительно заѣхать къ другу. "Во все время пребыванія его у меня, разсказываетъ Степанъ Никитичъ,— онъ былъ чрезвычайно мраченъ, я ему замѣтилъ это, и онъ взявши меня за руку, съ глубокой горестью сказалъ: "прощай, братъ Степанъ, врядъ ли мы съ тобой болѣе увидимся!!!".

— "Къ чему эти мысли и эта ипохондрія?" возразилъ я, "ты бывалъ и въ сраженіяхъ, но Богъ тебя миловалъ".

— "Я знаю персіянъ, отвѣчалъ онъ.— Аллаяръ-Ханъ мой личный врагъ, онъ меня уходитъ! Не подаритъ онъ мнѣ заключеннаго съ персіянами мира". Черезъ два дня Александръ Сергѣевичъ "посадилъ съ собой Степана, и покатились къ сестрѣ". Здѣсь поэтъ познакомился съ своимъ зятемъ, помѣщикомъ Дурново, и крестилъ новорожденнаго племянника, названнаго Александромъ. Жандру онъ писалъ 24 іюня о сестрѣ: "Она съ мужемъ, Богъ знаетъ въ какой глуши, капусту садитъ, но чисто, опрятно, трудолюбиво и весело. Зять мой великій химикъ, садовникъ, музыкантъ... Сашку я наконецъ всполоснулъ торжественно, по христіански... Что за фигура! Точно лягушка... И тамъ я пробылъ двое сутокъ, разстались друзьями".

Въ Ставрополѣ Грибоѣдовъ узналъ о взятіи Анапы, а во Владикавказѣ — о штурмѣ и паденіи Карса. Эти извѣстія очень порадовали его; они давали надежду, что успѣхи русскаго оружія противъ турокъ произведутъ сильное впечатлѣніе на персіянъ. Въ Екатериноградѣ Александръ Сергѣевичъ встрѣтился съ своими новыми подчиненными, Мальцовымъ и Аделунгомъ. Здѣсь LXXXVI

ихъ задержало отсутствіе конвоя и лошадей; вечеромъ Грибоѣдовъ съ Аделунгомъ отправились полюбоваться панорамой Кавказскихъ горъ. "Мы возвратились, писалъ Аделунгъ своимъ роднымъ,— вдоль Малки, которая здѣсь довольно быстра. Въ этотъ очаровательный вечеръ я еще сильнѣе полюбилъ Грибоѣдова: какъ онъ умѣетъ наслаждаться природой, какъ онъ симпатиченъ и добръ!"

Въ Гартискари (послѣдняя станція передъ Тифлисомъ) Грибоѣдова встрѣтили многіе чиновники и знакомые, выѣхавшіе навстрѣчу изъ города; число ихъ при дальнѣйшемъ слѣдованіи все увеличивалось. Около 9 часовъ вечера 6-го іюня Грибоѣдовъ прибылъ въ Тифлисъ и остановился въ домѣ графа Паскевича въ приготовленныхъ для него комнатахъ.

Самого главнокомандующаго въ городѣ не было, и Грибоѣдовъ долженъ былъ ѣхать къ нему въ дѣйствующій отрядъ, за полученіемъ свѣдѣній о Персіи и инструкціей. Въ Шулаверахъ Грибоѣдова, однако, остановили извѣстія о чумѣ въ войскахъ, и онъ вернулся въ Тифлисъ. Здѣсь произошло въ его жизни важное событіе.

X. Женитьба. Смерть.

Выше намъ приходилось упоминать о сердечныхъ увлеченіяхъ поэта. Ихъ было много, и Александръ Сергѣевичъ, какь самъ признавался, "въ грѣшной своей жизни чернѣе угля выгорѣлъ" отъ нихъ. Никогда, однако, онъ не переживалъ глубокаго и сильнаго чувства. Онъ даже выработалъ себѣ нѣсколько пренебрежительный взглядъ на женщинъ. "Я врагъ крикливаго пола", писалъ онъ однажды Бѣгичеву (августъ 1824) — и дѣлалъ исключеніе только для своей сестры да жены Степана Никитича. А. А. Бестужевъ такъ передаетъ свои бесѣды съ Грибоѣдовымъ о женщинахъ: "Женщина есть мужщина-ребенокъ", было его мнѣніе. Слова Байрона: "дайте имъ пряникъ да зеркало — и онѣ будутъ совершенно довольны", ему казались весьма справедливыми. "Чему отъ нихъ можно научиться? — говаривалъ онъ.— Онѣ не могутъ быть ни просвѣщенны безъ педантизма, ни чувствительны безъ жеманства. Разсудительность ихь сходитъ въ недостойную разсчетливость и самая чистота нравовъ — въ нетерпимость и ханжество. Онѣ чувствуютъ живо, но не глубоко. Судятъ остроумно, только безъ основанія, и, быстро схватывая подробности, едва ли могутъ постичь, обнять цѣлое. Есть исключенія, за то они рѣдки; и какой дорогой цѣной, какою LXXXVII

потерею времени должно покупать приближеніе къ этимъ феноменамъ! словомъ, женщины сносны и занимательны только для влюбленныхъ"...

Теперь, на закатѣ жизни, судьба дала ему пережить чувство болѣе сложное и углубленное, чѣмъ онъ самъ теоретически допускалъ по отношенію къ женщинѣ и женѣ. Въ средѣ лучшаго тифлисскаго общества, гдѣ Грибоѣдовъ "зналъ всѣхъ", выдѣлялась семья князя Александра Герсевановича Чавчавадзе. Онъ былъ сыномъ кн. Герсевана Чавчавадзе, благодаря которому Грузія присоединилась къ Россіи, и потомкомъ стариннаго рода грузинскихъ князей. Князь Александръ родился въ Петербургѣ, былъ крестникомъ императрицы Екатерины, получилъ отличное образованіе и участвовалъ въ войнахъ 1812—1814 г. г. Затѣмъ вернулся на родину и здѣсь выдвинулся какъ администраторъ, общественный дѣятель и поэтъ. Въ исторіи грузинской литературы ему принадлежитъ почетное мѣсто; его пѣсни донынѣ распѣваются въ Грузіи какъ народныя; онъ изящно переводилъ элегіи и стансы Пушкина, произведенія Гёте, Гюго и Вольтера. Съ любовью къ родинѣ онъ соединялъ привязанность къ Россіи, былъ гостепріименъ, и въ его домѣ находили ласку и привѣтъ одинаково русскіе и кавказцы. Родство соединяло семью Чавчавадзе съ лучшими родами Грузіи — Орбеліани, Дадіани, Мингрельскимъ домомъ и др. Живя подолгу въ Тифлисѣ, Грибоѣдовъ не могъ не познакомиться съ семьей Чавчавадзе. На его глазахъ росли и воспитывались дѣти князя Александра. Самъ князь постоянно отвлекался отъ семьи службою, особенно когда сдѣлался начальникомъ Армянской области; поэтому воспитаніе двухъ своихъ дочерей, Нины и Екатерины, поручилъ Прасковьѣ Николаевнѣ Ахвердовой, вдовѣ начальника кавказской артиллеріи. Это была выдающаяся женщина. Въ Петербургѣ она получила хорошее образованіе, съ успѣхомъ занималась живописью, копировала картины въ Эрмитажѣ, любила музыку и литературу. Овдовѣвъ, она осталась въ Тифлисѣ съ дочерью Дарьей Ѳедоровной, пасынкомъ Егоромъ и падчерицей Софьей (вышедшей въ 1827 г. замужъ за извѣстнаго намъ Н. Н. Муравьева). Въ ея домѣ всегда было много молодежи, жилось весело и привольно. Грибоѣдовъ искренно уважалъ Прасковью Николаевну, часто бывалъ у нея и любилъ играть танцы для молодежи. Въ этомъ маленькомъ кружкѣ выдѣлялась красотою, добротою и кротостью Нина Чавчавадзе. Она родилась 4 ноября 1812 года и, значитъ, была моложе Александра Сергѣевича на семнадцать лѣтъ. Онъ давалъ ей уроки музыки, несомнѣнно, бесѣдовалъ съ нею о литературѣ и LXXXVIII

наукахъ; она расцвѣтала на его глазахъ и сама съ дѣтства считала его близкимъ человѣкомъ. Въ 1827—1828 г. г. Нина Александровна была уже блестящей красавицей, славившейся въ Тифлисѣ своимъ обаяніемъ и имѣвшей много вздыхателей. Даже угрюмый Муравьевъ, прежде чѣмъ жениться на Сонѣ Ахвердовой, былъ сильно увлеченъ Ниной; то же испытывали С. Н. Ермоловъ (родственникъ Алексѣя Петровича) и Н. Д. Сенявинъ. У Ермолова едва не дошло до дуэли съ Грибоѣдовымъ. А Сенявинъ былъ безъ ума отъ любви къ прекрасной княжнѣ. Сохранились его письма къ Б. Г. Чиляеву, очаровательныя по искренности и благородству тона, гдѣ онъ раскрываетъ свои чувства къ Нинѣ Александровнѣ. Вотъ одна выдержка изъ нихъ: "Видѣлъ ли я что-нибудь подобное? Нѣтъ, въ мірѣ не можетъ существовать такого совершенства! Красота, сердце, чувства, неизъяснимая доброта! Какъ умна-то! Божусь, никто съ ней не сравнится!" Когда счастливымъ соперникомъ оказался Александръ Сергѣевичъ, Сенявинъ очень страдалъ. Вѣроятно, любовь поэта выростала незамѣтно, какъ росла сама Нина. Въ свой послѣдній пріѣздъ въ Петербургъ Александръ Сергѣевичъ говорилъ о своемъ чувствѣ Булгарину, "открылся, что онъ любитъ. Онъ былъ какъ родной въ домѣ той, которая занимала его сердце, видѣлъ ее ребенкомъ и привыкъ обходиться съ нею, какъ съ меньшею сестрою. Въ Петербургѣ онъ не зналъ еще, что сдѣлаетъ съ собою, но одна минута рѣшила судьбу его". Быть можетъ, поэта останавливала тогда большая разница въ возрастѣ и собственная житейская необезпеченность. Но возможно и то, что однимъ изъ мотивовъ принять званіе посла было желаніе вновь встрѣтиться съ любимой дѣвушкой. О своемъ сватовствѣ Грибоѣдовъ подробно разсказываетъ въ письмѣ къ Булгарину отъ 24 іюля: "Это было 16-го. Въ этотъ день я обѣдалъ у старой моей пріятельницы (Ахвердовой), за столомъ сидѣлъ противъ Нины Чавчавадзевой, все на нее глядѣлъ, задумался, сердце забилось, не знаю, безпокойство-ли другого рода, по службѣ, теперь необыкновенно важной, или что другое придало мнѣ рѣшительность необычайную, выходя изъза стола, я взялъ ее за руку и сказалъ ей: (venez avec moi, j'ai quelque chose a vous dire". Она меня послушалась, какъ и всегда; вѣрно думала, что я ее усажу за фортепіано; вышло не то; домъ ея матери возлѣ, мы туда уклонились, взошли въ комнату, щеки у меня разгорѣлись, дыханіе занялось, я не помню, что я началъ ей бормотать, и все живѣе и живѣе, она заплакала, засмѣялась, я поцѣловалъ ее, потомъ къ матушкѣ ея, къ бабушкѣ, къ ея второй матери LXXXIX

Прас. Ник. Ахвердовой, насъ благословили, я повисъ у нее на губахъ во всю ночь и весь день, отправилъ курьера къ ея отцу въ Эривань съ письмами отъ насъ обоихъ и отъ родныхъ. Между тѣмъ, вьюки мои и чемоданы изготовились, все вновь уложено на военную ногу. Во вторую ночь я безъ памяти отъ всего, что со мною случилось, пустился опять въ отрядъ, не оглядываясь назадъ... Въ Гумрахъ-же нагналъ меня отвѣтъ отъ кн. Чавчавадзева — отца, изъ Эривани; онъ благословляетъ меня и Нину и радуется нашей любви. Хорошо-ли я сдѣлалъ? Спроси милую мою Варвару Семеновну и Андрея. Но не говори Родофиникину, онъ вообразитъ себѣ, что любовь заглушитъ во мнѣ чувство другихъ моихъ обязанностей. Вздоръ, я буду вдвое старательнѣе за себя и за нее. Потружусь за царя, чтобы было чѣмъ дѣтей кормить".

25 іюля Грибоѣдовъ прибылъ въ Ахалкалаки; здѣсь онъ провелъ нѣсколько дней въ совѣщаніяхъ о персидскихъ дѣлахъ съ Паскевичемъ; видѣлся тамъ же съ Н. Н. Муравьевымъ. 4 августа Александръ Сергѣевичъ возвратился въ Тифлисъ. Едва онъ началъ дѣлать визиты старымъ знакомымъ, которыхъ не успѣлъ еще видѣть по пріѣздѣ изъ Петербурга, какъ вновь повторилась жестокая лихорадка. Приступы ея продержали Грибоѣдова въ постели больше недѣли. Александръ Сергѣевичъ мужественно боролся съ недугомъ, не прекращалъ дѣловыхъ занятій, но, измученный и исхудалый, не рѣшался показаться на глаза молодой невѣстѣ. Черезъ Ахвердову онъ успокаивалъ ее разными отговорками, но наконецъ долженъ былъ признаться, что лежитъ въ постели, и Нина Александровна стала ухаживать за больнымъ. Когда Грибоѣдову стало легче, онъ заторопился со свадьбою. Вѣнчаніе было назначено на 22 августа. Въ этотъ день былъ оффиціальный обѣдъ у генералъ-адъютанта Сипягина, военнаго губернатора Тифлиса, по случаю дня коронованія императора Николая Павловича и побѣдъ Паскевича надъ турками. А вечеромъ состоялось бракосочетаніе Александра Сергѣевича и Нины Александровны въ Сіонскомъ соборѣ. Пароксизмъ лихорадки повторился во время вѣнчанія, и Александръ Сергѣевичъ потерялъ даже обручальное кольцо, что смутило многихъ и его самого. Изъ собора всѣ отправились въ новую квартиру Грибоѣдовыхъ, гдѣ состоялся ужинъ. На другой день и на слѣдующій Грибоѣдовъ уже занятъ былъ дипломатической корреспонденціей; болѣзнь и женитьба задержали его въ Тифлисѣ, а время было горячее, и въ министерствѣ начинали раздражаться медленіемъ посланника. XC

24 августа Грибоѣдовы давали обѣдъ на сто человѣкъ, и потомъ у нихъ до вечера танцовали. Черезъ день состоялся большой балъ въ честь молодыхъ у Сипягина; хозяинъ открылъ его польскимъ съ новобрачной Грибоѣдовой. Надо сказать, что кн. Александръ Герсевановичъ не присутствовалъ на этихъ торжествахъ; онъ былъ занятъ военными дѣйствіями подъ Баязетомъ. Только 9 сентября состоялся отъѣздъ русской миссіи въ Персію. Грибоѣдовыхъ сопровождала мать Нины Александровны, княгиня Саломе Чавчавадзе, докторъ Умисса, почетный конвой и персидскій михмандаръ (чиновникъ-проводникъ) Назаръ али-ханъ, присланный Аббасъ-Мирзой. Играла полковая музыка, и проводы были очень сердечны и торжественны. Неподалеку отъ селенія Амамлы наши путешественники, оставя экипажи, пѣшкомъ посѣтили могилу Монтрезора. Въ Эриванскую экспедицію 1804 г. маіоръ Монтрезоръ съ командою въ сто человѣкъ, былъ посланъ сюда за провіантомъ. Онъ былъ окруженъ врагами, потерялъ всю команду до послѣдняго человѣка и самъ, сдѣлавъ три послѣднихъ выстрѣла и видя, что вышли всѣ заряды, бросился на пушку, крѣпко ее обнялъ и былъ изрубленъ въ этомъ положеніи. Думалъ-ли Грибоѣдовъ, посѣщая полуразрушенный памятникъ, о своей грядущей судьбѣ? 17 сентября путники прибыли въ монастырь Эчміадзинъ и были радушно приняты духовенствомъ. Отсюда Грибоѣдовъ написалъ письмо своей петербургской пріятельницѣ, В. С. Миклашевичъ, свидѣтельствующее о любви и нѣжности къ его молодой женѣ: "Другъ мой, Варвара Семеновна! Жена моя, по обыкновенію, смотритъ мнѣ въ глаза, мѣшаетъ писать, знаетъ, что пишу къ женщинѣ, и ревнуетъ.— Не пеняйте-же на долгое мое молчаніе, милый другъ; видите-ли, въ какую для меня необыкновенную эпоху я его прерываю. Женатъ, путешествую съ огромнымъ караваномъ, 110 лошадей и муловъ, ночуемъ подъ шатрами на высотахъ горъ, гдѣ холодъ зимній, Нинуша моя не жалуется, всѣмъ довольна, игрива, весела; для перемѣны бываютъ намъ блестящія встрѣчи, конница во весь опоръ несется, пылитъ, спѣшивается и поздравляетъ насъ съ счастливымъ прибытіемъ туда, гдѣ-бы вовсе быть не хотѣлось. Ныньче насъ принялъ весь клиръ монастырскій въ Эчміадзинѣ, съ крестами, иконами, хоругвями, пѣніемъ, куреніемъ etc.; и здѣсь, подъ сводами этой древней обители первое мое помышленіе объ васъ и объ Андреѣ.— Помиритесь съ моею лѣнью.

— "Какъ это все случилось! Гдѣ я, что и съ кѣмъ!! Будемъ вѣкъ жить, не умремъ никогда".

XCI

— Слышите? Это жена мнѣ сейчасъ сказала ни къ чему, доказательство, что ей шестнадцатый годъ. Но мнѣ простительно-ли, послѣ столькихъ опытовъ, столькихъ размышленій вновь бросаться въ новую жизнь, предаваться на произволъ случайностей, и все далѣе отъ успокоенія души и разсудка. А независимость, которой я такой былъ страстный любитель, исчезла, можетъ быть навсегда, и какъ ни мило и утѣшительно дѣлить все съ прекраснымъ, воздушнымъ созданіемъ, но это теперь такъ свѣтло и отрадно, а впереди какъ темно! неопредѣленно!! Всегда ли такъ будетъ!! бросьте вашего Трапера и Куперову Prairie — мой романъ живой у васъ передъ глазами, и во сто кратъ занимательнѣе; главное въ немъ лицо другъ вашъ, неизмѣнный въ своихъ чувствахъ, но въ быту, въ родѣ жизни, въ различныхъ похожденіяхъ не похожій на себя прежняго, на прошлогодняго, на вчерашняго даже; съ каждою луною со мной сбывается, что нибудь, о чемъ не думалъ, не гадалъ."

Подъ Эриванью ждала Грибоѣдовыхъ еще болѣе торжественная встрѣча. Далеко за городъ выѣхало до 500 всадниковъ, въ томъ числѣ нѣсколько хановъ и Эриванскій плацъ-адъютантъ. Подъ стѣнами города, у моста чрезъ р. Зангу, собралось все духовенство православное и армянское. Въ самомъ городѣ, въ домѣ Мешедъ-хана, гдѣ была приготовлена путешественникамъ квартира, ихъ встрѣтила полковая музыка. Въ Эривани Грибоѣдовы прожили восемь дней. 19 сентября Ахмедъ-ханъ давалъ въ честь Грибоѣдовыхъ большой обѣдъ въ восточномъ вкусѣ; подавалось не меньше тридцати блюдъ. На другой день прибылъ изъ Баязета тесть Грибоѣдова, князь Александръ Герсевановичъ Чавчавадзе. Какъ мы знаемъ, онъ не присутствовалъ при бракосочетаніи и только теперь могъ обнять новобрачныхъ. 25 сентября, послѣ прощальнаго завтрака, Грибоѣдовы выѣхали дальше. До первой деревни, верстахъ въ семи отъ города, ихъ провожали князь и княгиня Чавчавадзе и здѣсь — навсегда — простились съ Александромъ Сергѣевичемъ. Въ деревнѣ Садаракѣ караванъ посланника догналъ военный докторъ Мальмбергъ, чтобы проводить миссію до Тегерана. Въ Тавризъ русская миссія прибыла 7 октября; лихорадка мучила Грибоѣдова въ теченіе всего пути, и онъ "въ Тавризъ доплелся въ полномъ смыслѣ полуживой". Здѣсь нашъ полномочный министръ-резидентъ былъ принятъ Аббасъ-Мирзой и передалъ ему ратификованный императоромъ Николаемъ Павловичемъ трактатъ. И сразу на Грибоѣдова налегли тяжелыя заботы. Въ теченіе двухъ мѣсяцевъ, которые онъ провелъ XCII

въ Тавризѣ, Александръ Сергѣевичъ былъ обремененъ дипломатическими сношеніями съ министерствомъ, Паскевичемъ и еще болѣе — съ персидскимъ правительствомъ. Петербургское начальство, особенно управляющій Азіатскимъ департаментомъ, К. К. Родофиникинъ, торопило Грибоѣдова съ поѣздкой въ Тегеранъ къ шаху. По Петербургу распускались даже сплетни, что поэтъ забылъ свои служебныя обязанности въ увлеченіяхъ любви, и встревоженный Булгаринъ въ письмахъ умолялъ Грибоѣдова ѣхать въ Тегеранъ. Между тѣмъ, самъ Грибоѣдовъ былъ убѣжденъ, что изъ Тифлиса онъ могъ бы успѣшнѣе вліять на Персію. Родофиникину онъ колко отвѣчалъ на его письма: "Для пользы ввѣренныхъ мнѣ дѣлъ я слишкомъ рано сюда прибылъ и зналъ это напередъ, но боялся быть въ отвѣтственности передъ начальствомъ, которое у насъ соразмѣряетъ успѣхъ и усердіе въ исполненіи порученныхъ дѣлъ по болѣе или мѣнѣе скорой ѣздѣ чиновниковъ. Изъ Тифлиса я бы угрожалъ Аббасъ-Мирзѣ, что вовсе не буду, коли онъ сполна не заплатитъ слѣдующихъ намъ денегъ; такъ я и началъ, и онъ, зная, что мое пребываніе есть залогъ его безопасности и покровительства Россіи, поспѣшилъ начать уплату... Теперь же что вышло? Меня мучатъ съ утра до глубокой ночи безтолковыми предложеніями, просятъ неотступно о прощеніи имъ сперва двухсотъ, потомъ 100, потомъ пятидесяти тысячъ тумановъ". Дѣйствительно, Аббасъ-Мирза и его чиновники спорили изо всякой мелочи и примѣняли цѣлую систему проволочекъ, чтобы оттягивать уплату долга, тогда какъ изъ Петербурга Грибоѣдова постоянно торопили. Положеніе было тѣмъ труднѣе, что Грибоѣдовъ хорошо зналъ истинное положеніе дѣлъ въ Персіи. Замедленіе въ уплатѣ долга обусловлено было совершеннымъ оскуденіемъ сѣверной Персіи. Скупой и своекорыстный Фетъ-али-шахъ рѣшительно отказался помочь Аббасу-Мирзѣ, словно дѣло шло о личныхъ обязательствахъ наслѣдника престола, а не о государственномъ долгѣ. Долговое бремя, такимъ образомъ, падало на провинцію Адербейджанъ, управляемую Аббасъ-Мирзою, и на его собственную казну. Наслѣдникъ престола дѣлалъ чрезвычайныя усилія, чтобы собрать 8-ой куруръ; въ обезпеченіе его онъ вынужденъ былъ передать Грибоѣдову драгоцѣнности свои и своего гарема, его жены отдали даже брилліантовыя пуговицы со своихъ платьевъ; Аббасъ-Мирза распорядился расплавить въ слитки превосходные золотые канделябры и разныя вещи изъ гарема, одна работа коихъ стоила не меньше самого металла. Русскіе, наконецъ, забрали въ XCIII

залогъ золотой тронъ Ага-Мамедъ-шаха, считавшійся государственной реликвіей. Что касается народа, то онъ совершенно обнищалъ отъ постоянныхъ поборовъ; къ тому же русскія войска, впредь до уплаты восьмого курура, занимали Хойскую область и ихъ продовольствіе стоило Персіи очень дорого. Грибоѣдовъ ни отъ себя, ни отъ министерства не скрывалъ такого положенія дѣлъ, но принужденъ былъ, помимо воли, вести суровую политику угрозъ и вымогательствъ. Онъ зналъ, что такая политика отзывается въ персидскомъ народѣ ненавистью къ русскимъ; между тѣмъ, продолжавшаяся война съ Турціей, наоборотъ, требовала болѣе мягкаго, благоразумнаго, поведенія въ Персіи. Мрачность и отчаяніе снова овладѣвали Александромъ Сергѣевичемъ. Своему пріятелю и сослуживцу П. М. Устимовичу онъ писалъ изъ Тавриза: "Какъ тошно въ этой Персіи, съ этими Джафарханами, или какъ моя жена ихъ называетъ: Чепарханы"; въ другомъ письмѣ: "У насъ здѣсь такъ скучно, гадко, скверно. Нѣтъ! ужь не испытать мнѣ на томъ свѣтѣ гнѣва Господня. Я и здѣсь вкушаю довременно всѣ прелести тьмы кромѣшной." П. Н. Ахвердовой онъ признавался еще откровеннѣе (французское письмо изъ Тавриза): "Совѣты ваши о доставленіи занятій моей женѣ очень разумны и полезны. Но у меня все время отнято проклятою контрибуціей, которой я еще не могу взыскать съ Персіянъ сполна. Это египетская работа. Мнѣ кажется, что я не вполнѣ на своемъ мѣстѣ; нужно бы побольше умѣнья, побольше хладнокровія. Дѣла портятъ мой характеръ. Я дѣлаюсь угрюмымъ; иной разъ нападаетъ на меня охота остепениться, и тутъ уже я дѣйствительно глупѣю. Нѣтъ, я вовсе не гожусь для службы. Меня назначать не слѣдовало. Мнѣ кажется, что я неспособенъ выполнить какъ слѣдуетъ служебныя обязанности. Многіе другіе исполнили бы ихъ во сто тысячъ разъ лучше. Но мнѣ остается одна надежда: Богъ, Которому я служу еще хуже, нежели Государю, и Который всегда и дѣйствительно мнѣ покровительствовалъ".

Другой своей доброй знакомой, В. С. Миклашевичъ, поэтъ разсказывалъ съ грустью: "Сказать-ли вамъ теперь о моемъ быту? Не занимательно ни для кого, я только чрезвычайно занятъ. Наблюдаю, чтобы отсюда не произошла какая-нибудь предательская мерзость во время нашей схватки съ турками. Взимаю контрибуцію, довольно успѣшно. Друзей не имѣю никого, и не хочу, должны прежде всего бояться Россіи и исполнять то, что велитъ Государь XCIV

Николай Павловичъ, и я увѣряю васъ, что въ этомъ поступаю лучше, чѣмъ тѣ, которые затѣяли бы дѣйствовать мягко и втираться въ персидскую будущую дружбу. Всѣмъ я грозенъ кажусь, и меня прозвали сахтиръ, coeur dur. Къ намъ перешло до 8 т. армянскихъ семействъ, и я теперь за оставшееся ихъ имущество не имѣю ни днемъ, ни ночью покоя, однако охраняю ихъ достояніе, и даже доходы,— все кое-какъ дѣлается по моему слову. Наконецъ, послѣ тревожнаго дня, вечеромъ уединяюсь въ свой гаремъ,— тамъ у меня и сестра, и жена, и дочь, все въ одномъ миломъ личикѣ; разсказываю, натверживаю ей о тѣхъ, кого она еще не знаетъ и должна со временемъ страстно полюбить,— вы понимаете, что въ нашихъ разговорахъ имя ваше произносится часто. Полюбите мою Ниночку, хотите ее знать? Въ Malmaison въ Эрмитажѣ тотчасъ при входѣ направо есть богородица въ видѣ пастушки Murillo вотъ она" (письмо отъ 3-го декабря 1828). Но и здѣсь тревоги не оставляли поэта; правда, Нина Александровна "безъ ропота раздѣляла ссылку" своего мужа, но, онъ видѣлъ, ей было одиноко и тяжело въ чужой странѣ и, кромѣ того, она уже страдала "самою мучительною беременностью". И вотъ въ такомъ положеніи Грибоѣдову приходилось бросать жену, чтобы ѣхать въ Тегеранъ.

Эта поѣздка становилась необходимой, чтобы побудить шаха принять хотя нѣкоторое участіе въ уплатѣ контрибуціи. Была и другая задача: возвращеніе русскихъ плѣнныхъ и бѣглыхъ, жившихъ у персіянъ. Какъ мы помнимъ, еще въ 1819 году Грибоѣдовъ вывелъ изъ Персіянъ партію русскихъ на Кавказъ; и тогда это вызывало сильное раздраженіе. Теперь розыски, отбираніе и уводъ плѣнныхъ озлобляли еще больше. Въ этомъ чувствѣ сходились и частныя лица, и правительство. Правительство охотно принимало бѣглыхъ русскихъ солдатъ къ себѣ на военную службу; здѣсь они иногда дослуживались до высокихъ чиновъ и достигали большого вліянія. Таковъ былъ, напр., извѣстный дезертиръ Самсонъ Макинцевъ, вахмистръ Нижегородскаго драгунскаго полка, ушедшій въ Персію еще въ 1802 году. На службѣ у Аббасъ-Мирзы онъ проявилъ недюжинный организаторскій талантъ, образовалъ цѣлый полкъ изъ русскихъ бѣглецовъ и былъ возведенъ въ ханское достоинство. Его выдачи добивался Грибоѣдовъ. Многіе изъ русскихъ бѣглецовъ, служившихъ въ полку Самсонъ-хана и у другихъ вліятельныхъ лицъ, приняли исламъ и поженились на туземкахъ. Немудрено, что персидское правительство не хотѣло ихъ выдавать и всячески укрывало отъ розысковъ XCV

русской миссіи; да они и сами иногда прятались, не желая порывать съ пріютившей ихъ страной. То же слѣдуетъ сказать и о плѣнныхъ русскихъ, особенно женщинахъ; многія изъ нихъ стали женами персіянъ, имѣли дѣтей и давно примирились съ своимъ положеніемъ. Разумѣется, были и такіе, которые только и ждали случая, чтобы вернуться въ Россію, и съ радостью воспользовались статьею трактата, обезпечивавшаго свободный возвратъ плѣнныхъ. Но несомнѣнно, что русская миссія въ поискахъ таковыхъ, захватывала иногда и людей первой категоріи, при чемъ происходили рѣзкія столкновенія съ персіянами. Такія сцены разыгрывались еще въ Тавризѣ; онѣ потомъ повторились въ Тегеранѣ, когда Грибоѣдовъ пріѣхалъ туда, чтобы представиться шаху.

Онъ выѣхалъ изъ Тавриза въ столицу 9-го декабря, съ большой свитой. Этотъ день былъ послѣднимъ, проведеннымъ съ женою. Грибоѣдовъ оставлялъ ее на попеченіи m-me Macdonald, жены англійскаго посланника, ласково и сердечно принявшей Нину Александровну. Грибоѣдовъ обезпечилъ жену медицинской помощью и уходомъ преданныхъ слугъ; но все же уѣзжалъ съ большой тревогой на сердцѣ. Особенно безпокоила его тяжелая беременность жены. Съ дороги онъ постоянно, чуть не ежедневно, писалъ Нинѣ Александровнѣ. До насъ дошло только одно письмо — изъ Казвина, отъ 24 декабря, девятое по счету, полное нѣжности и любви. Вотъ отрывки изъ него: "Безцѣнный другъ мой, жаль мнѣ тебя, грустно безъ тебя какъ нельзя больше. Теперь я истинно чувствую, что значитъ любить. Прежде разставался со многими, къ которымъ тоже крѣпко былъ привязанъ, но день, два, недѣля и тоска исчезала, теперь чѣмъ далѣе отъ тебя, тѣмъ хуже. Потерпимъ еще нѣсколько, ангелъ мой, и будемъ молиться Богу, чтобы намъ послѣ того никогда болѣе не разлучаться.

Плѣнные здѣсь меня съ ума свели. Однихъ не выдаютъ, другіе сами не хотятъ возвратиться. Для нихъ я здѣсь даромъ прожилъ, и совершенно даромъ.

Помнишь, другъ мой неоцѣненный, какъ я за тебя сватался, безъ посредниковъ, тутъ не было третьяго. Помнишь, какъ я тебя въ первый разъ поцѣловалъ, скоро и искренно мы съ тобой сошлись, и на вѣки...

Когда я къ тебѣ ворочусь! Знаешь, какъ мнѣ за тебя страшно, все мнѣ кажется, что опять съ тобой то же случится, какъ за двѣ недѣли передъ моимъ отъѣздомъ. Только и надежды, что на Дереджану, XCVI

она чутко спитъ по ночамъ, и отъ тебя не будетъ отходить. Поцѣлуй ее, душка, и Филиппу и Захарію скажи, что я ихъ по твоему письму благодарю. Коли ты будешь ими довольна, то я буду умѣть и ихъ сдѣлать довольными".

Около Новаго года Грибоѣдовъ съ своею свитой прибылъ въ Тегеранъ. Сначала все шло благополучно. Александръ Сергѣевичъ былъ хорошо принятъ шахомъ; въ его честь давались праздники, шахъ прислалъ ему подарки и орденъ Льва и Солнца 1-ой степени, а другииъ чиновникамъ миссіи тотъ же орденъ 2-ой и 3-ей степени или серебряныя медали. Но какъ только дѣло коснулось плѣнныхъ — начались столкновенія. Надо сказать, что, когда на Кавказѣ стали извѣстны статьи Туркманчайскаго договора о возвратѣ плѣнныхъ русскихъ подданныхъ изъ Персіи, многіе родственники и прежніе владѣльцы такихъ плѣнныхъ рѣшили ѣхать вслѣдъ за Грибоѣдовымъ ихъ разыскивать, и когда онъ явился въ Тегеранъ, предъявили ему здѣсь сотни ходатайствъ. Нѣкоторые случаи, при этомъ, представляли для русскаго полномочнаго министра неразрѣшимыя трудности. Еще въ Казвинѣ, напримѣръ, случилось, что одинъ кавказскій колонистъ — нѣмецъ, найдя свою дочь, взятую въ плѣнъ и вышедшую замужъ за родовитаго персіянина, требовалъ оть Грибоѣдова ея возвращенія; Грибоѣдовъ приказалъ привести ее и на нѣмецкомъ языкѣ предлагалъ вернуться къ отцу; однако, сама нѣмка отказалась. Въ Тегеранѣ произошелъ случай еще болѣе тяжелый. Знатный Хозровъ-ханъ получилъ отъ другого хана въ подарокъ плѣнницу дѣвушку-армянку, русскую подданную, Диль-Фрушъ (т. е. Радость сердца). Дѣвушка горячо привязалась къ своему новому господину, и тотъ полюбилъ ее. Но вотъ въ Тегеранъ явился родственникъ Диль-Фрушъ и потребовалъ ея возвращенія. Она не смѣла отречься отъ родныхъ, и Хозровъ-ханъ ее не удерживалъ, но прощаніе было крайне тяжело и заставило плакать всѣхъ присутствовавшихъ, армянъ и персіянъ. Армянскій лѣтописецъ замѣчаетъ при этомъ, что въ тотъ день "Радость сердца" стала для окружающихъ "печалью сердца". Еще затруднительнѣе стало положеніе, когда къ покровительству русской миссіи обратились двѣ армянки изъ гарема Алаяръ-хана, желавшія вернуться на родину. Алаяръ-ханъ былъ зятемъ шаха, занималъ высокое служебное положеніе, игралъ важную политическую роль и, какъ мы знаемъ, былъ ненавистникомъ Грибоѣдова. Грибоѣдовъ оставилъ армянокъ въ зданіи миссіи, гдѣ не было другихъ женщинъ, и это произвело впечатлѣніе скандала XCVII

на населеніе столицы. А затѣмъ положеніе запуталось окончательно. При дворѣ шаха, въ качествѣ одного изъ самыхъ довѣренныхъ чиновниковъ, вѣдавшихъ дѣла гарема, служилъ армянинъ Ходжа Мирза-Якубъ Маркарьянъ. Это былъ выдающійся человѣкъ по уму, образованію и характеру, пользовавшійся большимъ вліяніемъ. Онъ жилъ въ Персіи давно, около 20 лѣтъ, и формально принялъ магометанство, но оставался тайно христіаниномъ и мечталъ вернуться на родину. Теперь, воспользовавшись пребываніемъ русской миссіи въ Тегеранѣ, онъ поздно вечеромъ явился къ Грибоѣдову и просилъ отправить его въ Эривань, Грибоѣдовъ отвѣтилъ, что министръ россійскаго императора оказываетъ свое покровительство гласно, на основаніи трактата, и что обращаться къ нему надо явно, днемъ, а не ночью. Мирза-Якубъ ушелъ, но на другой день снова явился съ тою же просьбой. Посланникъ уговаривалъ его остаться въ Тегеранѣ, гдѣ онъ пользуется властью и почетомъ, тогда какъ въ Эривани потеряетъ всякое значеніе. Но Мирза-Якубъ твердо стоялъ на своемъ, и Грибоѣдовъ вынужденъ былъ принять его въ домъ миссіи. Это переполнило чашу. Предоставляемъ здѣсь слово И. С. Мальцову, первому секретарю миссіи, единственному лицу, спасшемуся отъ погрома.

"Грибоѣдовъ послалъ человѣка взять оставшееся въ домѣ Мирзы-Якуба имущество, но когда вещи были уже навьючены, пришли ферраши Манучеръ-хана, которые увели катеровъ и вьюки Мирзы-Якуба къ своему господину. Шахъ разгнѣвался; весь дворъ возопилъ, какъ будто случилось величайшее народное бѣдствіе. Въ день двадцать разъ приходили посланцы отъ шаха съ самыми нелѣпыми представленіями; они говорили, что ходжа (евнухъ) то же, что жена шахская, и что слѣдовательно посланникъ отнялъ жену у шаха изъ его эндеруна. Грибоѣдовъ отвѣчалъ, что Мирза-Якубъ, на основаніи трактата, теперь русскій подданный, и что посланникъ русскій не имѣетъ права выдать его, ни отказать ему въ своемъ покровительствѣ. Персіяне, увидѣвъ, что они ничего не возьмутъ убѣдительною своею логикою, прибѣгли къ другому средству; они взвели огромныя денежныя требованія на Мирзу-Якуба и сказали, что онъ обворовалъ казну шаха и потому отпущенъ быть не можетъ. Для приведенія въ ясность всего дѣла, Грибоѣдовъ отправилъ его вмѣстѣ съ переводчикомъ Шахъ-Назаровымъ къ Манучеръ-хану. Комната была наполнена ходжами, которые ругали Мирзу-Якуба и плевали ему въ лицо. "Точно, я виноватъ, говорилъ Мирза-Якубъ Манучеръ-хану; виноватъ, XCVIII

что первый отхожу отъ шаха; но ты самъ скоро за мною послѣдуешь". Такимъ образомъ, въ этотъ разъ, кромѣ ругательства, ничего ни послѣдовало...

"На другой день посланникъ былъ у шаха и согласился на предложеніе его высочества разобрать дѣло Мирзы-Якуба съ муэтемедомъ и Мирза-Абуль-Хасанъ-ханомъ; но сіе совѣщаніе отлагалось со дня на день, до тѣхъ поръ, пока смерть посланника и Мирзы-Якуба сдѣлали оное невозможнымъ. Между тѣмъ дошло до свѣдѣнія муджтехида [высшее духовное лицо] Мирзы-Месиха, что Мирза-Якубъ ругаетъ мусульманскую вѣру. "Какъ? говорилъ муджтехидъ,— этотъ человѣкъ 20 лѣтъ былъ въ нашей вѣрѣ, читалъ наши книги и теперь поѣдетъ въ Россію, наругается надъ нашею вѣрою; онъ измѣнникъ, невѣрный и повиненъ смерти!" Также о женщинахъ доложили ему, что ихъ насильно удерживаютъ въ нашемъ домѣ и принуждаютъ будто-бы отступиться отъ мусульманской вѣры.

"Мирза-Месихъ отправилъ ахундовъ къ Шахзадэ-Зилли-султану (губернатору Тегерана); они сказали ему: "Не мы писали мирный договоръ съ Россіею, и не потерпимъ, чтобы русскіе разрушали нашу вѣру; доложите шаху, чтобы намъ непремѣнно возвратили плѣнныхъ". Зилли-султанъ просилъ ихъ повременить, обѣщалъ обо всемъ донести шаху. Ахунды пошли домой и дорогой говорили народу: "запирайте завтра базаръ и собирайтесь въ мечетяхъ; тамъ услышите наше слово!.."

"Наступило роковое 30 число января. Базаръ былъ запертъ, съ самаго утра народъ собирался въ мечети. "Идите въ домъ русскаго посланника, отбирайте плѣнныхъ, убейте Мирзу-Якуба и Рустема!" — грузина, находившагося въ услуженіи у посланника. Тысячи народа съ обнаженными кинжалами вторгнулись въ нашъ домъ и кидали каменья. Я видѣлъ, какъ въ это время пробѣжалъ чрезъ дворъ коллежскій ассесоръ князь Соломонъ Меликовъ, посланный къ Грибоѣдову дядею его Манучеръ-ханомъ; народъ кидалъ въ него каменьями и вслѣдъ за нимъ помчался на второй и третій дворъ, гдѣ находились плѣнные и посланникъ. Всѣ крыши были уставлены свирѣпствующей чернью, которая лютыми криками изъявляла радость и торжество свое. Караульные сарбазы (солдаты) не имѣли при себѣ зарядовъ, бросились за ружьями своими, которыя были складены на чердакѣ и уже растащены народомъ. Съ часъ казаки наши отстрѣливались, тутъ повсемѣстно началось кровопролитіе. Посланникъ, полагая сперва, что народъ желаетъ только отобрать плѣнныхъ, велѣлъ тремъ казакамъ, стоявшимъ у него на часахъ, выстрѣлить XCIX

холостыми зарядами, и тогда только приказалъ заряжать пистолеты пулями, когда увидѣлъ, что на дворѣ начали рѣзать людей нашихъ. Около 15 человѣкъ изъ чиновниковъ и прислуги собрались въ комнатѣ посланника и мужественно защищались у дверей. Пытавшіеся вторгнуться силою были изрублены шашками, но въ это самое время запылалъ потолокъ комнаты, служившей послѣднимъ убѣжищемъ русскимъ: всѣ находившіеся тамъ были убиты низверженными сверху каменьями, ружейными выстрѣлами и кинжальными ударами ворвавшейся въ комнату черни. Начался грабежъ: я видѣлъ, какъ персіяне выносили на дворъ добычу и съ крикомъ и дракою дѣлили оную между собою. Деньги, бумаги, журналы миссіи,— все было разграблено".

Несомнѣнно, что шахъ и его приближенные знали о готовящемся нападеніи на русскую миссію; броженіе среди жителей столицы и озлобленіе противъ русскихъ не было тайной и для Грибоѣдова. Наканунѣ 30 января Александръ Сергѣевичъ послалъ къ министру, мирзѣ Абуль-Хасанъ-хану ноту, гдѣ изложилъ столкновенія съ мѣстными властями за все свое пребываніе въ Персіи и заключалъ такими словами: "Нижеподписавшійся, убѣдившись изъ недобросовѣстнаго поведенія персидскаго правительства, что россійскіе подданные не могутъ пользоваться здѣсь не только должною пріязнью, но даже и личною безопасностью, испроситъ у великаго Государя своего всемилостивѣйшее позволеніе удалиться изъ Персіи въ россійскіе предѣлы". Были уже сдѣланы приготовленія къ отъѣзду миссіи изъ Тегерана въ Тавризъ, какъ разразилась катастрофа. Надо думать, однако, что никто не ожидалъ такого ужаснаго конца. Заправилы тегеранской жизни, вѣроятно, надѣялись, что дѣло ограничится демонстраціей черни передъ зданіемъ посольства и выдачей Мирзы-Якуба. А Грибоѣдовъ былъ убѣжденъ, что персіяне не посмѣютъ открыто напасть на миссію и потому не принялъ мѣръ къ усиленной охранѣ или къ негласному временному удаленію. Когда освирѣпѣвшая толпа приступила къ разгрому миссіи, отъ шаха былъ присланъ съ сотней сарбазовъ Хади-бекъ, но у него не было патроновъ, и онъ не рѣшился дѣйствовать штыками. Потомъ у мѣста сборища побывали и другіе шахскіе чиновники и самъ губернаторъ, сынъ шаха, но не сумѣли остановить бушующей толпы. Кромѣ Грибоѣдова погибли: второй секретарь миссіи Аделунгъ, штабсъ-капитанъ Шахъ-Назаровъ, канцеляристъ князь Кобуловъ, переводчикъ князь Соломонъ Меликовъ, докторъ Мальмбергъ, грузинъ Рустемъ, Дадашъ-бекъ, камердинеръ C

Грибоѣдова Александръ Дмитріевъ, всего съ казаками 37 человѣкъ. Со стороны персіянъ убито 19 человѣкъ. Спасся только Мальцовъ. Но и для него бѣда еще не миновала. Зная обстоятельства послѣднихъ дней и будучи свидѣтелемъ погрома, онъ могъ сообщить русскому правительству всю правду,— и это было опасно для персидскихъ властей. Подъ предлогомъ охраны отъ черни, Мальцова отвели въ домъ губернатора, и тамъ продержали цѣлыхъ три недѣли. Мальцовъ былъ убѣжденъ, что его отравятъ или задушатъ, если заподозрятъ, что онъ считаетъ виновникомъ рѣзни персидское правительство и шаха и собирается объ этомъ донести русскимъ властямъ. Поэтому Мальцовъ постарался "безпрерывнымъ притворствомъ убѣдить приставленныхъ для наблюденія за нимъ персидскихъ чиновниковъ, что онъ будетъ сильнымъ адвокатомъ въ пользу шаха" передъ императоромъ. Тогда только шахъ отпустилъ его въ русскіе предѣлы — съ подарками, но подъ конвоемъ.

Пока въ Тегеранѣ подготовлялось и совершилось ужасное злодѣяніе, Нина Александровна Грибоѣдова жила въ Тавризѣ. Среди скудной обстановки этого города молодую женщину развлекали, какъ могли, дамы европейской колоніи. Кн. Александръ Герсевановичъ прислалъ къ ней родственника, отставного офицера кн. Романа Чавчавадзе, знавшаго Нину Александровну съ колыбели и любившаго ее какъ дочь. Онъ славился своею веселостью, юморомъ и остроумными затѣями. Большимъ утѣшеніемъ были также письма Александра Сергѣевича. Но вотъ они прекратились... Первое время это обстоятельство можно было объяснить неустройствомъ персидскихъ дорогъ, случайностями и т. д. Но потомъ русскій консулъ въ Тавризѣ, А. К. Амбургеръ, получилъ точныя свѣдѣнія о катастрофѣ, а затѣмъ пріѣхалъ и Мальцовъ. Отъ Нины Александровны скрыли бѣду. Рѣшено было, что Мальцовъ объяснитъ вдовѣ поэта, что Александръ Сергѣевичъ здоровъ, но слишкомъ занятъ, такъ что не могъ написать письма, но поручилъ Мальцову сообщить женѣ, что дѣла задерживаютъ его въ Тегеранѣ и что онъ проситъ Нину Александровну возвратиться въ Тифлисъ, къ ея матушкѣ, и тамъ ждать мужа. Кстати пришло письмо отъ кн. А. Г. Чавчавадзе — съ тѣмъ же предложеніемъ. Все это было странно, тревожно, подозрительно,— но молодой, шестнадцатилѣтней женщинѣ не оставалось ничего другого, какъ покориться. Изъ Тавриза она выѣхала въ сопровожденіи самого Амбургера, врача и слугъ и до Тифлиса доѣхала благополучно. Здѣсь, въ домѣ матери, ее окружили любовными заботами, но писемъ отъ CI

мужа все не было и вокругъ создавалось жуткое молчаніе. Однажды къ Нинѣ Александровнѣ заѣхала жена Паскевича, двоюродная сестра Грибоѣдова, заговорила объ Александрѣ Сергѣевичѣ и его молчаніи, запуталась въ объясненіяхъ, расплакалась и открыла все. Съ Ниной Александровной сдѣлалась истерика, и на другой день она прежде времени разрѣшилась ребенкомъ, прожившимъ всего нѣсколько часовъ.

Останки Грибоѣдова перевозились въ русскіе предѣлы очень медленно. Только 2 мая гробъ прибылъ въ Нахичевань и былъ встрѣченъ русскими властями. 11 іюня, неподалеку отъ крѣпости Гергеры, произошла знаменательная встрѣча съ Пушкинымъ. Самъ великій поэтъ разсказываетъ объ этомъ въ "Путешествіи въ Арзерумъ": "Я переѣхалъ черезъ рѣку. Два вола, впряженные въ арбу, подымались по крутой дорогѣ. Нѣсколько грузинъ сопровождали арбу.

— Откуда вы? спросилъ я.— "Изъ Тегерана".— Что вы везете?— "Грибоѣда".

Это было тѣло убитаго Грибоѣдова, которое препровождали въ Тифлисъ. Не думалъ я встрѣтить уже когда-нибудь нашего Грибоѣдова! Я разстался съ нимъ въ прошломъ году, въ Петербургѣ, предъ отъѣздомъ его въ Персію. Онъ былъ печаленъ и имѣлъ странныя предчувствія. Я было хотѣлъ его успокоить, онъ мнѣ сказалъ: "Vous ne connaissez pas ces gens la: vous verrez qu'il faudra jouer des couteaux"...

Только 17-го іюля, вечеромъ, послѣ продолжительныхъ задержекъ въ карантинахъ по случаю чумы, печальная процессія приблизилась къ Тифлису. Вотъ разсказъ очевидца: "Дорога изъ карантина къ городской заставѣ идетъ по правому берегу Куры; по обѣимъ сторонамъ тянутся виноградные сады, огороженные высокими каменными стѣнами. Въ печальномъ шествіи было нѣчто величественное и неизъяснимымъ образомъ трогало душу: сумракъ вечера, озаренный факелами, стѣны, сплошь унизанныя плачущими грузинками, окутанными въ бѣлыя чадры, протяжное пѣніе духовенства, за колесницею толпы народа, воспоминаніе объ ужасной кончинѣ Грибоѣдова — раздирали сердца знавшихъ и любившихъ его! Вдова, осужденная въ блестящей юности своей испытать ужасное несчастіе, въ горестномъ ожиданіи стояла съ семействомъ своимъ у городской заставы; свѣтъ перваго факела возвѣстилъ ей о близости драгоцѣннаго праха: она упала въ обморокъ, и долго не могли привести ее въ чувство".

CII

На другой день происходило отпѣваніе тѣла въ присутствіи военнаго губернатора Стрекалова (Паскевича не было въ городѣ) и всѣхъ генераловъ — въ томъ же Сіонскомъ соборѣ, гдѣ еще такъ недавно совершалось вѣнчаніе Грибоѣдовыхъ. Экзархъ Грузіи, митрополитъ Іона, сказалъ надгробное слово, заставивъ рыдать присутствовавшихъ въ церкви, и самъ едва могъ говорить отъ слезъ. Для погребенія прахъ Грибоѣдова отвезли въ монастырь св. Давида — по завѣщанію поэта, который любилъ мѣстоположеніе монастыря и говаривалъ шутя Нинѣ Алексадровнѣ: "не оставляй костей моихъ въ Персіи: если умру тамъ, то похорони меня въ Тифлисѣ, въ монастырѣ св. Давида". Весь городъ вышелъ прощаться съ прахомъ Грибоѣдова. Впослѣдствіи Нина Александровна поставила на могилѣ скульптурный памятникъ и начертала на немъ слова, нѣжныя и глубокія: "Умъ и дѣла твои безсмертны въ памяти русскихъ, но для чего пережила тебя любовь моя".

Долгіе годы потомъ жила вдова поэта на Кавказѣ, окруженная всеобщей любовью и уваженіемъ. Много разъ представлялись ей случаи вступить въ новый бракъ, и въ числѣ соискателей ея руки были выдающіеся люди. Но Нина Александровна осталась вѣрна памяти славнаго супруга. Она скончалась въ 1857 году и погребена рядомъ съ прахомъ Александра Сергѣевича.

XI. Черты характера, духовные интересы и общественные взгляды Грибоѣдова.

Трудно возстановить духовный обликъ Грибоѣдова. "Чужая душа — потемки", это примѣнимо и къ простымъ людямъ, тѣмъ болѣе — къ сложнымъ и могучимъ индивидуальностямъ. Когда великіе люди сами говорятъ о себѣ, въ ихъ признаніяхъ неизбѣжно смѣшиваются Wahrheit и Dichtung; отзывы же современниковъ почти всегда противорѣчивы — отъ восторженнаго преклоненія до глубокой ненависти. Такъ было съ Пушкинымъ, Гоголемъ, Л. Н. Толстымъ; такъ, конечно, было и съ Грибоѣдовымъ. Постигнуть и возсоздать живую связь душевныхъ чертъ, всю полноту духовной жизни — всегда остается желаннымъ, но недостижимымъ идеаломъ для біографа, какъ бы ни былъ онъ правдивъ и освѣдомленъ.

CIII

Въ отношеніи къ Грибоѣдову задача осложняется еще скудостью фактическихъ матеріаловъ. Современники поэта, спутники его жизни, введенные имъ самимъ въ сокровенности его души, поскупились на воспоминанія объ Александрѣ Сергѣевичѣ. Еще Пушкинъ высказалъ по этому поводу печальную истину: "мы лѣнивы и не любопытны". Однако, самъ великій поэтъ не оставилъ намъ разсказа о Грибоѣдовѣ, если не считать немногихъ строкъ въ "Путешествіи въ Арзерумъ". Чрезвычайно скупъ на воспоминанія оказался С. Н. Бѣгичевъ; Б. И. Іонъ, свидѣтель юныхъ лѣтъ поэта, не написалъ о нихъ ни строки. Самъ Грибоѣдовъ былъ сдержанъ и замкнутъ, особенно въ зрѣлые годы. Автобіографіи онъ не написалъ, а въ своихъ записныхъ тетрадяхъ и перепискѣ очень рѣдко раскрывалъ свою душу.

Нѣкоторыя черты характера и личности поэта намъ уже знакомы изъ разсказа о внѣшнихъ событіяхъ его жизни. Мы знаемъ о его любви къ матери и сестрѣ, о горячихъ дружескихъ чувствахъ къ Бѣгичеву, о сердечныхъ привязанностяхъ и увлеченіяхъ, о нѣкоторыхъ проявленіяхъ его горячаго, порывистаго темперамента, сильной воли и мужества. Намъ знакомы также и нѣкоторые кризисы въ духовномъ развитіи Грибоѣдова. Мы наблюдали его въ военной службѣ и въ Петербургѣ какъ беззаботнаго прожигателя жизни, любившаго смѣхъ и ясную радость. Потомъ смерть Шереметева вызвала Александра Сергѣевича на тяжелыя размышленія и склонила къ "крутому повороту". На Востокѣ, въ духовномъ одиночествѣ, онъ много думалъ и здѣсь пріобрѣлъ склонность къ самоуглубленію и замкнутости. Характеръ поэта быстро созрѣвалъ на глазахъ у наблюдателей. Н. Н. Муравьевъ, познакомившійся съ Грибоѣдовымъ въ 1818 г. въ Тифлисѣ, при новой встрѣчѣ въ 1822 г. замѣтилъ въ немъ большую перемѣну. Когда Грибоѣдовъ вернулся въ Москву и Петербургъ, это былъ зрѣлый человѣкъ, строгій къ себѣ и къ людямъ, большой скептикъ. Настроенія его становились съ каждымъ годомъ все серьезнѣе и мрачнѣе, взгляды — пессимистичнѣе. Даже тріумфы "Горя отъ ума" не могли увлечь его. Затѣмъ общественная драма 14 декабря, лишившая поэта многихъ друзей, только укрѣпила эти настроенія. Къ горькимъ размышленіямъ о людяхъ и родинѣ присоединились еще тревоги за свое дарованіе, отъ котораго требовательный поэтъ ожидалъ — и тщетно — новыхъ высокихъ созданій. Такъ наросталъ новый душевный кризисъ, который грозилъ разрѣшиться самоубійствомъ. Но поздняя любовь озарила улыбкою CIV

прощальной душу великаго писателя, наполнила ее новыми радостями, и смерть оказалась хотя насильственной, но не самочинной.

Къ этимъ даннымъ о духовной жизни Грибоѣдова мы можемъ теперь присоединить еще нѣсколько чертъ, взятыхъ изъ воспоминаній современннковъ и изъ переписки Александра Сергѣевича.

Каковъ былъ его внѣшній видъ и манера держаться, объ этомъ даетъ нѣкоторое представленіе А. А. Бестужевъ: "Я сидѣлъ у больного пріятеля моего, гвардейскаго офицера Н. А. М-ва, страстнаго любителя всего изящнаго. Это было утромъ, въ августѣ 1824 года. Вдругъ дверь распахнулась; вошелъ человѣкъ благородной наружности, средняго роста, въ черномъ фракѣ, съ очками на глазахъ.

— Я зашелъ навѣстить васъ, сказалъ незнакомецъ, обращаясь кь моему пріятелю: поправляетесь-ли вы?

И въ лицѣ его видно было столько же искренняго участія, какъ въ его пріемахъ умѣнья жить въ хорошемъ обществѣ, но безъ всякаго жеманства, безъ всякой формальности; можно сказать даже, что движенія его были какъ-то странны и отрывисты и совсѣмъ тѣмъ приличны, какъ нельзя болѣе. Оригинальность кладетъ свою печать даже и на привычки подражанія. Это былъ Грибоѣдовъ". К. А. Полевой къ этому добавляетъ: "Его обращеніе всегда отличалось рѣдкимъ свойствомъ: какою-то искренностью, которая однако-жъ не переходила свѣтскихъ формъ. Слушая Грибоѣдова, можно было вѣрить каждому слову его, потому что онъ не терпѣлъ преувеличеній и будто мыслилъ вслухъ, не скрывая своихъ чувствъ; но образованность и свѣтскость придавали ему характеръ обворожительный".

Дошедшіе до насъ портреты Грибоѣдова не передаютъ выраженія его подвижной физіономіи и "пронзительныхъ" глазъ. Правда, послѣдніе годы службы на Востокѣ, полные тревогъ и физическихъ лишеній, состарили Грибоѣдова. Полевой добавляетъ: "въ ранней молодости онъ не удерживалъ своей чрезвычайной рѣзвости и даже шаловливости, но въ 1828 году всѣ видѣли въ немъ степеннаго, задумчиваго человѣка". Чуткій наблюдателъ могъ, впрочемъ, угадывать, что подъ выдержанной свѣтской наружностью виднаго дипломата и прославленнаго писателя скрывается долгая работа воли и пережитыя страсти. Это хорошо выразилъ Е. А. Баратынскій въ стихотвореніи "Къ портрету Грибоѣдова":

Взгляни на ликъ холодный сей,
Взгляни: въ немъ жизни нѣтъ;

CV

Но какъ на немъ былыхъ страстей
Еще замѣтенъ слѣдъ!
Такъ ярый токъ, оледенѣвъ,
Надъ бездною виситъ,
Утративъ прежній грозный ревъ,
Храня движенья видъ.

Мы помнимъ, и Пушкинъ, характеризуя молодого Грибоѣдова, упоминаетъ его "пылкія страсти". Страстный, порывистый характеръ проявлялся многообразно и всюду: въ гусарскихъ шалостяхъ, въ увлеченіи греческимъ языкомъ, отъ котораго Грибоѣдовъ "съ ума сходитъ", въ любви къ друзьямъ, въ дипломатической борьбѣ съ персіянами, въ любовныхъ приключеніяхъ, въ журнальной полемикѣ и т. д. Постоянно сдерживаемый волею, сильный темпераментъ иногда прорывался, и Грибоѣдовъ бывалъ такъ же рѣзокъ, какъ и его любимецъ Чацкій. А. А. Бестужевъ разсказываетъ: "Обладая всѣми свѣтскими выгодами, Грибоѣдовъ не любилъ свѣта, не любилъ пустыхъ визитовъ или чинныхъ обѣдовъ, ни блестящихъ праздниковъ такъ называемаго лучшаго общества. Узы ничтожныхъ приличій были ему несносны потому даже, что онѣ узы. Онъ не могъ и не хотѣлъ скрывать насмѣшки надъ позлащенною и самодовольною глупостью, ни презрѣнія къ низкой искательности, ни негодованія при видѣ счастливаго порока. Кровь сердца всегда играла у него въ лицѣ. Никто не похвалится его лестью, никто не дерзнетъ сказать, будто слышалъ отъ него неправду. Онъ могъ самъ обманываться, но обманывать — никогда. Твердость, съ которою онъ обличалъ порочныя привычки, не смотря на знатность особы, показалась бы инымъ катоновскою суровостью, даже дерзостью". Порывистость, рѣзкость въ обращеніи и "желчность", о которой упоминаютъ современники, иногда заводили Грибоѣдова далеко,— въ сторону отъ справедливости и уваженія къ человѣческому достоинству. На ряду съ "катоновскою суровостью" проявлялась иногда и другая черта, о которой мѣтко сказалъ С. А. Андреевскій: "Едва ли онъ былъ свободенъ въ своемъ обращеніи отъ нѣкотораго холоднаго и высокомѣрнаго дендизма, который сказывался въ спокойномъ и вызывающемъ осмѣиваніи собесѣдника". Эта черта ярко выражена и у Чацкаго; вспомнимъ, какъ онъ третируетъ Молчалина и какъ высмѣиваетъ московскихъ знакомыхъ въ бесѣдѣ съ Софьей Павловной. Тотъ же дендизмъ проявлялся тогда и въ литературныхъ и общественныхъ кругахъ — у Пушкина, Лермонтова, кн. П. А. Вяземскаго, CVI

П. А. Катенина и многихъ другихъ. Въ Грибоѣдовѣ эта манера многихъ раздражала; она очень не нравилась, напр., Н. Н. Муравьеву. Однажды она проявилась особенно рѣзко; случай глубоко запечатлѣлся въ памяти свидѣтелей, пережившихъ тяжелыя минуты, и переданъ намъ въ нѣсколькихъ пересказахъ. Вотъ какъ повѣствуетъ П. А. Каратыгинъ: "Онъ былъ скроменъ и снисходителенъ въ кругу друзей, но сильно вспыльчивъ, заносчивъ и раздражителенъ, когда встрѣчалъ людей не по душѣ... Тутъ онъ готовъ былъ придраться къ нимъ изъ пустяковъ и горе тому, кто попадался къ нему на зубокъ... Тогда соперникъ бывалъ разбитъ въ пухъ и прахъ, потому что сарказмы его были неотразимы! Вотъ одинъ изъ такихъ эпизодовъ. Когда Грибоѣдовъ привезъ въ Петербургъ свою комедію, Николай Ивановичъ Хмѣльницкій просилъ его прочесть ее у него на дому. Грибоѣдовъ согласился. По этому случаю Хмѣльницкій сдѣлалъ обѣдъ, на который, кромѣ Грибоѣдова, пригласилъ нѣсколькихъ литераторовъ и артистовъ... Въ числѣ гостей былъ тутъ нѣкто Василій Михайловичъ Ѳедоровъ, сочинитель драмы "Лиза, или слѣдствіе гордости и оболыценія" и другихъ уже давно забытыхъ пьесъ... Онъ былъ человѣкъ очень добрый, простой, но имѣлъ претензію на остроуміе... Покуда Грибоѣдовъ закуривалъ свою сигару, Ѳедоровъ, подойдя къ столу, взялъ комедію (которая была переписана довольно разгонисто), покачалъ ее на рукѣ и, съ простодушной улыбкой, сказалъ: "Ого! какая полновѣсная!.. Это стоитъ моей Лизы". Грибоѣдовъ посмотрѣлъ на него изъ-подъ очковъ и отвѣчалъ ему, сквозь зубы: "Я пошлостей не пишу". Такой неожиданный отвѣтъ, разумѣется, огорошилъ Ѳедорова и онъ, стараясь показать, что принимаетъ этотъ рѣзкій отвѣтъ за шутку, улыбнулся и тутъ же поторопился прибавить: "Никто въ этомъ не сомнѣвается, Александръ Сергѣевичъ; я не только не хотѣлъ обидѣть васъ сравненіемъ со мной, но, право, готовъ первый смѣяться надъ своими произведеніями".— "Да, надъ собой-то вы можете смѣяться, сколько вамъ угодно, а я надъ собой — никому не позволю"...— "Помилуйте, я говорилъ не о достоинствѣ нашихъ пьесъ, а только о числѣ листовъ".— "Достоинства моей комедіи вы еще не можете знать, а достоинства вашихъ пьесъ всѣмъ давно извѣстны".— "Право, вы напрасно это говорите: я повторяю, что вовсе не думалъ васъ обидѣть".— "O, я увѣренъ, что высказали, не подумавши, а обидѣть меня вы никогда не можете".

Хозяинъ отъ этихъ шпилекъ былъ какъ на иголкахъ и, желая шуткой какъ-нибудь замять размолвку, которая принимала нешуточный CVII

характеръ, взялъ за плечи Ѳедорова и, смѣясь, сказалъ ему: "Мы въ наказаніе посадимъ васъ въ задній рядъ креселъ"...

Грибоѣдовъ между тѣмъ, ходя по гостинной съ сигарой, отвѣчалъ Хмѣльницкому: "Вы можете его посадить куда вамъ угодно, только я при немъ своей комедіи читать не стану"...

Очевидно, что хозяинъ былъ поставленъ въ самое щекотливое положеніе между своими гостями; не зналъ, чью сторону принять, и всѣми силами старался какъ-нибудь потушить эту вздорную ссору, но Грибоѣдовъ былъ непреклоненъ и ни за что не соглашался при Ѳедоровѣ начать чтеніе... Нечего было дѣлать, бѣдный авторъ добродѣтельной Лизы взялъ шляпу и, подойдя къ Грибоѣдову, сказалъ: "Очень жаль, Александръ Сергѣевичъ, что невинная моя шутка была причиной такой непріятной сцены... И я, чтобъ не лишать хозяина и его почтенныхъ гостей удовольствія слышать вашу комедію, ухожу отсюда"... Грибоѣдовъ съ жестокимъ хладнокровіемъ отвѣчалъ ему на это: "Счастливаго пути!" Ѳедоровъ скрылся...

По уходѣ Ѳедорова чтеніе началось — и нужно-ли говорить, какой эффектъ произвела эта комедія на слушателей!"

Можетъ быть, нѣкоторыя подробности въ этотъ разсказѣ переданы неточно; но въ общемъ Каратыгина подтверждаютъ и И. И. Сосницкій и А. М. Колосова-Каратыгина.

Однако было бы несправедливо придавать такимъ фактамъ особое значеніе, какъ это дѣлали иногда современники Грибоѣдова, мало его знавшіе. Стоило ближе познакомиться съ этимъ суровымъ, рѣзкимъ и желчнымъ человѣкомъ и заслужить его вниманіе и сочувствіе, какъ его образъ быстро свѣтлѣлъ, становился близкимъ, мягкимъ и нѣжнымъ. Недоступный, чопорный и холодный дэнди умѣлъ быть обаятельнымъ и обладалъ въ высокой степени даромъ нравиться. Примѣры тому многочисленны. Находясь подъ арестомъ, Грибоѣдовъ привлекъ симпатіи дѣлопроизводителя Слѣдственной комиссіи, А. А. Ивановскаго. Тотъ писалъ о немъ въ Москву барону Ашу; и когда освобожденный Грибоѣдовъ проѣздомъ останавливался въ Москвѣ и познакомился съ барономъ, этотъ послѣдній сообщалъ Ивановскому: "Творецъ Горя отъ ума имѣлъ на меня такое впечатлѣніе, какъ и на васъ: я нашелъ въ немъ всѣ тѣ достоинства, которыя вы ему приписываете, и потому невольно къ нему привязанъ". Мы помнимъ также, какъ быстро очаровалъ поэтъ Амбургера, потомъ Аделунга. Даже враждебно настроенный А. А. Бестужевъ скоро подчинился обаянію Александра Сергѣевича. Еще CVIII

глубже увлеченъ былъ личностью Грибоѣдова В. К. Кюхельбекеръ; разлученный съ Грибоѣдовымъ съ 1825 г., онъ потомъ въ теченіе десятковъ лѣтъ постоянно вспоминалъ поэта и скорбѣлъ о его гибели. Крѣпко привязаны были къ нему и князья Одоевскіе, Александръ Ивановичъ и Владиміръ Ѳедоровичъ.

Зато и самъ Грибоѣдовъ умѣлъ любить горячо и страстно. Особенно близокъ поэтъ былъ съ Бѣгичевымъ. Во всѣхъ важныхъ и затруднительныхъ случаяхъ онъ совѣтовался съ другомъ; ему сообщалъ о своихъ удачахъ и огорченіяхъ, литературныхъ замыслахъ и служебныхъ дѣлахъ. Обычно сдержанный и замкнутый, со Степаномъ Никитичемъ Грибоѣдовъ дѣлился самыми сокровенными мыслями и чувствами. Въ письмахъ къ нему столько любви и нѣжности, что можно бы подумать, что поэтъ пишетъ любимой женщинѣ. Но Бѣгичевъ не былъ единственнымъ другомъ Грибоѣдова. И надо признать, что Александръ Сергѣевичъ умѣлъ на дѣлѣ проявлять свою любовь къ друзьямъ. Онъ устраивалъ житейскія дѣла Кюхельбекера, непрактичнаго какъ ребенокъ. Заброшенному въ деревню Катенину онъ заботливо сообщалъ литературныя новости, зная, какъ сильно онѣ его интересовали. Одному своему однополчанину (имя котораго, къ сожалѣнію, Булгаринъ не раскрылъ полностью въ воспоминаніи объ этомъ трогательномъ эпизодѣ), умиравшему отъ чахотки въ Варшавѣ, онъ скрашивалъ своимъ сердечнымъ отношеніемъ и перепиской послѣдніе дни. Когда его близкіе друзья попали въ 1825 году въ бѣду, изъ которой самъ онъ благополучно выбрался, Грибоѣдовъ, сколько могъ, старался имъ помочь. Изъ одного письма А. А. Бестужева мы узнаемъ, что Грибоѣдовъ ходатайствовалъ за него предъ Паскевичемъ: "Грибоѣдовъ взялъ слово съ Паскевича мнѣ благодѣтельствовать, даже выпросить меня изъ Сибири у государя. Я видѣлъ на сей счетъ сдѣланную покойникомъ записку... благороднѣйшая душа!" Къ сожалѣнію, записка Грибоѣдова о Бестужевѣ до сихъ поръ неизвѣстна. Зато намъ удалось найти письмо Грибоѣдова къ А. А. Добринскому, офицеру, замѣшанному въ дѣлѣ декабристовъ, сидѣвшему въ заключеніи вмѣстѣ съ Грибоѣдовымъ и потомъ высланному на Кавказъ. Здѣсь Добринскому жилось очень тяжело. Грибоѣдовъ устроилъ ему переводъ въ одинъ изъ полковъ, участвовавшихъ въ войнѣ противъ Персіи (что давало возможность реабилитироватъся), и написалъ задушевное письмо, гдѣ убѣждалъ Добринскаго не падать духомъ, зѣрить въ будущее, работать надъ своимъ духовнымъ развитіемъ, CIX

готовясь къ служенію родинѣ. Еще ярче эпизодъ съ Одоевскимъ. Какъ мы помнимъ, поэтъ былъ связанъ съ Александромъ Ивановичемъ Одоевскимъ тѣснѣйшими узами дружбы. Юноша Одоевскій готовъ былъ для Грибоѣдова на всякое самопожертвованіе. Когда случилось знаменитое наводненіе въ Петербургѣ 7 ноября 1824 года, Одоевскій, опасаясь за жизнь Александра Сергѣевича, бросился его разыскивать съ рискомъ для себя самого. Объ этомъ упоминаетъ Грибоѣдовъ въ одномъ письмѣ: "Помнишь, мой другъ, во время наводненія, какъ ты плылъ и тонулъ, чтобы до меня добраться и меня спасти". Зато и Грибоѣдовъ горячо любилъ своего юнаго друга и родственника. Въ 1825 году изъ Кіева онъ съ нѣжностью писалъ о немъ кн. В. Ѳ. Одоевскому: "Александръ мой питомецъ, l'enfant de mon choix". Вскорѣ, однако, онъ долженъ былъ уже оплакивать судьбу своего питомца: 13 іюля 1826 г. князь Александръ Ивановичъ былъ разжалованъ и затѣмъ сосланъ въ Нерчинскіе рудники. Въ сердцѣ Грибоѣдова никогда не гасла скорбь о потерянномъ другѣ; объ этомъ свидѣтельствуетъ стихотвореніе, посвященное Одоевскому:

Я дружбу пѣлъ... Когда струнамъ касался,
Твой геній надъ главой моей парилъ,
Въ стихахъ моихъ, въ душѣ тебя любилъ
И призывалъ, и о тебѣ терзался!...
O, мой Творецъ!... Едва расцвѣтшій вѣкъ
Ужели ты безжалостно пресѣкъ?
Допустишь ли, чтобы его могила
Живого отъ любви моей сокрыла?

Въ 1828 году Александръ Сергѣевичъ сдѣлалъ попытку спасти заживо погребеннаго, и обстоятельства этого дѣла краснорѣчиво говорятъ за благородное сердце поэта. Въ это время на Кавказѣ собралось уже не мало декабристовъ, отбывавшихъ наказаніе рядовыми въ войскахъ. Одоевскій и Грибоѣдовъ были родственниками Паскевича; и Александръ Сергѣевичъ рѣшилъ добиться перевода Одоевскаго изъ Сибири на Кавказъ. Надо думать, что еще въ 1827 г. онъ хлопоталъ объ этомъ передъ Паскевичемъ, и тотъ, должно быть, обѣщалъ свое содѣйствіе. Но высшія сферы смотрѣли недоброжелательно на скопленіе декабристовъ въ рядахъ кавказскихъ войскъ, требовали строгостей, и самъ Паскевичъ поддерживалъ такую политику. Просьбу Грибоѣдова объ А. А. Бестужевѣ онъ оставилъ безъ послѣдствій, и когда тотъ, волею самого императора, былъ все-таки переведенъ на Кавказъ,— преслѣдовалъ его всякими CX

придирками. Не торопился Паскевичъ удовлетворить и первую просьбу Грибоѣдова объ Одоевскомъ. Между тѣмъ, друзья князя Александра Ивановича именно отъ Грибоѣдова ждали помощи. А. А. Жандръ и В. С. Миклашевичева, любившіе и нѣкогда принимавшіе у себя Одоевскаго какъ родного, даже упрекали Александра Сергѣевича за бездѣйствіе. Ихъ письмо застало поэта въ Тавризѣ незадолго до послѣдняго, рокового отъѣзда въ Тегеранъ — и страшно взволновало его. Немедленно (3 декабря 1828) онъ отвѣчалъ друзьямъ: "Вѣрно сами догадаетесь, неоцѣненная Варвара Семеновна, что я пишу къ вамъ не въ обыкновенномъ положении души. Слезы градомъ льются. Неужели я для того рожденъ, чтобы всегда заслуживать справедливые упреки за холодность (и мнимую притомъ), за невниманіе, эгоизмъ отъ тѣхъ, за которыхъ бы охотно жизнь отдалъ. Александръ нашъ что долженъ обо мнѣ думать!... Что проку, что чувства мои во мнѣ неизмѣнны, когда видимые поступки тому противорѣчатъ. Кто повѣритъ!!! Александръ мнѣ въ эту минуту душу раздираетъ. Сейчасъ пишу Паскевичу, коли онъ и теперь ему не поможетъ, провались его всѣ отличія, слава и громъ побѣдъ, все это не стоитъ избавленія отъ гибели одного несчастнаго и кого!!! Боже мой! пути Твои неизслѣдимы!" И тотчасъ же, въ страстномъ порывѣ скорби, поэтъ написалъ Паскевичу: "Благодѣтель мой безцѣнный. Теперь безъ дальнихъ предисловій, просто бросаюсь къ вамъ въ ноги, и еслибы съ вами былъ вмѣстѣ, сдѣлалъ бы это и осыпалъ бы руки ваши слезами. Вспомните о ночи въ Тюркманчаѣ передъ моимъ отъѣздомъ. Помогите, выручите несчастнаго Александра Одоевскаго. Вспомните, на какую высокую степень поставилъ васъ Господь Богъ. Конечно, вы это заслужили, но кто вамъ далъ способы для такихъ заслугъ? Тотъ самый, для Котораго избавленіе одного несчастнаго отъ гибели гораздо важнѣе грома побѣдъ, штурмовъ и всей нашей человѣческой тревоги. Дочь ваша едва вышла изъ колыбели, уже Государь почтилъ ее самымъ внимательнымъ отличіемъ, Федю тоже того гляди сдѣлаютъ камеръ-юнкеромъ. Можетъ-ли вамъ Государь отказать въ помилованіи двоюроднаго брата вашей жены, когда двадцатилѣтній преступникъ уже довольно понесъ страданій за свою вину, вамъ близкій родственникъ, а вы первая ныньче опора Царя и Отечества. Сдѣлайте это добро единственное, и оно вамъ зачтется у Бога неизгладимыми чертами небесной его милости и покрова. У его престола нѣтъ Дибичей и Чернышевыхъ, которые бы могли затмить цѣну высокаго, CXI

христіанскаго, благочестиваго подвига. Я видалъ, какъ вы усердно Богу молитесь, тысячу разъ видалъ, какъ вы добро дѣлаете. Графъ Иванъ Федоровичъ, не пренебрегите этими строками. Спасите страдальца".

Неизвѣстно, какъ подѣйствовало это письмо на Паскевича; во всякомъ случаѣ, практическихъ результатовъ оно не имѣло: до 1837 года Одоевскій оставался въ Сибири.

Горячее сердце поэта нерѣдко заставляло его сострадать чужой бѣдѣ и сочувствовать чужой радости; но не всегда поверхностный или предубѣжденный наблюдатель могъ это оцѣнить. Александръ Сергѣевичъ былъ гордъ и замкнутъ и не всѣхъ дарилъ откровенностью. И у него были недоброжелатели, готовые истолковать въ дурную сторону движенія его души. Въ 1823 году, сообщая въ письмѣ Кюхельбекеру объ умершихъ въ Тифлисѣ общихъ знакомыхъ и предсказывая на весну появленіе холеры, Грибоѣдовъ продолжаетъ: "Трезвые умы,— Коцебу, напримѣръ,— обвиняютъ меня въ малодушіи, какъ будто я самъ боюсь въ землю лечь, другихъ жаль сторично пуще себя! Ахъ, эти избалованныя дѣти тучности и пищеваренія, которыя заботятся только о разогрѣтыхъ кастрюлькахъ etc., etc. Переселилъ бы я ихъ въ сокровенность моей души: для нея нѣтъ ничего чужого,— страдаетъ болѣзнію ближняго, кипитъ при слухѣ о чьемъ-нибудь бѣдствіи; чтобъ разъ потрясло ихъ сильно, не отъ однихъ только собственныхъ золъ!"

Это были искреннія и правдивыя слова, многократно подтвержденныя на дѣлѣ.

Грибоѣдовъ умѣлъ любить,— и не только друзей, но и родину. Ниже мы еще коснемся его національныхъ пристрастій, здѣсь же отмѣтимъ, что патріотизмъ былъ постоянной, устойчивой и яркой чертой его душевнаго склада,— съ Двѣнадцатаго года, когда онъ впервые испыталъ сильное патріотическое одушевленіе. Мы помнимъ, какъ ревниво слѣдилъ онъ за успѣхами русскаго оружія въ 1813 — 1814 годахъ. Съ первыхъ шаговъ дипломатической дѣятельности, онъ проявилъ готовность "жизнь свою положить за несчастныхъ соотечественниковъ." Раздумья о судьбахъ своей родины часто волновали его. Въ воспоминаніяхъ одного современника читаемъ: "Мнѣ не случалось въ жизни ни въ одномъ народѣ видѣть человѣка, который бы такъ пламенно, такъ страстно любилъ свое отечество, какъ Грибоѣдовъ любилъ Россію. Онъ въ полномъ значеніи обожалъ ее. Каждый благородный подвигъ, каждое высокое чувство, CXII

каждая мысль въ русскомъ приводили его въ восторгъ." Впрочемъ, эта черта была характерной для всѣхъ лучшнхъ людей двадцатыхъ годовъ прошлаго вѣка, какъ и другая, отчасти съ нею связанная, — мужество. Бранная доблесть и самообладаніе въ опасностяхъ воспитывались всей обстановкой тогдашней жизни, полной боевыхъ подвиговъ. Грибоѣдовъ вполнѣ владѣлъ этимъ благороднымъ чувствомъ. Мужество и самообладаніе, съ какимъ онъ стоялъ подъ пистолетомъ Якубовича, поразили даже Н. Н. Муравьева, видавшаго виды на Кавказѣ, въ этой классической странѣ военныхъ доблестей. Какъ мы помнимъ, въ Отечественнуіо войну Грибоѣдову не удалось принять боевого крещенія. Только на Востокѣ, въ русско-персидскую кампанію, онъ побывалъ въ линіи огня и здѣсь проявилъ незаурядное мужество. Паскевичъ полушутя писалъ тогда матери Александра Сергѣевича: "нашъ слѣпой [Грибоѣдовъ былъ, какъ и Настасья Ѳедоровна, сильно близорукъ] совсѣмъ меня не слушается: разъѣзжаетъ себѣ подъ пулями да и только!" Въ воспоминаніяхъ Полевого сохранился любопытный разсказъ самого Грибоѣдова. Въ интимной бѣсѣдѣ у кн. В. Ѳ. Одоевскаго однажды зашла рѣчь о власти человѣка надъ самимъ собою; "Грибоѣдовъ утверждалъ, что власть его ограничена только физическою невозможностью, но что во всемъ другомъ человѣкъ можетъ повелѣвать собою совершенно, и даже сдѣлать изъ себя все. "Разумѣется," говорилъ онъ, "если бы я захотѣлъ, чтобы у меня былъ носъ короче или длиннѣе (собственное его сравненіе), это было бы глупо, потому что невозможно, но въ нравственномъ отношеніи, которое бываетъ иногда обманчиво-физическимъ для чувствъ, можно сдѣлать изъ себя все. Говорю такъ потому, что многое испыталъ надъ самимъ собою. Напримѣръ, въ послѣднюю Персидскую кампанію, во время одного сраженія, мнѣ случилось быть вмѣстѣ съ княземъ Суворовымъ. Ядро съ непріятельской батареи ударилось подлѣ князя, осыпало его землей, и въ первый мигъ я подумалъ, что онъ убитъ. Это разлило во мнѣ такое содроганіе, что я задрожалъ. Князя только оконтузило, но я чувствовалъ невольный трепетъ и не могъ прогнать гадкаго чувства робости. Это ужасно оскорбило меня самого. Стало быть, я трусъ въ душѣ? Мысль нестерпимая для порядочнаго человѣка, и я рѣшился, чего бы то ни стоило, вылечить себя отъ робости, которую, пожалуй, припишите физическому составу, организму, врожденному чувству. Но я хотѣлъ не дрожать передъ ядрами, въ виду смерти, и при первомъ случаѣ всталъ въ такомъ мѣстѣ, куда доставали выстрѣлы CXIII

съ непріятельской батареи. Тамъ сосчиталъ я назначенное мной самимъ число выстрѣловъ и потомъ тихо поворотилъ лошадь и спокойно отъѣхалъ прочь. Знаете ли, что это прогнало мою робость? Послѣ я не робѣлъ ни отъ какой военной опасности. Но поддайся чувству страха — оно усилится и утвердится". Этотъ эпизодъ живо напоминаетъ Гёте, испытывавшаго свое самообладаніе на крышѣ Страссбургскаго собора.

Горячій темпераментъ, пессимизмъ, замкнутость, строгость къ себѣ и къ людямъ, гордая независимость, мужество, твердая воля — такія черты слагаются въ суровый обликъ человѣка могучаго и много пережившаго. Но, мы знаемъ это, суровость уживалась съ удивительной и трогательной въ такомъ человѣкѣ нѣжностью — къ женѣ, матери и сестрѣ, друзьямъ. Была еще одна особенность въ душевномъ укладѣ Грибоѣдова, мягкимъ отблескомъ озарявшая его суровыя черты: религіозность. Она знакома уже нѣсколько намъ изъ писемъ Александра Сергѣевича; только что мы читали посланіе къ Паскевичу, написанное съ религіознымъ одушевленіемъ, и еще помнимъ горькое письмо къ П. Н. Ахвердовой, гдѣ разсказъ о всякихъ злоключеніяхъ замыкается словами: "Mais il me reste encore un espoir: c'est mon Dieu, que je sers encore plus mal que l'Empereur et qui m'a toujours et efficacement protégé". Быть можетъ, въ молодости, напримѣръ въ первый петербургскій періодъ, Грибоѣдовъ обнаруживалъ поверхностный скептицизмъ (въ смутномъ преданіи разсказывается о его подшучиваніяхъ надъ богомольнымъ кн. Шаховскимъ). Но глубокая религіозная настроенность проявилась скоро. Въ 1821—22 годахъ она уже производила сильное впечатлѣніе на Кюхельбекера. Объ этомъ Вильгельмъ Карловичъ свидѣтельствуеть въ письмѣ къ поэту, посланномъ украдкой изъ Динабургской крѣпости въ 1828 году: "Прости! До свиданія въ томъ мірѣ, въ который ты первый вновь заставилъ меня вѣрить." Письмо было перехвачено, Кюхельбекера допрашивали, и онъ въ показаніи подтвердилъ, что Грибоѣдову "одолженъ въ особенности величайшимъ благодѣяніемъ, о коемъ онъ говоритъ въ концѣ письма". Трогательная черта: въ тяжелой тюремной и ссыльной жизни религія, дѣйствительно, бывала благодѣяніемъ для Вильгельма Карловича. Въ его дневникахъ, подъ 1832 годомъ, находимъ еще одно цѣнное признаніе: "насмѣшки надъ обрядами и мнѣніями и презрѣніе къ вѣроисповѣданіямъ другихъ народовъ мнѣ ненавистны; это у меня наслѣдіе отъ покойнаго моего друга Грибоѣдова; онъ былъ, безъ всякаго CXIV

сомнѣнія, смиренный и строгій христіанинъ и безпрекословно вѣрилъ ученію св. церкви, но между тѣмъ радовался, когда въ понятіяхъ нехристіанскихъ народовъ находилъ высокое, утѣшительное, говорящее сердцу человѣка не предубѣжденнаго, не зараженнаго предразсудками половиннаго просвѣщенія". Въ своей поэтической исповѣди, каковой является переводъ гётевскаго "Пролога", Грибоѣдовъ художественному творчеству придаетъ религіозное значеніе:

Ты постигаешь ли умомъ
Создавшаго міры и лѣта?
Его престолъ — душа поэта.

(Въ нѣмецкомъ подлинникѣ нѣтъ этихъ строкъ).

"Есть внутренняя жизнь нравственная и высокая, независимая отъ внѣшней", писалъ Грибоѣдовъ кн. А. И. Одоевскому въ Нерчинскъ. Самъ поэтъ много жилъ этими высокими духовными интересами. Его многозвучная душа умѣла отзываться на запросы философіи, науки, художествъ. Какъ мы знаемъ, хорошую философскую школу Александръ Сергѣевичъ прошелъ еще въ Московскомъ университетѣ, подъ руководствомъ професора Буле. Позднѣе, встрѣчи въ Москвѣ въ 1823—1824 годахъ съ кн. В. Ѳ. Одоевскимъ, знатокомъ философіи, вѣроятно, освѣжили прежнія познанія и интересы. Затѣмъ, описанный выше острый духовный кризисъ, пережитый Грибоѣдовымъ въ 1825—1826 г.г., поставилъ рѣзко вопросы о смыслѣ и цѣли жизни, и онъ, естественно, въ поискахъ отвѣта, обращался вновь къ философскимъ трактатамъ. По недостатку данныхъ, трудно сказать, къ какой доктринѣ склонялся Грибоѣдовъ; быть можетъ, и это всего вѣрнѣе, онъ и въ философскихъ вопросахъ проявилъ тотъ же скептицизмъ и независимость, какъ и въ общественныхъ взглядахъ. Но до конца жизни онъ внимательно слѣдилъ за философской литературой и изучалъ ее весьма обстоятельно. Сохранились списки книгъ, привезенныхъ Грибоѣдовымъ на Востокъ изъ Петербурга въ 1828 году. Среди нихъ большинство — монографіи по исторіи древней и новой философіи и по теоретической философіи; Шеллингъ — на первомъ мѣстѣ. Такимъ образомъ, слѣдуетъ признать, что въ этомъ отношеніи Грибоѣдовъ опередилъ русскіе философскіе кружки тридцатыхъ годовъ.

Съ научными интересами Александра Сергѣевича мы отчасти знакомы. Съ университетскихъ лѣтъ и до конца жизни онъ сильно интересовался исторіей, особенно русской, потомъ восточной, исторической географіей, археологіей, этнографіей. Въ "Черновой тетради" CXV

Грибоѣдова сохранились многочисленныя замѣчанія по исторіи Петра I и Desiderata по всевозможнымъ вопросамъ русской исторіи. Знатокъ европейскихъ языковъ, онъ потомъ широко изучалъ восточную филологію и славяновѣдѣніе. Въ чемоданахъ Грибоѣдова, арестованныхъ на Кавказѣ въ 1826 году, оказались: сербскій словарь, "Правила славянскаго языка" Добровскаго, "Старинныя малороссійскія пѣсни". Въ упомянутой нами статьѣ Ѳ. В. Булгарина "Литературные призраки" Грибоѣдовъ, устами Талантина, совѣтуетъ молодымъ писателямъ "собирать народныя пѣсни и поговорки, знать нѣсколько соплеменныхъ славянскихъ нарѣчій, прочесть нѣсколько славянскихъ, русскихъ, богемскихъ и польскихъ грамматикъ и разсмотрѣть столько же словарей". Сохранились замѣчанія Грибоѣдова на русскую грамматику Н. И. Греча; они свидѣтельствуютъ, какъ интересовался Александръ Сергѣевичъ такими вопросами. Въ сравненіи съ науками историко-филологическими юриспруденція занимала въ интересахъ Грибоѣдова второстепенное мѣсто; впрочемъ, въ связи съ своею дипломатическою дѣятельностью онъ постоянно освѣжалъ свои познанія въ государственныхъ и экономическихъ наукахъ. Отмѣтимъ еще, что Александръ Сергѣевичъ былъ ближе знакомъ съ естествознаніемъ, чѣмъ большинство русскихъ культурныхъ людей его времени. Естественныя науки онъ изучалъ въ университетѣ; и впослѣдствіи неоднократно обнаруживалъ интересъ къ нимъ. Объ этомъ свидѣтельствуютъ его записныя книги; такъ, въ крымскомъ дневникѣ онъ однажды съ удовольствіемъ записываетъ: "въ саду rus delphinus, котораго я давно домогался названіе въ Ширванѣ"; проѣзжая долиною Узеня, онъ отмѣчаетъ: "слѣва бѣлый кряжъ горъ известковыхъ новѣйшаго образованія". Устами Талантина онъ рекомендуетъ литературной молодежи "иногда заглядывать въ сочиненія, а особенно въ журналы по части физическихъ наукъ, чтобы не повторять разсказовъ нянюшекъ о естественныхъ явленіяхъ въ природѣ".

Любовь "къ искусствамъ творческимъ, высокимъ и прекраснымъ" владѣла поэтомъ съ юныхъ лѣтъ. Судьба лишила его возможности непосредственно видѣть всѣ богатства пластическихъ искусствъ на Западѣ; какъ мы знаемъ, онъ такъ и не побывалъ за-границей. Впрочемъ, сначала въ барской Москвѣ и удивительныхъ подмосковныхъ помѣстьяхъ, потомъ въ Петербургѣ, Царскомъ Селѣ и Павловскѣ Грибоѣдовъ могъ любоваться высокими созданіями пластики. Нашъ Эрмитажъ онъ, очевидно, зналъ превосходно: въ одномъ CXVI

письмѣ онъ точно, на память, опредѣляегъ, въ какомъ помѣщеніи этой галлереи находится плѣнившая поэта мадонна Мурильо. Въ скитаньяхъ по Крыму, Кавказу и Персіи Александръ Сергѣевичъ жадно изучалъ памятники древней архитектуры.

O любви къ музыкѣ мы здѣсь говорить не будемъ; этому вопросу посвящено спеціальное изслѣдованіе проф. С. К. Булича. Въ музыкальныхъ увлеченіяхъ богатая натура поэта проявилась чрезвычайно ярко; въ своей напряженности и глубинѣ они уступали только его "безумной любви" къ поэзіи.

Міровая литература была открытой книгой для Грибоѣдова при его познаніяхъ въ древнихъ и новыхъ языкахъ, и онъ читалъ, перечитывалъ и зналъ наизусть весьма многія страницы изъ нея. Намъ приходилось упоминать о занятіяхъ его Плавтомъ, Теренціемъ и другими латинскими и греческими поэтами; мы помнимъ также свидѣтельства Бѣгичева о томъ, что Александръ Сергѣевичъ "зналъ наизусть" Гёте, Шиллера и Шекспира. Изъ писемъ, дневниковъ, статей и другихъ бумагъ Грибоѣдова можно извлечь точный — и весьма обширный — списокъ авторовъ и произведеній, извѣстныхъ ему. Вотъ нѣкоторые изъ нихъ. Грибоѣдовъ высоко цѣнилъ геній Шекспира. Зная его въ подлинникѣ, онъ совѣтовалъ изучать англійскій языкъ ради великаго драматурга. "Совѣстно читать Шекспира въ переводѣ, говорилъ онъ К. А. Полевому,— если кто хочетъ вполнѣ понимать его, потому что, какъ всѣ великіе поэты, онъ непереводимъ, и непереводимъ оттого, что націоналенъ". Вліяніе "Макбета" чувствуется въ "Грузинской Ночи" (рѣчи вѣдьмъ — Али). Особенно цѣнилъ Грибоѣдовъ "Бурю", находя въ этой пьесѣ рѣдкія красоты. Онъ одинъ изъ первыхъ въ Россіи заявилъ, что "перекраивать Шекспира" дерзко, и протестовалъ противъ переводовъ на русскій языкъ французскихъ передѣлокъ великаго британскаго поэта. "Властитель думъ" поколѣнія александровскаго времени, Байронъ былъ близокъ душѣ поэта съ ранней молодости. Сидя подъ арестомъ въ 1826 г., Александръ Сергѣевичъ, "съ дозволенія инквизиціи", просилъ Булгарина прислать "Чайльдъ-Гарольда". "Сентиментальное путешествіе" Лор. Стерна Грибоѣдовъ цитиривалъ наизустъ въ бесѣдѣ съ А. А. Бестужевымъ, на Кавказѣ припоминалъ Грея, въ скитаніяхъ по Персіи читалъ Томаса Мура. Разумѣется, онъ зналъ прекрасно и другихъ англійскихъ поэтовъ; среди книгъ, взятыхъ имъ съ собою въ послѣднюю поѣздку въ Персію, были опять сборники англійскихъ стиховъ. Не менѣе близко зналъ Грибоѣдовъ и нѣмецкую CXVII

литературу. Если вѣрить Бестужеву, онъ даже цѣнилъ Гёте выше Шекспира. Зато съ пренебреженіемъ отзывался о Коцебу и Грильпарцерѣ. Александръ Сергѣевичъ зналъ итальянскій языкъ и, конечно, читалъ въ подлинникѣ поэтовъ Италіи; въ александровское время у насъ ими очень интересовались, стоитъ только вспомнить Батюшкова. Но лучше всего онъ зналъ, несомнѣнно, французскую поэзію; онъ не могъ не знать ея, если бы даже относился къ ней отрицательно: русское общество его времени воспитывалось на французскомъ языкѣ и литературѣ. Французская драматургія XVIII вѣка была источникомъ, откуда Грибоѣдовъ черпалъ щедрой рукой матеріалы для своихъ сценическихъ бездѣлокъ. Что же касается Мольера, то его театръ, несомнѣнно, былъ школой для таланта Грибоѣдова; характерно, что самъ Александръ Сергѣевичъ любилъ въ "благородныхъ спектакляхъ" исполнять роль Альцеста.

Среди обаятельныхъ и властныхъ образовъ міровой литературы трудно было сохранить независимость своей творческой фантазіи. Грибоѣдовъ сберегъ поэтическую индивидуальность благодаря своему могучему, самобытному дарованію. Но отчасти ему помогла и сама русская жизнь, ставшая содержаніемъ его комедіи. Напряженное общественное движеніе александровскаго времени и яркія бытовыя черты московскаго общества вдохновили поэта и дали ему богатый матеріалъ для оригинальнаго произведенія.

Бываютъ поэты, художественное творчество которыхъ такъ далеко отстоитъ отъ текущей жизни, что для насъ почти безразлично, каковы ихъ общественные взгляды. Разгадки и смысла ихъ произведеній мы ищемъ не въ какихъ либо теоретическихъ взглядахъ и пристрастіяхъ, а въ единствѣ и гармоніи художественныхъ образовъ, да еще въ душевныхъ переживаніяхъ поэта; таковы наши лирики Батюшковъ, Жуковскій, Фетъ. Но бываютъ поэты, произведенія коихъ тѣсно связаны съ ихъ теоретическими воззрѣніями и съ явленіями ихъ современности. Таковы Толстой, Достоевскій, Некрасовъ. Авторъ "Горя отъ ума", бытовой комедіи-сатиры, принадлежитъ ко второй категоріи.

Намъ уже приходилось касаться общественныхъ отношеній Грибоѣдова. Въ 1815—1818 г.г. въ Петербургѣ, когда впервые возникали политическіе кружки, онъ вращался въ ихъ средѣ; позднѣе, въ 1824—25 годахъ, Александръ Сергѣевичъ былъ очень близокъ къ многимъ членамъ Сѣвернаго тайнаго общества и къ нѣкоторымъ изъ Южнаго. Если на слѣдствіи онъ рѣшительно отрицалъ свое CXVIII

знакомство съ организаціей и планами декабристовъ и увѣрялъ комиссію, что и не подозрѣвалъ о нихъ,— это было сознательной неправдой. Изъ декабристовъ Грибоѣдову были знакомы — Волконскій, Трубецкой, Оболенскій, Завалишинъ, Каховскій, Мухановъ, Торсонъ, Муравьевы, Бестужевъ-Рюминъ, Якубовичъ, Оржицкій и многіе другіе. Съ кн. А. И. Одоевскимъ, В. К. Кюхельбекеромъ, А. А. Бестужевымъ, К. Ѳ. Рылѣевымъ его связывала тѣсная дружба; съ первыми двумя у него не было никакихъ тайнъ. И, несомнѣнно, Грибоѣдовъ былъ прекрасно освѣдомленъ во многихъ подробностяхъ движенія, зналъ составъ тайныхъ обществъ, ихъ устройство, планы государственныхъ преобразованій и т. д. На допросахъ слѣдственной комиссіи Рылѣевъ показалъ: "Съ Грибоѣдовымъ я имѣлъ нѣсколько общихъ разговоровъ о положеніи Россіи и дѣлалъ ему намеки о существованіи общества, имѣющаго цѣлью перемѣнить образъ правленія въ Россіи и ввести конституціонную монархію". Александръ Бестужевъ далъ такое показаніе: "Съ Грибоѣдовымъ, какъ съ человѣкомъ свободомыслящимъ, я нерѣдко мечталъ о желаніи преобразованія Россіи. Говорилъ даже, что есть люди, которые стремятся къ этому", при чемъ Грибоѣдовъ, "какъ поэтъ, желалъ этого для свободы книгопечатанія". И самъ Грибоѣдовъ на допросѣ у генерала Левашова заявилъ о своихъ отношеніяхъ къ декабристамъ: "Въ разговорахъ ихъ видѣлъ часто смѣлыя сужденія насчетъ правительства, въ коихъ самъ я бралъ участіе: осуждалъ, что казалось вреднымъ, и желалъ лучшаго". "Свободы книгопечатанія" поэтъ не могъ не желать, такъ какъ его прекраснѣйшее произведеніе, "Горе отъ ума", несмотря на всѣ усилія автора, не пропускалось цензурой. Онъ желалъ также и другихъ государственныхъ реформъ,— напримѣръ, гласнаго справедливаго суда. Однажды, описывая произволъ, царящій въ Персіи, Александръ Сергѣевичъ заноситъ въ путевой дневникъ: "Недавно одного областного начальника, не взирая на его 30-тилѣтнюю службу, сѣдую голову и алькоранъ въ рукахъ, били по пятамъ, разумѣется, безъ суда. Въ Европѣ, даже и въ тѣхъ народахъ, которые еще не добыли себѣ конституціи, общее мнѣніе по крайней мѣрѣ требуетъ суда виновному, который всегда наряжаютъ". Наблюденіе надъ практикой правительственной власти въ Персіи вызывали Грибоѣдова на сопоставленіе съ Россіей, и въ его записныхъ книгахъ разбросано не мало острыхъ и злыхъ сравненій персидскихъ сардарей съ русской администраціей. Въ стихотвореніи "Хищники на Чегемѣ" Грибоѣдовъ вкладываетъ въ уста горцевъ презрительную CXIX

рѣчь о томъ, что у русскихъ "дома — цѣпи" и что "въ ихъ землѣ и свѣтъ темничный". На глазахъ у Грибоѣдова, такъ любившаго науку и горячо защищавшаго право "въ науки вперять умъ, алчущій познаній", развивалась дѣятельность Магницкаго, Рунича и другихъ темныхъ силъ и совершился разгромъ университетовъ Казанскаго и Петербургскаго. Какъ эти явленія возмущали поэта, мы можемъ судить по сатирическому напряженію въ третьемъ актѣ "Горя отъ ума", по репликамъ Фамусова, Скалозуба, Загорѣцкаго, готовыхъ "забрать книги всѣ да сжечь", или — "того, чахоточнаго, врага книгъ"

Въ ученый комитетъ, который поселился
И съ крикомъ требовалъ присягъ,
Чтобъ грамотѣ никто не зналъ и не учился.

Изъ другихъ золъ тогдашней русской жизни большое негодованіе Грибоѣдова вызывали уродливости крѣпостного права. Устами Чацкаго заклеймены:

Несторъ негодяевъ знатныхъ,
Толпою окруженный слугъ.
Усердствуя, они, въ часы вина и драки,
И жизнь и честь его не разъ спасали; вдругъ
На нихъ онъ вымѣнялъ борзыя три собаки.
Или вонъ тотъ еще, который для затѣй,
На крѣпостной балетъ согналъ на многихъ фурахъ.
Отъ матерей, отцовъ оторванныхъ дѣтей.
Самъ погруженъ умомъ въ зефирахъ и амурахъ
Заставилъ всю Москву дивиться ихъ красѣ;
Но должниковъ не согласилъ къ отсрочкѣ:
Амуры и зефиры всѣ
                   Распроданы по одиночкѣ!

Раньше, въ 1817 году, тотъ же мотивъ крѣпостничества былъ затронутъ въ комедіи "Студентъ". Здѣсь большой баринъ Звѣздовъ, бросающій десятки тысячъ на безвкусныя картины, произноситъ такую тираду: "Да отправить старосту изъ жениной деревни, наказать ему крѣпко-на-крѣпко, чтобъ Фомка плотникъ не отлынивалъ отъ оброку, и внесъ бы 25 рублей непремѣнно, слышите-ль, 25 рублей до копѣйки. Какое мнѣ дѣло, что у него сынъ въ рекруты отданъ, то рекрутъ для Царя, а оброкъ для господина: такъ чтобъ 25 рублей были наготовѣ. Онъ видно шутитъ 25-10 рублями, прошу покорно, да гдѣ ихъ сыщешь? кто мнѣ ихъ подаритъ? на улицѣ что ли валяются. 25 рублей очень дѣлаютъ счетъ въ нынѣшнее время, очень, очень"... И позднѣе, въ "Грузинской Ночи" поэтъ возвращается къ той CXX

же темѣ. Грузинскій князь, чтобы выкупить любимаго коня, отдаетъ другому князю отрока — крѣпостного, сына своей кормилицы, теперь няни его дочери. Кормилица упрекаетъ князя въ безчеловѣчномъ поступкѣ, но сынъ ея остается въ рабствѣ, и отсюда начинается развитіе драмы. Въ наброскѣ пьесы "1812 годъ" тема крѣпостного права затронута въ связи съ характеристикой роли дворянства въ Отечественной войнѣ. Въ современной Грибоѣдову литературѣ Двѣнадцатый годъ воспѣвался въ стихахъ и прозѣ, при чемъ выставлялся на видъ патріотизмъ дворянства и замалчивалось, что крѣпостному народу, отстоявшему свободу отечества, слѣдовало бы по справедливости дать свободу отъ крѣпостной зависимости. Грибоѣдовъ взглянулъ на дѣло иначе, смѣлѣе и справедливѣе. Въ планѣ драмы онъ отмѣчаетъ "всеобщее ополченіе изъ дворянъ" и "трусость служителей правительства", противополагая ей мужество и подвиги ополченца — крѣпостного М*. Въ эпилогѣ этотъ ополченецъ оказывается "въ пренебреженіи у военачальниковъ; отпускается во-свояси съ отеческими наставленіями къ покорности и послушанію". Далѣе предполагалось изобразить "прежнія мерзости"; М* "возвращается подъ палку господина", "отчаяніе... самоубійство". Такая оцѣнка Двѣнадцатаго года была рѣдкостью въ тогдашней литературѣ и свидѣтельствуетъ о большой самостоятельности и критицизмѣ Грибоѣдова. Она совпадала съ такой же оцѣнкой, данной декабристами кн. Волконскимъ и Александромъ Бестужевымъ, и была потомъ подтверждена спеціальными историческими изслѣдованіями.

Всѣ эти черты роднили Грибоѣдова съ либеральнымъ движеніемъ александровскаго времени, ближайшимъ образомъ — съ декабристами. Но какъ далеко онъ готовъ былъ идти за ними? Грибоѣдовъ отрицалъ свою формальную принадлежность къ тайному обществу и, навѣрно, говорилъ правду. Не знаемъ точно, какъ онъ относился къ ихъ теоретическимъ проектамъ, планамъ "конституцій" и проч. Одно несомнѣнно: Грибоѣдовъ не былъ энтузіастомъ движенія. По всему складу своего ума, скептическаго, проницательнаго и холоднаго, онъ не могъ раздѣлять того увлеченія, которое горячей волной охватывало Кюхельбекера, Одоевскаго, Рылѣева. И мы знаемъ, что въ то время, когда эта волна поднималась все выше, личное настроеніе Александра Сергѣевича становилось все мрачнѣе. Въ 1824—1825 годахъ онъ духовно былъ совершенно чуждъ политическимъ интересамъ. Но и помимо тяжелыхъ личныхъ переживаній и пессимизма, само декабристское движеніе давало обильную пищу скептицизму Грибоѣдова. CXXI

Теоретическая программа не была выработана, и здѣсь были возможны крупныя недоразумѣнія и взаимное непониманіе; организація была крайне несовершенна, собранія случайны и въ случайномъ составѣ, члены разбредались по деревнямъ и теряли связи, планомѣрная дѣятельность отсутствовала. Біографическая традиція сохранила ироническую фразу Грибоѣдова, которую онъ, говорятъ, часто повторялъ смѣясь: "сто человѣкъ прапорщиковъ хотятъ измѣнить весь государственный бытъ въ Россіи",— и другую, дружески рѣзкую фразу по адресу декабристовъ и ихъ иллюзій: "я говорилъ имъ, что они дураки". Е. П. Соковнина, лично знавшая Грибоѣдова, говоритъ въ своихъ воспоминаніяхъ о Бѣгичевѣ, что "Грибоѣдовъ совѣтовалъ ему избѣгать Бестужева, зная замыслы декабристовъ, которымъ, впрочемъ, Александръ Сергѣевичъ не придавалъ значенія, что и выразилъ въ отвѣтѣ Чацкаго Репетилову: "Шумите вы — и только!" Завалишинъ въ своихъ запискахъ припоминаетъ, какъ Грибоѣдовъ однажды въ присутствіи будущихъ декабристовъ "разразился филиппикою противъ лже-либераловъ". Тотъ же Завалишинъ разсказывалъ потомъ, какъ въ дни сидѣнія подъ арестомъ въ Главномъ Штабѣ "Грибоѣдовъ смѣшилъ насъ разсказами, какъ ему доказывали на основаніи "Горя отъ ума", что онъ долженъ быть членомъ тайнаго общества, а онъ доказывалъ противное на томъ же основаніи". Дѣйствительно, рѣчи и весь сценическій замыселъ Репетилова можно легко счесть за преднамѣренную и злую пародію на тайныя общества. Въ то время, когда въ Петербургѣ и Москвѣ возникали тайныя политическія организаціи и въ нихъ горячо обсуждались вопросы о палатахъ депутатовъ (по тогдашнему, "камерахъ"), присяжномъ судѣ и другихъ государственныхъ учрежденіяхъ,— въ тѣ же дни въ только что написанной художественной комедіи пустой и пьяный болтунъ также гремѣлъ о "секретнѣйшемъ союзѣ", "тайныхъ засѣданіяхъ", "о камерахъ, присяжныхъ", о "радикальныхъ лекарствахъ" и проч. Несомнѣнно, самъ Грибоѣдовъ и не думалъ сравнивать съ Репетиловымъ лучшихъ представителей общественнаго движенія, изъ коихъ многихъ искренно любилъ и уважалъ. Но онъ видѣлъ "слабыя, ребяческія стороны общества" декабристовъ, и это отозвалось въ "Горѣ отъ ума" монологами Репетилова. Надо сказать, что Грибоѣдовъ не былъ одинокъ въ своемъ скептицизмѣ. Приступы сомнѣній и даже отчаянія испытывали и самые рьяные декабристы, напр. Пестель. Были также люди, раздѣлявшіе ихъ политическіе взгляды, но не вѣрившіе въ ихъ осуществимость, напримѣръ А. Н. Раевскій CXXII

или А. М. Бакунинъ, написавшій по поводу устава "Союза Благоденствія" "длинное письмо, въ которомъ указывалъ на безнадежность политической революціи у насъ въ Россіи".

Укажемъ еще одну особенность въ общественныхъ взглядахъ Грибоѣдова, отразившуюся также въ репликахъ Чацкаго. Одни историки называли ее славянофильствомъ и ставили Грибоѣдова, какъ и его героя, въ ряды раннихъ славянофиловъ. Другіе, считавшіе Чацкаго "лучшимъ выразителемъ надеждъ либерализма двадцатыхъ годовъ", объясняли его рѣчи о премудромъ незнаньи иноземцевъ и о старинной величавой одеждѣ просто тѣмъ, что Чацкій, послѣ тяжелыхъ личныхъ огорченій, "впадаетъ въ преувеличенія, почти въ нетрезвость рѣчи". Третьимъ, наконецъ, казалось, что взгляды Грибоѣдова были оригинальнымъ синтезомъ западничества и славянофильства и что "если бы только треволненія его жизни дали ему возможность развить и обосновать ихъ, эти мысли могли бы уже въ началѣ вѣка представить опытъ искуснаго сліянія двухъ враждовавшихъ направленій". Мы помнимъ, что въ области литературной Грибоѣдовъ былъ сторонникомъ "славяно-русской стихіи", любилъ народныя пѣсни. Оказывается, онъ былъ пристрастенъ также и къ старинной одеждѣ. На допросахъ Слѣдственной комиссіи Бестужевъ обмолвился, что Грибоѣдовъ желалъ государственныхъ реформъ "для свободы книгопечатанія и русскаго платья". Это встревожило комиссію, и она запросила самого Грибоѣдова: "Въ какомъ смыслѣ и съ какою цѣлью вы между прочимъ въ бесѣдахъ съ Бестужевымъ неравнодушно желали русскаго платья?" А Грибоѣдовъ отвѣчалъ: "Русскаго платья желалъ я потому, что оно красивѣе и покойнѣе фраковъ и мундировъ, а вмѣстѣ съ этимъ полагалъ, что оно бы снова сблизило насъ съ простотою отечественныхъ нравовъ, сердцу моему чрезвычайно любезныхъ". Выраженіе: "простотою отечественныхъ нравовъ" совпадаетъ со словами Чацкаго въ ранней редакціи комедіи ("Когда воспитанъ кто въ отечественныхъ нравахъ"...). И теперь несомнѣнно, что Грибоѣдовъ заявилъ свои собственныя, завѣтныя мысли, когда вложилъ въ уста своему герою филиппику противъ подражательности въ обычаяхъ и противъ европейской одежды

                               по шутовскому образцу:
Хвостъ сзади, спереди какой-то чудный выемъ,
Разсудку вопреки, наперекоръ стихіямъ;
Движенья связаны и не краса лицу:

CXXIII

Смѣшные, бритые, сѣдые подбородки!..
Какъ платье, волосы, такъ и умы коротки!
Ахъ, если рождены мы все перенимать,
Хоть у китайцевъ бы намъ нѣсколько занять
Премудраго у нихъ незнанья иноземцевъ!
Воскреснемъ ли оть чужевластья модъ.
Чтобъ умный, добрый нашъ народъ
Хотя по языку насъ не считалъ за нѣмцевъ.

Тѣ же сѣтованія на отчужденіе отъ народа привилегированнаго общества Грибоѣдовъ излагаетъ и въ прозаической статьѣ "Загородная поѣздка" (1826): "Вдругъ послышались намъ звучные, плясовые напѣвы, голоса женскіе и мужскіе, съ того же возвышенія, гдѣ мы прежде были. Родныя пѣсни! Куда занесены вы съ священныхъ береговъ Днѣпра и Волги? Приходимъ назадъ: то мѣсто было уже наполнено бѣлокурыми крестьяночками въ лентахъ и бусахъ; другой хоръ изъ мальчиковъ; мнѣ болѣе всего понравились двухъ изъ нихъ смѣлыя черты и вольныя движенія. Прислонившись къ дереву, я съ голосистыхъ пѣвцовъ невольно свелъ глаза на самихъ слушателей-наблюдателей, тотъ поврежденный классъ полуевропейцевъ, къ которому и я принадлежу. Имъ казалось дико все, что слышали, что видѣли; ихъ сердцамъ эти звуки невнятны, эти наряды для нихъ странны. Какимъ чернымъ волшебствомъ сдѣлались мы чужіе между своими! Финны и тунгусы скорѣе пріемлются въ наше собратство, становятся выше насъ, дѣлаются намъ образцами, а народъ единокровный, нашъ народъ разрозненъ съ нами, и навѣки! Если бы какимъ-нибудь случаемъ сюда занесенъ былъ иностранецъ, который бы не зналъ русской исторіи за цѣлое столѣтіе, онъ, конечно бы, заключилъ изъ рѣзкой противоположности нравовъ, что у насъ господа и крестьяне происходятъ отъ двухъ различныхъ племенъ, которыя не успѣли еще перемѣшаться обычаями и нравами".

На ряду съ такимъ пристрастіемъ ко всему старо-русскому: языку, платью, обычаямъ, Грибоѣдовъ нерѣдко проявлялъ нелюбовь къ нѣмцамъ и французамъ. Въ его историческихъ и путевыхъ запискахъ и въ письмахъ разбросано много злыхъ замѣчаній объ иностранцахъ, особенно нѣмцахъ, въ Россіи. И въ "Горѣ отъ ума" эта вражда къ иностранцамъ сказывается сильно и многократно, не считая знаменитаго монолога о французикѣ изъ Бордо. Въ ранней редакціи комедіи Чацкій говоритъ о "менторѣ" своей юности:

Какъ съ раннихъ лѣтъ привыкли вѣрить мы,
Что ничего нѣтъ выше нѣмца.

CXXIV

Тамъ же можно найти ироническій разсказъ Чацкаго Софьѣ о докторѣ Фаціусѣ (потомъ изъятый изъ текста):

Его прилипчивой болѣзнью я пугалъ,
Что будто бы Смоленскъ опустошаетъ.
Мы въ Вязьмѣ съѣхались; вотъ онъ и разсуждаетъ:
Хотѣлось бы въ Бреслау, да врядъ ли попадешь,
Когда на полпути умрешь;
Сюда, назадъ давай Богъ ноги.

                        Софья:
Смѣялись мы, хоть мнимую чуму
Другой дорогою объѣхать бы ему.

                        Чацкій:
Какъ будто есть у нѣмца двѣ дороги!

O французѣ, "подбитомъ вѣтеркомъ", первоначально было сказано:

Гильоме, куда глаза ни кинь,
На нашихъ дамъ, госпожъ княгинь,
Подъ пару всѣ ему поддѣлаться успѣли,
Мадамъ достойнѣйшихъ питомицы, мамзели.

Слѣдуетъ отмѣтить, что всѣмъ этимъ заявленіямъ Грибоѣдова и Чацкаго безъ труда можно подыскать параллели въ писаніяхъ шишковистовъ и вообще націоналистовъ александровскаго времени. Такъ, издатель "Русскаго Вѣстника", С. Н. Глинка, приводилъ Китай въ примѣръ неизмѣняемости нравовъ, незыблемости законовъ и гражданскихъ добродѣтелей; при этомъ оказывалось, что "даже и Вольтеръ прославлялъ за сіе китайскую державу". Съ достоинствомъ и сильно писалъ А. С. Шишковъ о національномъ воспитаніи въ знаменитомъ "Разсужденіи о любви къ отечеству". Или вотъ какъ разсуждаетъ Ѳ. П. Львовъ, членъ шишковской "Бесѣды", въ своемъ "Письмѣ русскаго уроженца къ сыну его": "Самъ ты разсуди, не больно ли мнѣ, не больно ли многимъ старикамъ истинно-русскимъ видѣть, что цѣлое сословіе,— и сословіе знаменитое въ государствѣ! — надѣло на себя съ головы до ногъ физическій и нравственный нарядъ иноземный?" "Какъ будто силою какого волшебства они [иностранцы-учителя] заставили насъ забыть языкъ отечественный, посѣяли между нами свои обычаи, переодѣли насъ въ свою одежду, заставили насъ жить по своимъ обрядамъ; понятія наши напоили своими правилами,— словомъ, похитили у насъ всѣ душевныя силы и сдѣлали изъ насъ порабощенныхъ поклонниковъ, не имущихъ ни чувства, ни мысли природной, и наконецъ дошли до того, что CXXV

мы не стыдимся презирать народъ съ нами единоземный, народъ, который былъ всегда и великъ и славенъ, а нынѣ новымъ подвигомъ удивляетъ міръ!"

Нельзя было бы, однако, на основаніи такихъ аналогій зачислять Грибоѣдова въ ряды консерваторовъ. Такъ же ошибочно называть его славянофиломъ. Славянофильство, какъ таковое, какъ цѣлостная доктрина сложилось позднѣе. Взгляды Грибоѣдова не базировались на теологической основѣ, столь характерной для славянофиловъ (хотя онъ и былъ искренне религіозенъ). Также нѣтъ у него и намека на пресловутый тезисъ "гніенія Запада". Въ его путевыхъ замѣткахъ, напротивъ, можно встрѣтить такое характерное замѣчаніе (по поводу невѣроятной лести въ оффиціальныхъ отношеніяхъ въ Персіи): "Въ Европѣ, которую моралисты вѣчно упрекаютъ порчею нравовъ, никто не льститъ такъ безстыдно!" Взгляды и пристрастія Грибоѣдова лучше охарактеризовать инымъ терминомъ: націонализмъ. Черты подобнаго націонализма имѣются и у декабристовъ. Кюхельбекеръ былъ пристрастенъ къ національному костюму и одѣвалъ своего лакея въ русское платье. Александръ Бестужевъ ревностно подыскивалъ русскія слова въ замѣну укоренившихся иностранныхъ и въ своемъ стремленіи къ "народности" въ литературномъ языкѣ доходилъ до крайностей. Пейзажъ онъ замѣнилъ "видописью", карнизъ — "прилѣпомъ", антикварія — "старинаремъ". Какъ и Грибоѣдовъ, онъ былъ большой любитель русской старины, народной поэзіи, народныхъ вѣрованій, обычаевъ и платья. То же надо сказать и о кн. А. И. Одоевскомъ. По уставу Союза Благоденствія члены "должны были наблюдать за школами, должны были питать въ юношествѣ любовь ко всему отечественному, препятствуя, по возможности, воспитанію заграницей и всякому иностранному вліянію". Ненависть къ нѣмцамъ также была знакома декабристамъ. Ее отмѣчаетъ біографъ у "перваго декабриста", В. Ѳ. Раевскаго; И. Д. Якушкинъ утверждаетъ, что Александръ Муравьевъ и его братья "были враги всякой нѣмчизнѣ". И вмѣстѣ съ тѣмъ декабристы такъ же, какъ Грибоѣдовъ, преклонялись предъ европейской культурой и чуждались мысли о гніеніи Запада.

Таковы главнѣйшія особенности общественныхъ взглядовъ Грибоѣдова — либерализмъ, скептицизмъ и націонализмъ. При всѣхъ разногласіяхъ, онъ ближе всего стоялъ къ группѣ декабристовъ: по общему настроенію, дружескимъ связямъ, многимъ симпатіямъ, CXXVI

теоретическимъ взглядамъ. А его герой, въ уста котораго онъ вложилъ много своихъ завѣтныхъ мыслей, является самымъ яркимъ литературнымъ типомъ передовыхъ людей того времени. Родство Чацкаго съ декабристами мѣтко опредѣлено въ университетскихъ чтеніяхъ знаменитаго московскаго профессора, В. О. Ключевскаго: "Большею частью то были добрые и образованные молодые люди, которые желали быть полезными отечеству, проникнуты были самыми чистыми побужденіями и глубоко возмущались при встрѣчѣ съ каждой, даже съ самой привычной, несправедливостью, на которую равнодушно смотрѣли ихъ отцы. Очень многіе изъ нихъ оставили послѣ себя автобіографическія записки; нѣкоторые вышли даже недурными писателями. На всѣхъ ихъ произведеніяхъ лежитъ особый отпечатокъ, особый колоритъ, такъ что вы, вчитавшись въ нихъ, даже безъ особыхъ біографическихъ справокъ, можете угадать, что новое произведеніе написано декабристомъ. Я не знаю, какъ назвать этотъ колоритъ. Это соединеніе мягкой и ровной, совсѣмъ не рѣжущей, мысли съ задушевнымъ и опрятнымъ чувствомъ, которое чуть окрашено грустью; у нихъ всего меньше соли и желчи ожесточенія; такъ пишутъ хорошо воспитанные молодые люди, въ которыхъ жизнь еще не опустошила юношескихъ надеждъ, въ которыхъ первый пылъ сердца зажгли не думы о личномъ счастьѣ, а стремленіе къ общему добру. Впрочемъ, мнѣ едва ли нужно много говорить объ этомъ тонѣ: мы его хорошо знаемъ по самому серьезному политическому произведенію русской литературы ХіХ в. Этотъ типъ, какъ живой, стоитъ передъ нами въ неугомонной, негодующей и непобѣдимо бодрой, но при этомъ неустанно мыслящей фигурѣ Чацкаго; декабристъ послужилъ идеаломъ съ котораго списанъ Чацкій".

Зато и декабристы высоко цѣнили "Горе отъ ума" и сильно переживали его воздѣйствія. А. П. Бѣляевъ въ своихъ воспоминаніяхъ говоритъ: "Комедія "Горе отъ ума" ходила по рукамъ. въ рукописи; слова Чацкаго: "всѣ распроданы поодиночкѣ", приводили въ ярость". Когда декабристу барону В. И. Штейнгелю пришлось отвѣчать слѣдственной комиссіи, "какія сочиненія наиболѣе способствовали развитію въ немъ либеральныхъ взглядовъ", онъ указалъ "изъ ненапечатанныхъ" на Грибоѣдова. Въ запискахъ Завалишина сохранилось еще одно цѣнное сообщеніе. Осенью 1825 года въ средѣ Сѣвернаго общества возникла мысль разослать эмиссаровъ въ провинцію, чтобы изучить на мѣстахъ политическіе CXXVII

взгляды и настроенія общества. "Съ другой стороны, литературные дѣятели захотѣли воспользоваться предстоящими отпусками офицеровъ для распространенія въ рукописи комедіи Грибоѣдова "Горе отъ ума", не надѣясь никакимъ образомъ на дозволеніе напечатать ее. Нѣсколько дней сряду собирались у Одоевскаго, у котораго жилъ Грибоѣдовъ, чтобы въ нѣсколько рукъ списывать комедію подъ диктовку".

XII. Литературная дѣятельность
Грибоѣдова.

Литературное наслѣдіе Грибоѣдова невелико. Въ спискѣ его трудовъ поэтическихъ произведеній, даже считая всѣ отрывки, планы и проч.— всего не болѣе тридцати. Правда, онъ писалъ сравнительно недолго, съ 1814 по 1828 годъ,— однако, около пятнадцати лѣтъ. Пытались объяснить эту малую производительность тяжелыми условіями личной жизни поэта, напр., его постоянными передвиженіями, но удовлетвориться такимъ объясненіемъ невозможно. Въ тяжелыхъ условіяхъ бывалъ и Пушкинъ, но его творчество не изсякало; и Грибоѣдовъ располагалъ иногда значительными досугами и всѣми внѣшними удобствами для литературныхъ занятій. Очевидно, поэтъ просто былъ непродуктивенъ, по самой организаціи своего таланта. Другая особенность, которая бросается въ глаза,— однородность его творчества. У Грибоѣдова совершенно нѣтъ эпическихъ произведеній. Въ перепискѣ, дневникахъ, записныхъ тетрадяхъ поэта, въ воспоминаніяхъ его друзей,— нигдѣ мы не находимъ и намека на то, что Александръ Сергѣевичъ когда-нибудь собирался написать романъ, повѣсть или разсказъ, хотя, казалось бы, автору "Горя отъ ума" было что поразсказать о русскомъ обществѣ, московскомъ или петербургскомъ. Александръ Сергѣевичъ зналъ превосходно Кавказъ, но никогда не попробовалъ своего пера въ разсказѣ о кавказской жизни, тогда какъ А. А. Бестужевъ прославился своими кавказскими повѣстями. Не менѣе доступны были Грибоѣдову другіе повѣствовательные сюжеты — историческіе. Онъ прекрасно зналъ русскую исторію, а публика тогда увлекалась романами въ стилѣ Вальтеръ-Скотта. Но поэтъ и здѣсь остался безмолвенъ, предоставивъ успѣхи Бестужеву, потомъ Загоскину. Въ лирикѣ и антологіи Грибоѣдовъ оставилъ нѣсколько опытовъ; ихъ, однако, очень CXXVIII

мало: нѣсколько эпиграммъ, два-три романса и еще съ десятокъ лирическихъ пьесъ, переложеній, переводовъ. Изъ нихъ только три стихотворенія значительны по содержанію и хранятъ въ себѣ отзвуки горячихъ порывовъ: "Телешовой", "Освобожденный" и "Посланіе кн. А. И. Одоевскому". Остальные холодны и заурядны. А мы, вѣдь, знаемъ Грибоѣдова какъ человѣка съ горячимъ сердцемъ и страстнымъ темпераментомъ. Біографическое преданіе смутно упоминаетъ, что въ студенческіе годы Александръ Сергѣевичъ писалъ сатиры. Онѣ, однако, не дошли до насъ, и въ позднѣйшее время поэть не создалъ ничего въ этомъ жанрѣ, какъ это ни странно для автора сатирической комедіи.

Итакъ, въ наслѣдіи Грибоѣдова нѣтъ ни эпоса, ни лирики. Онъ былъ рожденъ драматургомъ и только драматургомъ. Но и здѣсь приходится указать оригинальную черту. Бываютъ писатели, которые создаютъ цѣлый кругъ пьесъ, болѣе или менѣе равноцѣнныхъ, и которыхъ мы цѣнимъ во всей совокупности ихъ сценическихъ замысловъ; таковъ, напримѣръ, нашъ Островскій. Но не таковъ Грибоѣдовъ. Нельзя говорить о "театрѣ" Грибоѣдова, какъ говорятъ о театрѣ Шекспира, Мольера или Кальдерона. Имя его на вѣки связано только съ однимъ произведеніемъ. Нѣкогда, при жизни поэта, его друзья и безчисленные почитатели, пораженные красотою "Горя отъ ума", невольно ожидали отъ него новыхъ поэтическихъ откровеній. И самъ Грибоѣдовъ былъ полонъ замысловъ и надеждъ и даже склоненъ былъ уменьшать значеніе своей комедіи, разсматривая ее только какъ промежуточный gradus ad Parnassum. Пріятели готовы были рукоплескать каждому его новому опыту. Когда Грибоѣдовъ въ 1828 году привезъ въ Петербургъ и читалъ въ литературныхъ кружкахъ отрывки изъ "Грузинской Ночи", то Н. И. Гречъ заявлялъ: "Грибоѣдовъ только попробовалъ перо на комедіи "Горе отъ ума". Онъ займетъ такую степень въ литературѣ, до которой еще никто не приближался у насъ". А Н. М. Языковъ изъ Дерпта спѣшилъ сообщить брату Александру: "Булгаринъ говоритъ, что Грибоѣдовъ написалъ трагедію, какой не бывало подъ солнцемъ". Однако, такую оцѣнку нельзя не признать крайне преувеличенной. Ни одно изъ произведеній Грибоѣдова не можетъ сравниться хоть сколько нибудь съ "Горемъ отъ ума". И самъ взыскательный художникъ, закончивъ комедію, начиналъ тревожиться за свое дарованіе, такъ какъ новые творческіе порывы не приходили, и что потомъ писалось — бывало невысокаго достоинства. Не CXXIX

только не было новыхъ глубокихъ и яркихъ идей и образовъ, но и внѣшняя форма и языкъ произведеній Грибоѣдова послѣ "Горя отъ ума" сразу и сильно понижаются. Очевидно, все свое поэтическое богатство онъ вложилъ въ славную комедію.

Итакъ, Грибоѣдовъ былъ литературный однодумъ, homo unius libri. Исторія міровой литературы знаетъ не мало такихъ примѣровъ: "Божественная Комедія" Данте, "Донъ-Кихотъ" Сервантеса, "Робинзонъ Крузо" Де-Фо, "Хижина дяди Тома" Бичеръ-Стоу. Кромѣ своихъ прославленныхъ произведеній названные авторы написали не мало и другихъ, но въ памяти потомства сохранилось отъ нихъ только по одному главнѣйшему труду. Таковъ и Грибоѣдовъ. Его немногосложная литературная дѣятельность до и послѣ "Горя отъ ума" не имѣетъ самостоятельной художественной цѣнности, и мы изучаемъ ее, чтобы лучше понять и оцѣнить великую комедію. Зато весьма поучительно наблюдать ростъ художественнаго творчества Грибоѣдова, выработку его поэтическаго стиля, сценическихъ формъ и художественныхъ образовъ — сначала въ раннихъ произведеніяхъ, потомъ и въ длительномъ процессѣ созиданія "Горя отъ ума". При всемъ качественномъ различіи раннихъ пьесъ и славной комедіи между ними есть тѣсная связь: въ "Горѣ отъ ума" остались рефлексы прежней литературной манеры, а въ раннихъ пьесахъ замѣтны проблески характерныхъ художественныхъ особенностей комедіи.

Эту связь можно прослѣдить, прежде всего, въ языкѣ и слогѣ грибоѣдовскихъ пьесъ. Высокія достоинства языка, какимъ написано "Горе отъ ума", были оцѣнены еще Пушкинымъ въ моментъ появленія списковъ комедіи; вскорѣ, еще при жизни Грибоѣдова, русская литературная и живая рѣчь стала овладѣвать этими богатствами. Но силу, яркость и изобразительность рѣчи Грибоѣдовъ пріобрѣлъ не сразу. Онъ долженъ былъ много работать, чтобы въ его стихахъ было "все гладко, какъ стекло". Грибоѣдовъ избѣгалъ прозаической рѣчи и свои пьесы предпочиталъ писать стихами. Между тѣмъ, риема и ритмъ давались ему съ большимъ трудомъ. Въ его стихахъ размѣры однообразны: все двухсложныя стопы, чаще всего ямбъ — не только въ драматическихъ произведеніяхъ, гдѣ "шестоногій ямбъ" считался тогда обязательнымъ, но и въ лирическихъ пьесахъ. Риѳмы часто скудны и искусственны; поэтъ злоупотреблялъ въ нихъ собственными именами и причастными формами. Нерѣдко чувствуется, что рифма порабощала себѣ всю фразу, въ ущербъ содержанію. Мы помнимъ, какъ CXXX

раздражили Грибоѣдова замѣчанія Загоскина о неудачныхъ стихахъ въ первой напечатанной его пьесѣ — „Молодыхъ Супругахъ". Но тамъ, дѣйствительно, было много промаховъ, и Загоскинъ указалъ далеко не всѣ. Вотъ нѣсколько примѣровъ:

Ахъ! убѣгая разъ она домашней сѣни,
Тобою занята гораздо будетъ менѣй.
                    ***
Внезапно кротость та пожертвована вздору.
                    ***
Любить веселье мнѣ подобно всѣмъ прилично.
                    ***
А вы надѣлайте, Сафиръ, ему разсказы.
                    ***
Мной чувства жалости совсѣмъ отдалены.
                    ***
Онъ вовсе дѣйствовалъ тѣмъ чувствамъ вопреки,
Являлъ которыя, искавъ моей руки.

А вотъ образчики риѳмъ: домашне — всегдашне; навѣянъ — магазейнъ. Подобные недостатки стиха и языка обильны и въ другихъ произведеніяхъ, близкихъ по времени къ "Молодымъ Супругамъ", каковы: "Отъ Аполлона" (1815), „Лубочный Театръ" (1817), "Своя Семья" (1817), "Притворная Невѣрность" (1818). Въ „Своей Семьѣ" читаемъ:

Не знаю, между ихъ какъ случай связь составилъ.

Въ „Притворной Невѣрности":

А сверхъ того, еще вотъ вѣры я какой,
Что въ добродѣтеляхъ намъ должно брать уроки.
                    ***
Зато же сыщите вы гдѣ меня другова?

Языкъ „Горя отъ ума", по сравненію съ названными пьесами, ярко выдѣляется своими достоинствами. Чувствуется, что поэтъ много работалъ надъ техникой стиха. Самъ онъ сообщаетъ объ одномъ изъ моментовъ этой неустанной работы Бѣгичеву (августъ 1824): „Прошу тебя моего манускрипта никому не читать и предать его огню, коли рѣшишься; онъ такъ несовершененъ, такъ нечистъ; представь себѣ, что я слишкомъ восемьдесятъ стиховъ или, лучше сказать, риѳмъ перемѣнилъ, теперь гладко какъ стекло". Но даже и въ CXXXI

позднѣйшей редакціи "Горя отъ ума" остались нѣкоторыя неисправности, живо напоминающія раннія пьесы. Такъ, Лиза говоритъ:

У нихъ бѣды себѣ на всякій часъ готовь.

Софья:

Чѣмъ поводъ подала тебѣ я къ хохоту такому?
                    ***
Ахъ, этотъ человѣкъ всегда
Причиной мнѣ ужаснаго разстройства!

Разумѣется, въ "Горѣ оть ума" такихъ неудачныхъ стиховъ несравненно меньше. Рѣчь пріобрѣтаетъ здѣсь такую гибкость, яркость и характерность, какихъ нѣтъ въ раннихъ пьесахъ. Но замѣчательно, что въ позднѣйшихъ произведеніяхъ мы наблюдаемъ опять пониженіе достоинствъ стиха и риѳмы. Вотъ строки изъ стихотворенія, посвященнаго Телешовой и продиктованнаго искреннимъ чувствомъ:

Небрежно спущенной покровъ,
Какъ будто влаги обліянье;
Прерывно персей волнованье,
И томной думы полонъ взоръ:
Созданье выспреннаго міра
Скользитъ, какъ по зыбямъ эфира
Несется легкій метеоръ.

Кромѣ эфира и метеора въ стихотвореніи имѣются еще Эдемъ, Хариты, Пери, Эльфъ, а также стихи:

Ахъ! этихъ игръ, утѣхъ, искусствъ
Одинъ ли не признаетъ власти!
                    ***
Изнеможенный онъ въ борьбѣ
До капли въ душу влилъ отраву...

Въ 1825 году, когда „Горе отъ ума" было уже извѣстно широкому кругу читателей, Грибоѣдовымъ написаны „Хищники на Чегемѣ", гдѣ находимъ такіе стихи:

На угонъ коней табунныхъ,
На овецъ золоторунныхъ,
Гдѣ витаютъ вепрь и волкъ,
Нашъ залегъ отважный полкъ.
Загарайся, древній лѣсъ!
Лейся, зарево, далече!
Мы обсядемъ въ дружномъ вѣчѣ,
И по ряду, дѣлежомъ
Дѣлимъ взятое ножомъ.

CXXXII

Еще позднѣе въ отрывкахъ трагедіи „Грузинская Ночь" читаемъ:

А ты? Ты совѣсти и Богу вопреки,
Полсердца вырвалъ изъ утробы!
                    ***
Когда же бъ искупить ты могъ его изъ плѣна,
На чей бы гнѣвъ суровый не посмѣлъ?
                    ***
И не терзай мнѣ жалобами слуха,
Безвремененъ кому твой вопль и стонъ, и ревъ.

Однако, было бы несправедливо видѣть въ языкѣ раннихъ пьесъ Грибоѣдова одни недостатки. Въ нихъ уже замѣтны задатки будущихъ удивительныхъ богатствъ языка великой комедіи. Двѣ особенности создаютъ высокое достоинство слога „Горя отъ ума": живой, народный и разговорный языкъ и энергичный афористическій характеръ реченій. Но эти же достоинства наблюдаются — конечно, въ меньшей мѣрѣ — и въ раннихъ пьесахъ. Вотъ нѣсколько примѣровъ изъ „Молодыхъ Супруговъ": „ему ничто не въ прокъ"; „незнаю, въ чемъ ужо на балѣ быть"; "чѣмъ Богъ послалъ"; "съ сердцовъ". Въ "Своей Семьѣ" особенно замѣтно пробивается живая рѣчь сквозь тяжеловѣсныя формы шестистопнаго ямба. Встрѣчаются и мѣткіе афоризмы въ раннихъ пьесахъ, и если бы онѣ были болѣе извѣстны, наша рѣчь обогатилась бы еще нѣсколькими крылатыми изреченіями Грибоѣдова. Въ „Молодыхъ Супругахъ" Аристъ говоритъ: •

У насъ съ Эльмирою эмблемой приняты
Не розаны, мой другь, а маковы цвѣты.

Тамъ же Сафиръ замѣчаетъ: "гдѣ нѣтъ взаимности, рождается остуда", и еще:

                                           По милости жены
Не первый попадетъ въ число онъ сумасшедшихъ.
                    ***
Что хочетъ женщина, то сбудется всегда.

Характерно: тамъ, гдѣ въ пьесахъ Грибоѣдова содержаніе становится значительнѣе, тамъ и языкъ быстро крѣпнетъ и загорается блескомъ. Въ этомъ отношеніи очень показательны написанныя имъ сцены въ комедіи "Своя Семья".

Но прежде чѣмъ перейдемъ къ разбору идейнаго содержанія пьесъ Грибоѣдова, слѣдуетъ коснуться ихъ художественныхъ формъ. Какъ мы знаемъ, Грибоѣдовъ былъ тѣсно связанъ съ театральной средой александровскаго времени. Онъ былъ близкимъ наблюдателемъ CXXXIII

и участникомъ въ тогдашнемъ театральномъ движеніи и въ своихъ произведеніяхъ довольно полно отразилъ современные вкусы и пріемы. Большинство его театральныхъ пьесъ написано "на случай" и на-спѣхъ — для бенефисовъ, главнымъ образомъ, и по рецепту Репетилова:

Я, когда умишкомъ понатужась,
Засяду — часу не сижу
И какъ-то невзначай вдругъ каламбуръ рожу.
Другіе у меня мысль эту же подцѣпятъ
И вшестеромъ, глядь, водевильчикъ слѣпять,
Другіе шестеро на музыку кладутъ,
Другіе хлопаютъ, когда его даютъ.

Самъ Грибоѣдовъ не придавалъ этимъ своимъ работамъ большого значенія. Достаточно бѣглаго пересмотра, чтобъ усвоить манеру, въ какой онѣ написаны. Здѣсь есть неизбѣжныя передѣлки съ французскаго: "Молодые Супруги", „Притворная Невѣрность". Есть работы въ складчину, вдвоемъ, даже втроемъ („Своя Семья"). Чрезвычайно характерны имена дѣйствующихъ лицъ: Аристъ, Эльмира, Аглая, Сафиръ, Полюбинъ, Любимъ, Эледина, актеры Аллегринъ, Рѣзвушковъ, Припрыжкинъ, Свисталова, Бемольская, и т. д. Не менѣе характерно сценическое построеніе грибоѣдовскихъ пьесъ. Вотъ, напримѣръ, какова „интрига" въ оперѣ-водевилѣ "Кто братъ, кто сестра, или обманъ за обманомъ". Гусарскій офицеръ Рославлевъ женится, противъ воли старшаго брата, на полькѣ и ѣдетъ съ женою въ Варшаву, чтобы какъ нибудь „переупрямить" брата и "довести его до согласія". Остановившись проѣздомъ на почтовой станціи, молодые узнаютъ, что сейчасъ сюда будетъ Рославлевъ старшій, который спѣшитъ въ Петербургь, чтобы помѣшать браку, такъ какъ самъ онъ съ недавняго времени сталъ ненавистникомъ женщинъ, особенно полекъ. Встрѣча съ нимъ совершенно внезапна для новобрачныхъ, но случается какъ-то такъ, что у нихъ немедленно оказывается готовымъ планъ сложной интриги. Юлія, жена Рославлева-младшаго, то переодѣвается офицеромъ и представляется Рославлеву-старшему такимъ же мизогиномъ, какъ и онъ самъ, причемъ, однако, расхваливаеть свою сестру, которая будто-бы, ѣдетъ съ нимъ же; то является, переодѣвшись вновь, въ роли этой сестры и кружитъ голову Рославлеву-старшему своей красотой. Мужа она переодѣваетъ больнымъ-паралитикомъ, за которымъ, якобы, ухаживаетъ, плѣняя Рославлева- CXXXIV

старшаго еще и своею добротой. Пылкій мизогинъ влюбляется въ нее, въ чемъ признается ея „брату", т. е. ей же. Юлія срываетъ съ себя мужской костюмъ и начинаетъ новую мистификацію: будто бы она была влюблена въ Рославлева-старшаго еще въ Варшавѣ, но не была имъ замѣчена, а сюда явилась, чтобы только видѣть его и поговорить съ нимъ подъ чужимъ именемъ. Рославлевъ-старшій бросается передъ ней на колѣна, мнимый паралитикъ-братъ вскакиваетъ съ колясочки и раскрываетъ обманъ къ общему удовольствію.

Въ комедіи "Студентъ" Полюбинъ притворяется почитателемъ самодура-барина Звѣздова, чтобы вынудить у него согласіе на бракъ свой съ Варинькой; студентъ Беневольскій принимаетъ жену Звѣздова за свою невѣсту Вариньку и объясняется ей въ любви, а Вариньку — за горничную и, къ удовольствію райка, переодѣвается на улицѣ; а мѣшающій всѣмъ Звѣздовъ неожиданно для себя и для всѣхъ уѣзжаетъ въ деревню. Таково же построеніе и другихъ пьесъ Грибоѣдова. Шаржъ, мистификаціи, переодѣванье, мало вѣроятныя qui pro quo, всякія неожиданности, приключенія — вотъ обычныя пружины сценическаго дѣйствія въ нихъ, какъ и вообще въ тогдашнихъ пьесахъ, переводныхъ и оригинальныхъ.

Рефлексы условной манеры легкой комедіи и водевиля наблюдаются и въ высокой комедіи — „Горе отъ ума". Типичны уже одни имена дѣйствующихъ лицъ: Фамусовъ, Молчалинъ, Репетиловъ, Скалозубъ, Хлестова, Тугоуховскій и другія. Роль Лизы безнадежно испорчена выходками французской субретки. Въ рѣчахъ другихъ дѣйствующихъ лицъ много буффонадъ, разсчитанныхъ на смѣхъ невзыскательныхъ зрителей. Отвѣтъ Скалозуба на вопросъ: „какъ вамъ доводится Настасья Николавна?" — явная карикатура:

Не знаю-съ, виноватъ:
Мы съ нею вмѣстѣ не служили.

Невѣроятно, чтобы Фамусовъ въ похвалу московскому обществу говорилъ:

Хоть честный человѣкъ, хоть нѣтъ —
Для насъ равнехонько — про всѣхъ готовъ обѣдъ.

На дешевый эффектъ разсчитанъ разговоръ глухой графини, бабушки съ Загорѣцкимъ и княземъ Тугоуховскимъ о Чацкомъ, какъ и паденіе Репетилова при входѣ.

CXXXV

Каково содержаніе раннихъ пьесъ Грибоѣдова? Въ сравненіи съ великимъ богатствомъ образовъ и идей „Горя отъ ума" содержаніе ихъ очень скудно. Въ строгомъ смыслѣ въ нихъ нѣтъ ни типовъ ни сколько-нибудь значительныхъ мыслей. Писанныя на случай и въ тотъ періодъ жизни Грибоѣдова, когда онъ велъ разсѣянную свѣтскую жизнь, раннія пьесы отражаютъ въ себѣ безпечную веселость и „гусарскую философію" автора. Вотъ двѣ-три черточки такого настроенія. Въ „Молодыхъ Супругахъ" Аристъ философствуетъ:

Въ нашъ вѣкъ степенница по свадьбѣ черезъ годъ
Беретъ любовника. Единобразье скушно,
И мужъ на то глядѣть обязанъ равнодушно.
Все это сбыточно, все это быть должно.
Со мною какъ съ другимъ — такъ разъ заведено.

Въ „Студентѣ" Беневольскій перечисляетъ Полюбину всѣ юридическія науки, которыя проходилъ въ университетѣ. Полюбинъ, на сторонѣ котораго авторскія сочувствія, прерываетъ его пренебрежительной фразой: "Право, не надобно столько правъ, ни столько политики: я, какъ видите, ничего этого не проходилъ, а статскій совѣтникъ". Когда Полюбинъ собирается вызвать на дуэль Беневольскаго, гусаръ Саблинъ возмущенъ мыслью драться дворянину со студентомъ: „Развѣ тебѣ честь будетъ убить студента?"

Но все же раннія пьесы Грибоѣдова хранятъ въ себѣ рудименты нѣкоторыхъ художественныхъ образовъ, мыслей, характеровъ и бытовыхъ сценъ, которые блестяще разработаны въ „Горѣ отъ ума". Особенно близко напоминаетъ великую комедію типъ провинціальной барыни Мавры Савишны въ „Своей Семьѣ". „Сварливая, крикуша и скупая и тѣмъ упрямѣе, что денегъ тьма у ней", Мавра Савишна является прототипомъ старухи Хлёстовой — и по своей роли въ пьесѣ, и по характеру, и по манерѣ говорить, словомъ по всей бытовой обрисовкѣ. Даже отдѣльныя фразы Мавры Савишны живо напоминаютъ Хлёстову: „Смерть жалко! хоть кого испортитъ жизнь такая" („А Чацкаго мнѣ жаль. По-христіански, такъ онъ жалости достоинъ"); „Сестра безъ проводовъ! Останься, не ходи!" („Не нужны проводы, поди, Господь съ тобой"). Имѣются намеки и на Чацкаго, т. е. на его характеръ, особенности рѣчи, нѣкоторыя сценическія ситуаціи. Въ „Молодыхъ Супругахъ" (явленіе седьмое) Аристъ очень напоминаетъ пораженнаго красотою Софьи Чацкаго (девятое явленіе I дѣйствія). Любуясь нарядной женой и неожиданно вновь увлекаясь ею, Аристъ CXXXVI

не слушаетъ уже, что ему говоритъ Сафиръ, и думаеть вслухъ, какъ Чацкій:

Какъ мила! Какъ хорошо одѣта!—
Жива, ловка, умна!..

Знаменитый монологъ Чацкаго: „А судьи кто?" близко напоминаетъ тономъ и композиціей монологъ Рославлева въ "Притворной Невѣрности":

                                     Ленскій.
Всѣмъ кажется, что ты брюзгливъ и своенравенъ!
И нѣжностью смѣшенъ и ревностью забавенъ;
А въ свѣтѣ толковать о странностяхъ другихъ,
Вездѣ охотники.
                                      Рославлевъ.
                             Кто жъ говорить объ нихъ?
Прелестницы, съ толпой вздыхателей послушныхъ;
И общество мужей, къ измѣнѣ равнодушныхъ;
И тѣ любезники, которыхъ ныньче тьма:
Безъ правилъ, безъ стыда, безъ чувствъ и безъ ума,
И въ дружбѣ и въ любви равно непостоянны.
Вотъ люди!.. и для нихъ мои поступки странны,
Я не похожъ на нихъ, такъ чуденъ всѣмъ кажусь.
Да, я пустыхъ людей насмѣшками горжусь;
А ты бъ, я чай, хотѣлъ, чтобъ я имъ былъ угоднымъ,
Чтобъ также слѣдовалъ сужденьямъ новомоднымъ,
И передѣлался на ихъ бы образецъ;
Или на твой; — вѣдь ты таковъ же наконецъ!

Обозрѣвая литературныя произведенія Грибоѣдова до „Горя отъ ума", мы указывали на двоякую ихъ связь съ его величайшимъ произведеніемъ. Они были подготовительными опытами, на которыхъ вырабатывалась художественная рѣчь и манера творца великой комедіи. Но "Горе отъ ума" имѣло еще свою особенную исторію. Оно принадлежитъ къ числу тѣхъ произведеній міровой литературы, которыя создавались цѣною многолѣтнихъ трудовъ и исканій,— какъ „Фаустъ" Гёте или въ нашей родной литературѣ „Евгеній Онѣгинъ" и „Демонъ". Первыя упоминанія о комедіи относятся къ студенческимъ годамъ Грибоѣдова. Товарищъ его по университету, В. В. Шнейдеръ, сообщаетъ, что въ началѣ 1812 года Александръ Сергѣевичъ прочелъ ему и Іону „отрывокъ изъ комедіи, имъ задуманной: это были начатки Горя отъ ума". С. Н. Бѣгичевъ въ своихъ воспоминаніяхъ говоритъ: неизвѣстно мнѣ, что планъ этой комедіи былъ у него сдѣланъ еще въ Петербургѣ 1816 года, и даже написаны были нѣсколько сценъ; но не знаю, въ Персіи или Грузіи Грибоѣдовъ во многомъ измѣнилъ CXXXVII

его и уничтожилъ нѣкоторыя дѣйствующія лица, а между прочимъ жену Фамусова, сентиментальную модницу и аристократку московскую (тогда еще поддѣльная чувствительность была нѣсколько въ ходу у московскихъ дамъ) и вмѣстѣ съ этимъ выкинуты и написанныя уже сцены". Еще позднѣе о подготовительныхъ этюдахъ „Горя отъ ума" читаемъ въ воспоминаніяхъ князя Д. O. Бебутова; около половины декабря 1819 года онъ встрѣтился съ Грибоѣдовымъ въ Моздокѣ, оттуда до Тифлиса они ѣхали вмѣстѣ и коротко познакомились; "онъ мнѣ читалъ, говоритъ кн. Бебутовъ, много своихъ стиховъ, въ томъ числѣ, между прочимъ, и изъ „Горя отъ ума", которое тогда у него еще было въ проектѣ". Самъ Грибоѣдовъ въ письмѣ изъ Тавриза отъ 27 ноября 1820 года къ неизвѣстному (письмо это намъ уже знакомо) разсказываетъ о клятвенномъ обѣщаніи, данномъ ему во снѣ, написать „черезъ годъ непремѣнно" какое-то произведеніе, надо догадываться — именно „Горе отъ ума". Кажется, къ этому эпизоду относится и разсказъ Ѳ. В. Булгарина, датированный, однако, 1821 годомъ: "Будучи въ Персіи, въ 1821 году, Грибоѣдовъ мечталъ о Петербургѣ, о Москвѣ, о своихъ друзьяхъ, родныхъ, знакомыхъ, о театрѣ, который онъ любилъ страстно, и объ артистахъ. Онъ легъ спать въ кіоскѣ, въ саду, и видѣлъ сонъ, представившій ему ліобезное отчество, со всѣмъ, что осталось въ немъ милаго для сердца. Ему снилось, что онъ въ кругу друзей разсказываетъ о планѣ комедіи, будто имъ написанной, и даже читаетъ нѣкоторыя мѣста изъ оной. Пробудившись, Грибоѣдовъ беретъ карандашъ, бѣжитъ въ садъ, и въ ту же ночь начертываетъ планъ Горе отъ ума, и сочиняетъ нѣсколько сценъ перваго акта". Всѣ эти показанія, неполныя и, неточныя, не даютъ намъ яснаго представленія о ходѣ творческихъ работъ Грибоѣдова. Рукописной традиціи отъ этихъ первыхъ опытовъ совершенно не сохранилось. Всего вѣроятнѣе, это были наброски сценарія и отдѣльныхъ явленій, и, быть можетъ, поэтъ и самъ тогда „черезъ магическій кристаллъ еще неясно различалъ" все содержаніе пьесы.

Когда изъ Персіи Грибоѣдовъ переселился въ Тифлисъ и здѣсь встрѣчался (съ декабря 1821 до мая 1822) съ В. К. Кюхельбекеромъ, онъ читалъ своему пріятелю каждую вновь написанную сцену. Но опять неизвѣстны подробности этихъ чтеній. Болѣе точныя свѣдѣнія мы имѣемъ о дальнѣйшемъ развитіи пьесы — со словъ С. Н. Бѣгичева. Онъ положительно утверждаетъ, что въ Москву, въ мартѣ 1823 года, Грибоѣдовъ привезъ готовыми только два первыхъ дѣйствія. CXXXVIII

Редакція перваго акта, не понравившаяся Бѣгичеву, была сожжена, и черезъ недѣлю актъ былъ вновь готовъ. Лѣтомъ 1823 года, въ имѣньи Бѣгичева Дмитріевскомъ, были написаны третій и четвертый акты, и, такимъ образомъ, корпусъ пьесы былъ вчернѣ законченъ. Но предстояли еще внутреннія перестройки. Осень, зиму и весну 1823—1824 г. г. Грибоѣдовъ провелъ въ Москвѣ, занимаясь обработкой текста. Уѣзжая въ Петербургъ, онъ оставилъ Бѣгичеву свой „манускриптъ" по которому читалъ пьесу въ литературныхъ кружкахъ Москвы. Эта драгоцѣнная рукопись „Горя отъ ума", почти вся писанная рукою автора, сохранилась до нашего времени и находится теперь въ Московскомъ Историческомъ Музеѣ; мы называемъ ее „Музейнымъ автографомъ". На переѣздѣ изъ Москвы въ Петербургъ поэта осѣнило вдохновеніе, и онъ создалъ сцену объясненія Молчалина съ Лизой въ четвертомъ актѣ. Немедленно по пріѣздѣ въ Петербургъ Грибоѣдовъ закрѣпилъ новый фрагментъ на бумагѣ и въ прежнемъ текстѣ переработалъ около 80 стиховъ. Собственная рукопись поэта, свидѣтельствуетъ А. А. Жандръ, послѣ этого „представляла изъ себя такіе ужасные брульоны, что разобрать было невозможно. Видя, что геніальнѣйшее созданіе чуть не гибнетъ, я у него выпросилъ его полулисты. Онъ ихъ отдалъ съ совершенной безпечностью. У меня была подъ руками цѣлая канцелярія; она списала "Горе отъ ума" и обогатилась, потому что требовали множество списковъ. Главный списокъ, поправленный рукою самого Грибоѣдова, находится у меня". Этотъ текстъ 1824 года, такъ называемая „Жандровская рукопись", также бережется теперь въ Историческомъ Музеѣ въ Москвѣ; въ немъ нѣсколько страницъ переписаны самимъ Грибоѣдовымъ, остальной текстъ имъ же внимательно выправленъ. Зато, „ужасные брульоны", дорогіе для насъ, безслѣдно исчезди. Въ альманахѣ „Русская Талія" на 1825 годъ Александръ Сергѣевичъ обнародовалъ отрывки перваго дѣйствія и весь третій актъ,— и это все, что удалось напечатать при жизни автора. Цензура запретила отдѣльное изданіе комедіи и ея сценическую постановку. Отчаявшись самъ добиться разрѣшенія, Грибоѣдовъ поручилъ это дѣло Булгарину и предъ послѣднимъ отъѣздомъ на Востокъ оставилъ ему списокъ „Горя отъ ума", на которомъ сдѣлалъ собственноручную надпись: „Горе мое поручаю Булгарину. Вѣрный другъ Грибоѣдовъ. 5 іюня 1828". И эта рукопись уцѣлѣла и хранится въ Императорской Публичной Библіотекѣ. Она вся писана рукою переписчика и очень безграмотно; только изрѣдка встрѣчаются поправки, большею CXXXIX

частью буквенныя, рукою Грибоѣдова. Это уменьшаетъ ея цѣну; но съ другой стороны, „Булгаринскій списокъ" есть самый поздній изъ всѣхъ текстовъ комедіи, авторизованныхъ Грибоѣдовымъ и дошедшихъ до насъ. Несомнѣнно, самъ поэтъ увезъ съ собою въ Персію рукопись „Горя отъ ума", и она была бы для насъ наиболѣе важной, но и она погибла. Біографическое преданіе разсказываетъ еще о нѣсколькихъ спискахъ комедіи, принадлежавшихъ знакомымъ и роднымъ Грибоѣдова и исправленныхъ рукою автора; они также исчезли.

Такова внѣшняя судьба рукописнаго текста великаго произведенія. Мы видимъ, передъ нами всего нѣсколько звеньевъ разорванной цѣпи. Однако и теперь мы можемъ возсоздать въ главныхъ чертахъ внутренній ростъ славной комедіи.

До насъ дошелъ драгоцѣнный документъ: черновой набросокъ Грибоѣдова объ изначальномъ замыслѣ "Горя отъ ума". Къ величайшему сожалѣнію, это только набросокъ, скупой на слова и богатый недомолвками. Но и въ такомъ видѣ онъ показываетъ, что текстъ "Горя отъ ума", которымъ мы теперь пользуемся, далеко не соотвѣтствуетъ смѣлымъ замысламъ поэта. „Первое начертаніе этой сценической поэмы, какъ оно родилось во мнѣ, было гораздо великолѣпнѣе и высшаго значенія, чѣмъ теперь, въ суетномъ нарядѣ, въ который я принужденъ былъ облечь его. Ребяческое удовольствіе слышать стихи мои въ театрѣ, желаніе имъ успѣха заставили меня портить мое созданіе, сколько можно было". Что Грибоѣдовъ „портилъ свое созданіе", по цензурнымъ и сценическимъ соображеніямъ, объ этомъ мы хорошо знаемъ. Но въ чемъ „первое начертаніе" пьесы было „великолѣпнѣе" и „высшаго значенія", объ этомъ можно только догадываться. Самъ Грибоѣдовъ называетъ свое твореніе въ его первоначальномъ замыслѣ, „сценической поэмой". И надо думать, авторъ хотѣлъ, не заботясь о техническихъ требованіяхъ сцены, воспользоваться широкими рамками поэмы, или комедіи для чтенія, чтобы вложить въ нихъ содержаніе еще болѣе богатое и углубленное, чѣмъ въ „Горѣ отъ ума". Но какое? Музейный автографъ былъ озаглавленъ такъ: "Горе уму" (затѣмъ самимъ Грибоѣдовымъ передѣлано въ „Горе отъ ума"). И если въ позднѣйшемъ "Горѣ отъ ума" основной темой является столкновеніе между умнымъ, благороднымъ и отзывчивымъ Чацкимъ, пргдставителемъ передовой интеллигенціи двадцатыхъ годовъ, и отсталымъ, своекорыстнымъ обществомъ, "фамусовскою Москвою",— то въ изначальномъ CXL

"Горѣ уму", надо думать, предполагалось расширить и углубить смыслъ этого конфликта, придавъ ему не мѣстный, бытовой и временный только, но болѣе общій, быть можетъ даже — философскій характеръ. "Горе отъ ума" въ своей конечной формѣ оказалось яркой бытовой картиной н смѣлой общественной сатирой. Подробности обстановки русскаго общественнаго быта, типы, характеры, вкусы и настроенія "грибоѣдовской Москвы", затѣмъ обличеніе недостатковъ, предразсудковъ и уродливостей этой жизни занимаютъ слишкомъ много мѣста въ пьесѣ, въ ея "суетномъ нарядѣ" позднѣйшаго времени. И хотя "Горе отъ ума" даетъ, какъ и всякое истинно-художественное произведеніе, достаточно матеріала для обобщеній, но въ самомъ содержаніи великой комедіи элементы бытовой и общественный заглушаютъ психологическое содержаніе, а философскимъ темамъ, мотивамъ "міровой скорби" и совсѣмъ не осталось мѣста. Возможно, что первоначальное "Горе уму" включило бы и эти элементы. Въ томъ же черновомъ наброскѣ Грибоѣдовъ говоритъ: "сколько привычекъ и условій, ни мало не связанныхъ съ эстетическою частью творенія,— однако надобно съ ними сообразоваться. Суетное желаніе рукоплескать, не всегда кстати, декламатору, а не стихотворцу; удары смычка послѣ каждыхъ трехъчетырехъ сотъ стиховъ; необходимость побѣгать по корридорамъ, душу отвести въ поучительныхъ разговорахъ о дождѣ и снѣгѣ,— и всѣ движутся, входятъ и выходятъ, и встаютъ и садятся. Всѣ таковы, и я самъ таковъ, и вотъ что называется публикой! Есть родъ познанія (которымъ многіе кичатся) — искусство угождать ей, то-есть, дѣлать глупости"... И все же — "ребяческое удовольствіе слышать стихи свои въ театрѣ" заставили поэта "портить свое созданіе, сколько можно было". Сюда присоединились еще цензурныя принужденія, и, въ результатѣ, первыя начертанія величавой сценической поэмы остались неосуществленными.

Но и въ тѣхъ предѣлахъ, какими теперь ограничено "Горе отъ ума", творческая мысль поэта испытала не мало колебаній и перевоплощеній. Познакомиться съ ними важно потому, что это вводитъ въ самый процессъ художническаго труда и глубже раскрываетъ идейные замыслы творенія. Какъ мы теперь знаемъ, до нашего времени сбереглись три разновременныя редакціи "Горя отъ ума": Музейный автографъ 1823 г., Жандровская рукопись 1824 г. и Булгаринскій списокъ 1828 года. За эти пять лѣтъ въ текстѣ комедіи было сдѣлано очень много исправленій, отмѣнъ и дополненій. Одинъ CXLI

изъ знатоковъ Грибоѣдова, покойный Д. А. Смирновъ, сравнивая Музейный автографъ съ позднѣйшимъ текстомъ, установилъ 117 варіантовъ. Ихъ было, въ дѣйствительности, гораздо больше, но и цифра Смирнова краснорѣчиво свидѣтельствуетъ, сколько неутомимаго, любовнаго труда вложилъ Грибоѣдовъ въ свое созданіе. Выше было указано, какъ трудно давалась Грибоѣдову стихотворная рѣчь въ его раннихъ пьесахъ. Въ разновременныхъ текстахъ "Горя отъ ума" эта борьба, упрямая и счастливая, съ трудностями языка и слога, представлена очень ярко. Въ самомъ раннемъ изъ нихъ — музейномъ автографѣ — масса неудачныхъ, тяжелыхъ оборотовъ: устарѣлыхъ словъ, искусственныхъ риѳмъ, просодическихъ неловкостей.

Приведемъ нѣсколько примѣровъ. Въ отвѣтъ на разспросы Чацкаго (I д., явл. 7-е) Софья, въ музейной редакціи отвѣчала:

Какъ не смутиться мнѣ? Отъ васъ нѣть оборонъ,
Вы обзираете меня со всѣхъ сторонъ.

Въ дальнѣйшемъ разговорѣ, задавая Чацкому ироническій вопросъ: "случалось ли, чтобъ вы смѣясь или въ печали, добро о комъ нибудь сказали?", Софья добавляла:

Хоть не теперь, а въ дѣтствѣ, можетъ быть,
Когда пора была безвреднѣйшимъ забавамъ?

Въ позднѣйшей редакціи этотъ громоздкій, шероховатый стихъ исчезъ, а вмѣсто него вставлена изящная фраза, переданная Чацкому и ставшая потомъ пословичной: "Когда все мягко такъ, и нѣжно, и незрѣло?"

Упрекая Софью за увлеченіе Молчалинымъ, Чацкій, по музейной редакціи, говоритъ: "Не на его душѣ, весь грѣхъ на вашей шеѣ", и этотъ странный стихъ (притомъ еще риѳмовавшій съ "умнѣе") былъ замѣненъ. Что касается риѳмъ и размѣра, то и въ этомъ отношеніи можно указать цѣлый рядъ передѣлокъ. Вотъ Фамусовъ съ восторгомъ разсказываетъ, въ ранней редакціи, про московскихъ отставныхъ "старичковъ":

Спаси насъ Боже отъ крамолъ, но
Когда къ словцу, а чаще ни къ чему,
Поспорятъ, пошумятъ, и... полно.

Риѳмы и размѣръ были такъ искусственны, что Грибоѣдовъ самъ разставилъ ударенія; но это мало помогло дѣлу, тѣмъ болѣе, CXLII

что къ выраженію "когда къ словцу, а чаще ни къ чему", очевидно, не доставало сказуемаго,— и въ позднѣйшемъ текстѣ вставлено: "придерутся", и вся фраза существенно передѣлана. Передѣлкамъ подверглись не только отдѣльные стихи и фразы, но и цѣлые монологи. Грибоѣдовъ настойчиво сокращалъ текстъ. Отъ этого комедія выигрывала въ энергіи сценическаго развитія; но слѣдуетъ сказать, что при этомъ иногда исчезали художественныя черты, цѣнныя сами по себѣ. Въ первомъ дѣйствіи много труда стоилъ автору разсказъ о снѣ Софьи. Въ Музейномъ автографѣ онъ занималъ 42 стиха, а въ позднѣйшей редакціи сокращенъ до 22 — и очень выигралъ отъ этого. Во второмъ дѣйствіи усиленнымъ передѣлкамъ подверглись монологи Чацкаго. Послѣ реплики Фамусова о московскомъ пожарѣ Александръ Андреевичъ произносилъ длинную рѣчь. Еще въ Музейномъ автографѣ авторъ зачеркнулъ ее, и только отдѣльныя фразы изъ нея попали потомъ въ другой монологъ Чацкаго. Между прочимъ, онъ говорилъ:

Вамъ нравится въ сынкахъ отцовское наслѣдство.
И прежде имъ плелись побѣдные вѣнки,
Людьми считались съ малолѣтства
Патриціевъ дворянскіе сынки,
Въ заслуги ставили имъ души родовыя,
Любили ихъ, ласкали ихъ
И причитались къ нимъ въ родные.

Въ третьемъ актѣ, изъ характеристики Татьяны Юрьевны (въ Музейномъ автографѣ она еще называется Татьяной Дмитріевной), вложенной въ уста Молчалину, исчезли шесть стиховъ, въ ранней редакціи дававшихъ этому типу большую бытовую рельефность:

Татьяна Дмитревна!!! Ее извѣстенъ домъ,
Живетъ по старинѣ и рождена въ боярствѣ,
Мужъ занимаетъ постъ изъ первыхъ въ государствѣ,
Любезенъ, лакомка до вкусныхъ блюдъ и винъ,
При томъ отличный семьянинъ:
Съ женой въ ладу, по службѣ ею дышетъ,
Она прикажетъ, онъ подпишетъ.

Но больше всего подвергся сокращеніямъ, кажется, четвертый актъ. Такъ, изъ монологовъ Репетилова въ Музейномъ автографѣ вычеркнуто Грибоѣдовымъ болѣе 25 стиховъ. Въ нихъ сообщалось, что Репетиловъ накупилъ книгъ "сотъ шесть вчера еще", что сегодня онъ, наряду съ "тайнымъ собраньемъ" въ Англійскомъ клубѣ "игралъ, по маленькой игралъ, пилъ,— жажду запивалъ", что своей задачей CXLIII

онъ ставилъ "хоть съ маленькимъ умомъ — между умнѣйшихъ быть, такъ сказать, узломъ",— все черточки, цѣнныя и характерныя для типа. Въ монологѣ 10-го явленія четвертаго дѣйствія, Чацкій, пораженный быстротой, съ какою разнеслась сплетня о его сумасшествіи, говорилъ (по музейной редакціи):

Тревогу бьютъ... и воть общественное мнѣнье!
И вотъ Москва!— я былъ въ краяхъ,
Гдѣ съ горъ верьховъ комъ снѣга вѣтеръ скатитъ,
Вдругъ глыба этотъ снѣгъ, въ паденьи все охватитъ,
Съ собой влечетъ, дробитъ, стираетъ камни въ прахъ,
Гулъ, рокотъ, громъ, вся въ ужасѣ окрестность.
И что оно въ сравненьи съ быстротой,
Съ которой — чуть возникъ, ужъ пріобрѣлъ извѣстность
Московской фабрики слухъ вредный и пустой.

Эти энергическіе и образные стихи, очевидно навѣянные впечатлѣніями кавказской природы, исчезли изъ позднѣйшаго текста.

Среди этихъ передѣлокъ и сокращеній измѣнялся ли самый планъ пьесы, ея сценарій?

Здѣсь надо отмѣтить два важныхъ момента. Во-первыхъ, какъ мы уже упоминали, существенной переработкѣ подвергся планъ четвертаго дѣйствія. Въ Музейномъ автографѣ сцены между Лизой, Молчалинымъ, Софьей и Чацкимъ (явленія 11—13) изложены такъ: Лиза вызываетъ Молчалина, и тотъ еще не успѣваетъ начать своихъ любезностей съ нею, какъ приходитъ Софья, ничего не замѣтившая, и сообщаетъ, что "давиче" ей показалось, что здѣсь былъ Чацкій. Тогда немедленно выскакиваетъ изъ-за колонны Чацкій со своимъ возгласомъ: "Я здѣсь, притворщица!" и начинаются упреки. Софья презрительно и гордо возражаетъ:

Какая низость! подстеречь!
Подкрасться и потомъ конечно обезславить.
Что? этимъ думали къ себѣ меня привлечь?
И страхомъ, ужасомъ васъ полюбить заставить?
Отчетомъ я себѣ обязана самой,
Однако вамъ поступокъ мой
Чѣмъ кажется такъ золъ и такъ коваренъ?
Не лицемѣрила и права я кругомъ.
Ахъ! Боже мой! стукъ! шумъ! сюда бѣжитъ весь домъ.

Въ Жандровской рукописи эта ситуація измѣнена кореннымъ образомъ. Молчалинъ заигрываетъ съ Лизой, Софья это видитъ и слышитъ, въ одинъ мигъ передъ нею раскрывается низость Молчалина CXLIV

и глубина ея собственнаго заблужденія, и на упреки Чацкаго она отвѣчаетъ въ слезахъ, съ горькой мольбой:

Не продолжайте! Я виню себя кругомъ!...
Но кто бы думать могъ, чтобъ былъ онъ такъ коваренъ?

Драматизмъ положенія сразу возрастаетъ и углубляется, и эту вставку нельзя не признать однимъ изъ счастливѣйшихъ вдохновеній Грибоѣдова.

Зато среди всякихъ исправленій и отмѣнъ изъ позднѣйшаго текста невзначай исчезли стихи, имѣвшіе существеннѣйшее значеніе въ схемѣ развитія драмы. Въ третьемъ актѣ, послѣ того, какъ Молчалинъ увелъ старуху Хлестову играть въ карты и этимъ "тучу разогналъ", Чацкій ядовито высмѣиваетъ его передъ Софьей и заканчиваетъ, по позднѣйшей редакціи, словами:

Въ немъ Загорѣцкій не умретъ!
Вы давича его мнѣ исчисляли свойства,
Но многія забыли — да... (уходитъ)

Дальше Софья "про себя" размышляетъ:

Ахъ, этотъ человѣкъ всегда
Причиной мнѣ ужаснаго разстройства!
Унизить радъ, кольнуть,— завистливъ, гордъ и золъ!

Подходитъ г. N. и освѣдомляется, какъ Софья Чацкаго "нашла по возвращеньи". Софья неожиданно отвѣчаетъ: "онъ не въ своемъ умѣ". Въ текстѣ при этихъ словахъ нѣтъ ровно никакой авторской ремарки, отмѣчающей эту мысль Софьи ославить Чацкаго сумасшедшимъ. Оказывается, что здѣсь авторомъ изъяты три стиха, объясняющіе дѣло. Въ Музейномъ автографѣ, высмѣявъ передъ Софьей Молчалина, Чацкій говоритъ ей на ухо:

О! давишнее вамъ такъ даромъ не пройдетъ.

Т. е., обиженный тѣмъ, что Софья восхваляла Молчалина и иронически отнеслась къ чувству самого Чацкаго, онъ грозитъ ей местью. Софья такъ и поняла его слова; по уходѣ Чацкаго она говоритъ:

Грозитъ и тѣшится и радъ бы что есть силы
Молчалина при всѣхъ унизить, какъ онъ золъ!

Послѣ угрозы Чацкаго и размышленія объ опасности этого для Молчалина, естественно, что Софья рѣшаетъ защитить возлюбленнаго клеветой, понятны ея слова: CXLV

А! Чацкій, любите вы всѣхъ въ шуты рядить,
Угодно ль на себѣ примѣрить?

Трудно объяснить, почему Грибоѣдовъ переработалъ эти стихи; быть можетъ, это вышло случайно и незамѣтно, въ постепенныхъ передѣлкахъ отдѣльныхъ словъ и риѳмъ. Во всякомъ случаѣ, рѣшенье Софьи ославить Чацкаго мотивировано въ раннемъ текстѣ гораздо убѣдительнѣе. И остается только пожалѣть, что такой важный моментъ въ сценической коллизіи исчезъ изъ позднѣйшаго текста.

Составъ дѣйствующихъ лицъ комедіи колебался въ раннихъ замыслахъ поэта. Говорятъ, что первоначально въ числѣ персонажей "Горя отъ ума" была жена Фамусова и еще нѣсколько лицъ. Смутное преданіе сообщаетъ, что Репетиловъ включенъ въ списокъ позднѣе другихъ. Но ко времени написанія Музейнаго автографа, т. е. къ 1823 году, личный составъ пьесы закрѣпился и потомъ остался навсегда неизмѣннымъ. Сравнивая всѣ три дошедшія до насъ редакціи комедіи, мы видимъ, что характеры и типы рано кристаллизовались въ творческомъ сознаніи Грибоѣдова; ни одинъ изъ нихъ не подвергался переработкѣ и не перемѣнялъ своей сценической ситуаціи. Тоже надо сказать и объ идейномъ содержаніи "Горя отъ ума". И общая оцѣнка фамусовской Москвы, и весь запасъ идей Чацкаго — уже даны въ Музейномъ автографѣ. Насколько велики передѣлки и колебанія въ стилѣ и отчасти въ сценическихъ схемахъ комедіи, настолько устойчивы ея типы и идеи. Это чрезвычайно замѣчательно. Грибоѣдовъ "геній свой воспитывалъ въ тиши". Первые два акта комедіи написаны на Востокѣ, вторые два — въ тульской глуши. Пьеса полна отголосковъ и оцѣнокъ общественнаго движенія, а между тѣмъ авторъ съ 1818 года былъ вдали отъ него. Казалось бы, только непосредственное общеніе съ членами тайныхъ обществъ въ Петербургѣ въ 1824—1825 годахъ могло обогатить монологи Чацкаго политическимъ содержаніемъ и обострить сатиру на русское общество. Между тѣмъ, еще до переѣзда въ Петербургъ, въ Музейномъ автографѣ Грибоѣдовъ уже закрѣпилъ въ мужественныхъ стихахъ чахоточнаго врага книгъ, театраловъ-крѣпостниковъ, Максима Петровича, галломанію, пристрастіе къ "безсловеснымъ", московскихъ "канцлеровъ въ отставкѣ по уму", готовность "забрать всѣ книги да сжечь", и т. д. Можно больше сказать. Въ музейной редакціи общественный моментъ иногда выраженъ смѣлѣе и ярче, чѣмъ въ позднѣйшей, гдѣ многое смягчено ради цензуры. Приведемъ для CXLVI

примѣра обращеніе Загорѣцкаго къ Репетилову (явленіе 6-ое четвертаго дѣйствія):

Извольте продолжать, повѣрьте,
Я самъ ужасный либералъ
И рабства не терплю до смерти,
Чрезъ это много потерялъ.

Въ позднѣйшемъ текстѣ: "и оттого, что прямъ и смѣло объясняюсь, куда какъ много потерялъ". Разумѣется, въ Персіи и на Кавказѣ Грибоѣдовъ не былъ вовсе лишенъ связей съ общественными кругами столицъ. Частью изъ газетъ, еще больше изъ бесѣдъ съ пріѣзжими изъ Россіи, а главнымъ образомъ — изъ переписки съ друзьями Грибоѣдовъ узнавалъ многое. Затѣмъ, весной и осенью 1823 года онъ могъ лично наблюдать въ Москвѣ нѣкоторыя проявленія общественнаго возбужденія (несравненно болѣе слабаго, однако, чѣмъ въ Петербургѣ). Но всего этого было бы недостаточно для созданія такой комедіи-сатиры, какъ "Горе отъ ума". Только удивительная чуткость, проницательность и зрѣлость мысли помогли Грибоѣдову быстро разобраться въ пестрой сутолокѣ русской жизни и выдѣлить, оцѣнить или осудить или даже предвосхитить наиболѣе типическое и существенное. Грибоѣдовъ во многомъ сходился съ декабристами,— не потому, что подчинился общепринятымъ взглядамъ и оцѣнкамъ, а потому, что они совпадали съ его собственными. Но по многимъ вопросамъ — и существеннымъ — онъ расходился съ ними.

Насколько доступно, мы изучили интимную исторію "Горя отъ ума". Съ тѣхъ поръ, какъ эта жемчужина русской драматургіи стала доступна читателямъ и зрителямъ, для нея началась иная исторія — въ потомствѣ. Было бы весьма поучительно прослѣдить эту исторію, т. е. судьбы славной комедіи въ русской поэзіи, литературной критикѣ и на сценѣ. "Горе отъ ума" обаятельно дѣйствовало на сознаніе русскихъ драматурговъ, начиная съ Гоголя; Островскій признавалъ Грибоѣдова своимъ учителемъ. Съ другой стороны, на оцѣнкѣ комедіи вырабатывалась и русская реалистическая критика, начиная съ Бѣлинскаго. Этюдъ И. А. Гончарова: "Милльонъ терзаній" остался здѣсь непревзойденнымъ донынѣ. Наконецъ для сценическаго воплощенія пьеса дала неисчерпаемый матеріалъ и вдохновляла всѣхъ крупнѣйшихъ дѣятелей русскаго драматическаго театра, отъ Щепкина и до нашихъ дней. Но разсказъ о жизни Грибоѣдова въ потомствѣ превышаетъ задачи и размѣры нашего очерка.

CXLVII

Несмотря на многочисленныя подражанія и перепѣвы "Горе отъ ума" осталось одинокимъ въ исторіи русской литературы, какъ единственная пьеса, гдѣ гармонически сочетались бытовыя картины и общественная сатира. Какъ мы видѣли, оно было одинокимъ и въ исторіи творчества самого поэта. Однако, мы не въ правѣ сѣтовать на судьбу и должны присоединиться къ сужденію Пушкина: "Грибоѣдовъ сдѣлалъ свое. Онъ написалъ Горе отъ ума".

Н. Пиксановъ.

———————

Примѣчаніе. Настоящій очеркъ опирается, во-первыхъ, на поэтическія и прозаическія сочиненія и письма Грибоѣдова, собранныя въ трехъ томахъ академическаго изданія; во-вторыхъ, на неизданные матеріалы изъ государственныхъ и частныхъ архивовъ, печатаемые отдѣльнымъ сборникомъ, и, наконецъ, на печатные источники. Изъ послѣднихъ наиболѣе часто цитируются слѣдующіе: 1) Записка о Грибоѣдовѣ, С. Н. Бѣгичева. "Русскій Вѣстникъ" 1892, VIII. 2) Воспоминанія о незабвенномъ А. С. Грибоѣдовѣ, Ѳ. В. Булгарина. "Сынъ Отечества" 1830, I. 3) O жизни и сочиненіяхъ А. С. Грибоѣдова, Кс. А. Полевого, при второмъ изданіи "Горя отъ ума", СПБ. 1839. 4) Знакомство съ Грибоѣдовымъ, А. А. Бестужева. "Отечественныя Записки" 1860, Х. 5) Біографическія свѣдѣнія о Грибоѣдовѣ, Д. А. Смирнова. "Бесѣды Общества Любителей Россійской Словесности" вып. II, 1868. 6) Изъ неизданныхъ матеріаловъ къ біографіи Грибоѣдова, его же. "Историческій Вѣстникъ" 1909, III — IV. 7) Замѣтки о Грибоѣдовѣ, Л. Н. Майкова. "Сборникъ студентовъ СПБ. университета" вып. II, 1860. 8) Изъ жизни и отношеній Грибоѣдова, А. Мальшинскаго. "Русскій Вѣстникъ" 1894, III. 9) Воспоминанія о Д. Н. Бѣгичевѣ, Е. Соковниной. "Историческій Вѣстникъ" 1889, II. 10) П. Е. Щеголевъ. Грибоѣдовъ и декабристы. По архивнымъ матеріаламъ. СПБ. 1905. 11) Статьи о Грибоѣдовѣ А. П. Берже въ "Русской Старинѣ" за 1872, 1874—1876 гг. Болѣе подробный обзоръ біографической литературы см. во второмъ томѣ академическаго изданія.

Н. П.