55

«Горе отъ ума», комедія въ четырехъ дѣйствіяхъ. Эпиграфъ: «Судьба проказница, шалунья, опредѣлила такъ сама: всѣмъ глупымъ — счастье отъ безумья, всѣмъ умнымъ — горе отъ ума».

Первоначальное заглавіе комедіи было: «Горе уму». Планъ комедіи относится еще къ днямъ студенческой жизни Грибоѣдова. Въ Тифлисѣ (1822 г.) онъ вновь принялся за свое «Горе». («Теперь въ поэтическихъ моихъ занятіяхъ доверяюсь однѣмъ стѣнамъ. Имъ кое-что читаю свое или чужое; а людямъ ничего — никому». Письмо къ Кюхельбекеру отъ 1-го октября 1822 г.). Въ Тифлисѣ были окончены два первыхъ дѣйствія; съ ними Грибоѣдовъ и выѣхалъ въ 1823 г. на родину. По свидѣтельству Бѣгичева, Грибоѣдовъ читалъ ихъ ему, но, послѣ чтенія, сжегъ весь первый актъ и вскорѣ же востановилъ его въ новой редакціи. Во время пребыванія у Бѣгичева, въ «древнемъ господскомъ обиталищѣ», селѣ Дмитровскомъ, или Полевые Локотцы (Тульск. губ., Ефремовск. у.), была закончена вчернѣ вся комедія. Зимою того же года, живя вмѣстѣ съ Бѣгичевымъ въ Москвѣ, Грибоѣдовъ былъ усиленно занятъ отдѣлкою комедіи. Тогда же, по словамъ Бѣгичева, авторъ «волею неволею читалъ ее во многихъ домахъ Москвы». Окончательная отдѣлка «Горя отъ ума» закончилась въ слѣдующемъ 1824 г. Въ письмѣ изъ Петербурга отъ августа 1824 г. Грибоѣдовъ писалъ своему другу, что, «кажется, работѣ конца не будетъ»; и просилъ, оставленный ранѣе Бѣгичеву, «манускриптъ» «Горя отъ ума» никому не читать и предать его огню, потому-что онъ такъ несовершененъ и такъ нечистъ». Въ томъ же письмѣ сообщалось, что авторъ «слишкомъ восемьдесятъ стиховъ, или лучше сказать риѳмъ, перемѣнилъ, — теперь гладко какъ стекло». Въ 1824 же году къ комедіи «придѣлывается» новая развязка. «Я ее вставилъ, писалъ Грибоѣдовъ своему другу, между сценою Чацкаго, когда онъ увидалъ свою негодяйку со свѣчою подъ лѣстницею, и передъ тѣмъ, какъ ему обличить ее»1).

Еще съ 1823 г. во множествѣ начали ходить по рукамъ списки съ комедіи. Она «надѣлала ужаснаго шума, всѣхъ удивила, возбудила негодованіе и ненависть во всѣхъ занимавшихся литературой ex officio и во всемъ старомъ поколѣніи»2).

Рукописная комедія Грибоѣдова, по выраженію Бѣлинскаго, «разнеслась по Россіи бурнымъ потокомъ»3).

Она, но свидѣтельству Пушкина, произвела «неописанное дѣйствіе, и вдругъ поставила его (Грибоѣдова) наряду съ первыми нашими поэтами»4).

По свидѣтельству самого Грибоѣдова, имя автора комедіи, обращавшейся во многихъ спискахъ и ея дѣйствующія лица были уже извѣстны въ 1824 г. не только въ литературныхъ кругахъ, но и среди большой публики. «Грому, шуму, восхищенію, любопытству конца нѣтъ», писалъ Грибоѣдовъ въ августѣ 1824 г., по поводу ряда чтеній пьесы самимъ авторомъ «въ свѣтскихъ гостинныхъ» и «разныхъ закоулкахъ». Въ сентябрѣ 1825 г. Грибоѣдовъ сообщаетъ изъ Симферополя Бѣгичеву, что наѣхали путешественники, которые знаютъ его (Грибоѣдова) «по журналамъ», какъ сочинителя Фамусова и Скалозуба, знаютъ его «риѳмы» и ожидаютъ отъ него того, что онъ, можетъ быть, не въ силахъ исполнить».

Появленіе первыхъ отрывковъ комедіи въ булгаринскомъ альманахѣ «Русская

56

Талія» за 1824 г.1) вызвало оживленную журнальную полемику. Первый привѣтствовалъ появленіе комедіи въ печати «Московскій Телеграфъ» (1825 г. № 1). «Еще ни въ одной русской комедіи, писалъ Полевой, не находимъ мы такихъ острыхъ новыхъ мыслей и такихъ живыхъ мыслей, какія находимъ въ комедіи «Горе отъ ума». Загорѣцкій, Наталья Дмитріевна, князь Тугоуховскій, Хлестова, Скалозубъ списаны мастерскою кистью».

Статья «Телеграфа» вызвала «замѣчанія» М. А. Дмитріева въ «Вѣстникѣ Европы» (№ 5). Критикъ «Вѣстника Европы», отрицая присутствіе въ комедіи «новыхъ» и «живыхъ мыслей», обрушился на Чацкаго, такъ какъ въ характерѣ героя комедіи усмотрѣлъ «человѣка, который злословитъ и говоритъ все, что ни придетъ въ голову; естественно, что такой человѣкъ наскучитъ во всякомъ обществѣ, и чѣмъ общество образованнѣе, тѣмъ онъ наскучитъ скорѣе!.. Чацкій по мнѣнію Дмитріева, «это моліеровъ «Мизантропъ» въ мелочахъ и въ каррикатурѣ. Это такая несообразность характера, съ его назначеніемъ, которая должна отнять у дѣйствующаго лица всю его занимательность и въ которой не можетъ дать отчета ни авторъ, ни самый взыскательный критикъ». Это — «сумасбродъ». Идею комедіи критикъ «Вѣстника Европы» находилъ также не новой и ссылался на «Абдеритовъ» Виланда.

Въ противовѣсъ «Телеграфу», просившему Грибоѣдова «отъ лица всѣхъ», читавшихъ комедію, издать ее цѣликомъ, «Вѣстникъ Европы», наоборотъ, желалъ бы «попросить автора не издавать ее, пока не перемѣнитъ главнаго характера и не исправитъ слога».

На защиту комедіи отъ «пристрастнаго духа партій и литературнаго старовѣрства» выступилъ «Сынъ Отечества» (1825 г. № 1). По мнѣнію критика журнала, О. Сомова, «Горе отъ ума» «выходитъ изъ категоріи тѣхъ произведеній, которыя мы условно называемъ прекраснымъ литературнымъ подаркомъ, и безусловно вносимъ въ образцовыя сочиненія». Органъ «литературнаго старовѣрства», «Вѣстникъ Европы», остался при своемъ мнѣніи, и въ № 10 Пилладъ Бѣлугинъ вновь подчеркивалъ «громадную заслугу» журнала и его критика, «возставшаго противъ автора одного съ нимъ прихода», находя, что «Горе отъ ума» «не достойно чрезмѣрныхъ похвалъ одной половины литераторовъ и чрезмѣрныхъ нападеній другой половины». «Антикритика» («Моск. Телегр.» № 10), подписанная буквами У. У., вызвала въ свою очередь рядъ новыхъ «замѣчаній» въ «Вѣстникѣ Европы» (№№ 23 и 24) того же Бѣлугина и новый короткій отвѣтъ «Телеграфа» (№ 13). Восторженный отзывъ о комедіи далъ и Бестужевъ въ «Полярной Звѣздѣ» (см. «Списокъ»).

Самъ Грибоѣдовъ хранилъ молчаніе. Онъ оставался равнодушнымъ къ ряду этихъ «полемическихъ памфлетовъ, критикъ и антикритикъ». «Хотя ты за меня подвизаешься, а мнѣ за тебя досадно, писалъ онъ В. Ѳ. Одоевскому. Охота же такъ ревностно препираться о нѣсколькихъ стихахъ, о ихъ гладкости, жесткости, плоскости; между тѣмъ, тебѣ отвѣчать будутъ и самого вынудятъ за брань отплатить бранью. Борьба ребяческая, школьная. Какое торжество для тѣхъ, которых отъ души желаютъ, чтобы отечество наше оставалось въ вѣчномъ младенчествѣ!!!»

Къ этому времени относится его эпиграмма:

«И сочиняютъ — врутъ, и переводятъ — врутъ!
Почто же врете вы, о дѣти? Дѣтямъ прутъ!
Шалите риѳмами, нанизывайте стопы,
Ужъ такъ и быть, — но вы ругаться удальцы»...

«Горе отъ ума», говоритъ Бѣлинскій, принято было съ враждою и ожесточеніемъ и литераторами и публикою. Иначе не могло и быть: литературныя знаменитости тогдашняго времени состояли изъ людей прошлаго вѣка, или

57

образованныхъ по понятіямъ прошлаго вѣка». «Великими писателями считались тогда люди, которые теперь неизвестны даже по именамъ. Пушкинъ еще только удивлялъ однихъ и бѣсилъ другихъ. Словомъ, это было послѣднее время французскаго классицизма въ нашей литературѣ. Представьте же себѣ, что комедія Грибоедова, во-первыхъ, была написана не шестиногими ямбами съ піитическими вольностями, а вольными стихами, какъ до того писались однѣ басни; во-вторыхъ, она была написана не книжнымъ языкомъ, которымъ никто не говорилъ, котораго не зналъ ни одинъ народъ въ мірѣ, а русскіе особенно слыхомъ не слыхали, видомъ не видали, но живымъ, легкимъ разговорнымъ русскимъ языкомъ; въ-третьихъ, каждое слово комедіи Грибоѣдова дышало комическою жизнію, поражало быстротою ума, оригинальностію оборотовъ, поэзіею образовъ, такъ что почти каждый стихъ въ ней обратился въ пословицу иди поговорку и годится для примѣненія то къ тому, то къ другому обстоятельству жизни — а по мнѣнію русскихъ классиковъ, именно тѣмъ и отличавшихся отъ французскихъ, языкъ комедіи, если она хочетъ прослыть образцовою, непремѣнно долженъ былъ щеголять тяжелостію, неповоротливостію, тупостію, изъисканностію остротъ, прозаизмомъ выраженій и тяжелою скукою впечатлѣнія; въ-четвертыхъ, комедія Грибоѣдова отвергла искусственную любовь, резонеровъ, разлучниковъ, и весь пошлый, истертый механизмъ старинной драмы; а главное и самое непростительное въ ней было — талантъ, талантъ ярый, живой, свѣжій, сильный, могучій1).

Согласно взгляду позднѣйшаго изслѣдователя, «весь механизмъ старинной драмы Гр. не отвергъ: онъ почти удержалъ знаменитыя три единства: его Лиза — чисто французская субретка, делающая такія же тонкія замѣчанія, какъ самъ Чацкій, да и вся вообще пьеса есть собраніе самыхъ невѣроятныхъ случайностей и совпаденій, по сравненію съ которыми появленіе Чацкаго въ 6 часовъ утра, столь высмѣиваемое Бѣлинскимъ, сущій пустякъ. Вотъ почему анализъ «Горя отъ ума» и Чацкаго въ частности долженъ совершенно игнорировать всѣ эти мелкія несообразности, источникомъ которыхъ является не неумѣніе устранить ихъ, а то, что Грибоѣдовъ, воспитанный на старыхъ литературныхъ формахъ, совершенно не задавался внѣшнимъ реализмомъ и заботился только о сущности, о правдоподобіи внутреннемъ, о томъ, чтобы въ страстныхъ, облитыхъ горечью и желчью, монологахъ Чацкаго ярко показать трагическое положеніе тонкочувствующаго воодушевленнаго высшими стремленіями человека среди Фамусовыхъ, Молчалиныхъ и Скалозубовъ». (Венгеровъ. Сочиненія Бѣлинскаго, т. V, прим. 29).

Изъ за произведенія, еще не увидѣвшаго цѣликомъ печати, правильнѣе изъ-за Чацкаго, загорѣлся жаркій споръ между защитниками «бабушкиныхъ традицій» въ литературе и «защитниками свободы формы въ искусствѣ».

«Старовѣры» отвергли комедію. С. Т. Аксаковъ въ своихъ «литературныхъ и театральныхъ воспоминаніяхъ» прошелъ мимо такого литературнаго явленія, какъ «Горе отъ ума» и, отмѣчая мелочныя событія, ни словомъ не обмолвился о Грибоѣдовѣ. Другъ Аксакова, А. И. Писаревъ, въ своей эпиграммѣ на Грибоедова спрашивалъ: «давно ли «Горе отъ ума» всѣхъ умныхъ огорчилъ?» Другъ Грибоѣдова, воспитанный на образцахъ «классической литературы», Катенинъ находилъ «погрешности въ планѣ пьесы» и «дарованія болѣе, нежели искусства» у автора. Въ этомъ отзывѣ Катенина Грибоѣдовъ видѣлъ «самую лестную похвалу» для себя.

Наоборотъ, Пушкинъ, прослушавъ въ чтеніи И. И. Пущина грибоѣдовскую комедію (село Михайловское, январь 1825 г.), отозвался, что «слушалъ Чацкаго, но только одинъ разъ и не съ тѣмъ вниманіемъ, какого онъ достоинъ и наслаждался». (Письмо къ А. А. Бестужеву). Пушкинъ усмотрѣлъ въ немъ «черты истинно-комическаго генія» и задалъ тотъ вопросъ, вокругъ котораго

58

долго кружилась современная Грибоѣдову критика: «въ комедіи «Горе отъ ума» кто умное дѣйствующее лицо?» (Отвѣтъ: Грибоѣдовъ).

Несмотря на оживленные толки въ обществѣ1), журнальную полемику и тысячи списковъ, которые расходились по рукамъ въ огромномъ количествѣ2), «Горе отъ ума» не было разрѣшено къ печати. Хлопоты автора не увѣнчались успѣхомъ. Министръ народнаго просвѣщенія, къ которому являлся Грибоѣдовъ «съ большой переплетенной рукописью», перепугался разныхъ отдѣльныхъ стиховъ и комедія на многіе годы была запрещена3).

Желаніе увидѣть комедію въ печати и на сценѣ заставило Грибоѣдова «очистить» и смягчить нѣкоторыя сцены и вычеркнуть отдѣльныя фразы, примѣняясь къ требованіямъ тогдашней цензуры. «...Первое начертаніе этой сценической поэмы, какъ оно родилось во мнѣ, писалъ Грибоѣдовъ, было гораздо великолѣпнѣе и высшаго значенія, чѣмъ теперь, въ суетномъ нарядѣ, въ который я принужденъ былъ облечь его. Ребяческое удовольствіе слышать стихи мои въ театрѣ, желаніе имъ успѣха заставили меня портить мое созданіе, сколько можно было. Такова судьба всякому, кто пишетъ для сцены: Расинъ и Шекспиръ подверглись той же участи».

Постановка на сценѣ «Горя отъ ума» встрѣтила новыя неодолимыя препятствія. Срепетованная уже комедія должна была идти на приватномъ спектаклѣ (безъ дозволенія цензуры) спб. театральной школы, но въ день представленія комедія была снята4) по приказаны спб. гепералъ-губернатора Милорадовича5). Въ Петербургѣ полагали, что комедія возбудитъ неудовольствіе всего дворянства. Управляющій конторой московскаго императорскаго театра Ѳ. Кокошкинъ вошелъ съ представленіемъ къ московскому генералъ-губернатору кн. Д. Голицыну, докладывая, что грибоѣдовская комедія «прямой пасквиль на Москву»6). «Московская барская клика» пустила всѣ средства въ ходъ, чтобы задержать комедію.

Уѣзжая въ 1828 г. изъ Петербурга полномочнымъ министромъ-резидентомъ въ Персію, Грибоѣдовъ поручилъ «свое Горе» въ «очищенномъ видѣ» «вѣрному другу Булгарину», но и Булгаринъ ничего не могъ, или не хотѣлъ, сдѣлать; только двѣ сцены, изъ напечатанныхъ въ булгаринскомъ альманахѣ, смогли появиться на петербургской сценѣ лишь 2 декабря 1829 года, въ бенефисъ артистки Валберховой7).

59

Въ іюнѣ 1830 г., въ бенефисъ артистовъ Каратыгина и Григорьева, были разрѣшены къ представленію 3-ій и 4-ый акты комедіи, и лишь съ начала 1831 года1) исполненіе «Горя отъ ума» на сценѣ было допущено въ цѣломъ видѣ, т. е. всѣ четыре дѣйствія, но съ большими сокращеніями и поправками, внесенными театральной цензурой. Въ томъ же 1831 г. «Горе отъ ума» появилось и на провинціальныхъ сценахъ.

Постановка отрывковъ комедіи на сценѣ вновь вызвала оживленное вниманіе журналовъ къ «Горю отъ ума». «Комедія, заявлялъ «Моск. Телеграфъ», принадлежитъ къ числу тѣхъ рѣдкихъ явленій, которыя составляютъ эпоху въ исторіи словесности и могутъ называться знаменіями своего вѣка». «Театральный Альманахъ» за 1830 г. полагалъ, что «это геніальное произведеніе не можетъ быть представлено на сценѣ, по крайней мѣрѣ, не въ томъ видѣ, въ какомъ сочинено». Заговорилъ объ этой «вещи народной, русской» и Булгаринъ, оставленный авторомъ комедіи въ роли попечителя и ея опекуна. Успѣхъ, несмотря на посредственную игру актеровъ, былъ огромный. Никитенко въ своемъ дневникѣ 1831 г. отмѣчаетъ: «Былъ на представленіе комедіи Грибоѣдова «Горе отъ ума». Нѣкто остро и справедливо замѣтилъ, что въ этой пьесѣ осталось одно только горе: столь искажена, она роковымъ ножомъ бенкендорфовской литературной управы». «Эту пьесу играютъ каждую недѣлю. Театральная дирекція, говорятъ, выручаетъ отъ нея кучу денегъ. Всѣ мѣста всегда бываютъ заняты и уже въ два часа наканунѣ представленія нельзя достать билета ни въ ложи, ни въ кресла»2).

———

Одновременно съ постановкой «Горя отъ ума» на петербургской императорской сценѣ, начались хлопоты наслѣдниковъ Грибоѣдова въ цензурномъ вѣдомствѣ о допущеніи комедіи къ печати. Въ первой инстанціи дѣло, казалось, сразу приняло благопріятный оборотъ. Цензоръ, профессоръ петербургскаго университета, извѣстный Осипъ Ивановичъ Сенковскій, считалъ необходимымъ «допустить напечатаніе «Горя отъ ума» безъ измѣненій», такъ какъ разрѣшеніе печатать комедію съ пропусками «сообщитъ только новую важность рукописнымъ экземплярамъ». «Легко можетъ случиться, доносилъ Сенковскій цензурному комитету, что «люди неблагонамѣренные, шалуны, станутъ прибавлять въ спискахъ предосудительные стихи и намеки, «Горе отъ ума» возымѣетъ участь всѣхъ почти рукописныхъ сочиненій древняго міра, кои дошли до насъ искаженныя подложными мѣстами. Одно средство отвратить это важное неудобство: допустить напечатаніе «Горя отъ ума» безъ измѣненій, и это тѣмъ необходимѣе, что въ публикѣ распространилось мнѣніе, будто комедія не печатается потому, что цензура хочетъ исключить изъ нея все остроумное и занимательное. Полное изданіе было бы даже средствомъ къ примиренію цензуры съ общимъ мнѣніемъ, чѣмъ пренебрегать не слѣдуетъ. Если же при представлтеніе на театрѣ дѣлаются нѣкоторые пропуски, то это не можетъ служить правиломъ для цензуры: ни одна почти пьеса не представляется такъ, какъ она напечатана». «Убежденный въ безвредности пьесы, продолжаетъ Сенковскій, я и самъ одобрилъ бы ее къ напечатанію, если бы могъ разстаться съ мыслью, что лично былъ друженъ съ покойнымъ сочинителемъ и что, питая безпредѣльное удивленіе къ великому его

60

таланту, можетъ въ этомъ случаѣ увлекаться пристрастіемъ къ превосходному памятнику его генія». («Русская Старина» 1903 г. № 6).

Главное управленіе цензуры поручило вновь разсмотрѣть комедію цензурному комитету. Посдѣдній, послѣ доклада цензора Семенова, препроводилъ рукопись въ третье отдѣленіе собственной Е. В. канцеляріи, откуда рукопись такъ и не была возвращена обратно.

Новыя хлопоты книгопродавца Улитина въ 1833 г. не увѣнчались также полнымъ успѣхомъ. Хорошо извѣстная «каждому грамотному на Руси», рукопись «Горя отъ ума» въ четвертый разъ передается для новаго чтенія новому цензору, на этотъ разъ профессору Льву Цвѣтаеву. Если первый петербургскій цензоръ Сенковскій держался мнѣнія, что комедію сдѣдуетъ допустить къ печати, то московскій цензоръ высказался въ совершенно противоположномъ направленіи, находя, что «въ 1-мъ и 2-мъ явленіяхъ I дѣйствія представляется благородная дѣвушка, проведшая съ холостымъ мужчиной цѣлую ночь въ своей спальнѣ и выходящая изъ оной съ нимъ вмѣстѣ безъ всякаго стыда, а въ 11-мъ и 12 явленіяхъ IV дѣйствія та же дѣвушка присылаетъ послѣ полуночи горничную свою звать того же мужчину къ себѣ на ночь и сама выходитъ его встречать, что онъ, цензоръ, находя сіи сцены противными благопристойности и нравственности, одобрить сей рукописи къ печатанію на основаніи параграфа 3-го ст. 3-й цензурнаго устава не можетъ, но какъ сія комедія была играна нѣсколько разъ на московскомъ театрѣ, то и представляетъ мнѣніе свое на благоусмотрѣніе комитета».

Московскій комитетъ призналъ мнѣніе цензора Цвѣтаева «совершенно справедливымъ» и представилъ рукопись «на уваженіе» главнаго управленія цензуры (въ Петербургъ). Послѣднее въ свою очередь признало, что на основаніи устава о цензурѣ комедія не можетъ быть дозволена, но, принимая въ уваженіе, что оная представляется на Императорскихъ театрахъ обѣихъ столицъ, не рѣшилось безъ Высочайшаго соизволенія приступить къ запрещенію сего сочиненія и опредѣлило испросить по сему предмету Высочайшее Государя Императора повелѣніе. Министръ народного просвѣщенія (Уваровъ) въ своей Всеподданнѣйшей докладной запискѣ «О комедіи подъ названіемъ «Горе отъ ума» писалъ: «Московскій цензурный комитетъ представилъ главному управленію цензуры о поступившей въ оный на разсмотрѣніе рукописи, подъ названіемъ «Горе отъ ума», комедія въ 4-хъ дѣйствіяхъ, сочиненіе Грибоѣдова. Главное управленіе цензуры признало, что на основаніи правилъ устава о цензурѣ сія комедія по направленію своему и общему духу не можетъ быть дозволена къ напечатанію; но принимая въ уваженіе, что она представляется на Императорскихъ театрахъ обѣихъ столицъ, управленіе не рѣшилось безъ Высочайшаго Вашего Императорскаго Величества соизволенія приступить къ запрещенію сего сочиненія къ напечатанію. Всдѣдствіе сего имѣю счастіе всеподданнѣйше испрашивать Высочайшаго Вашего Величества по сему предмету повелѣнія». «Записка» была возвращена обратно съ резолюціей Императора Николая I: «Печатать слово отъ слова, какъ играется, можно, для чего взять манускриптъ изъ здѣшняго театра».

2 мая 1833 г., послѣ сношеній съ министромъ двора и доставленіи въ цензуру рукописи, по которой игралось «Горе отъ ума», Уваровъ, препровождая театральный текстъ попечителю московскаго университета, сообщалъ, что, по мнѣнію министра Императорскаго двора, «хотя піеса сія въ первое представленіе и была играна слово отъ слова по цензурованной рукописи, но впослѣдствіи монологъ Фамусова (дѣйствіе 11, 2), отмѣченный въ пьесѣ карандашомъ, выключенъ по распоряженію театральнаго начальства». «Посему, Уваровъ просилъ попечителя предложить московской цензурѣ дозволить напечатать комедію подъ названіемъ «Горе отъ ума» совершенно сходно съ одобреннымъ театральною цензурою экземпляромъ, выпустивъ вышеозначенный монологъ Фамусова», и «относящіяся къ тому выраженія въ роли Чацкаго». «Къ

61

сему нужнымъ почитаю присовокупить, замѣчалъ Уваровъ, что цензурѣ надлежитъ наблюсти, чтобы издатель представилъ удовлетворительныя законныя доказательства своего права на изданіе помянутой комедіи».

Вслѣдствіе этого предложенія въ августѣ 1833 г. тотъ же цензоръ Цвѣтаевъ долженъ былъ подписать цензурное разрѣшеніе «неблагопристойной и безнравственной» пьесѣ.

Послѣ такихъ долгихъ мытарствъ появилось первое изданіе знаменитой комедіи. «Горе отъ ума», комедія въ четырехъ дѣйствіяхъ, въ стихахъ. Сочиненіе Александра Сергѣевича Грибоѣдова. Москва. Въ типографіи Августа Семена, при Императорской медико-хирургической академіи. 1833 г. 167 стр. in 8. Ц. 10 р. ассигнаціями»1).

Первое изданіе грибоѣдовской комедіи явилось точнымъ воспроизведеніемъ «слово въ слово» рукописи, искаженной «роковымъ ножомъ бенкендорфовской литературной управы». Появленіе въ печати «искаженной комедіи», конечно, не могло задержать распространенія въ спискахъ «полного» «Горя отъ ума». Послѣдующія изданія долгое время являлись буквальной перепечаткой перваго изданія, но затѣмъ мало-по-малу издатели начали вносить дополненія и варіанты изъ разныхъ списковъ и заграничныхъ изданій, и въ концѣ концовъ эти вставки и выкидки засорили еще болѣе первоначальный грибоѣдовскій текстъ2).

За двадцатипятилѣтній срокъ права собственности наслѣдниковъ Грибоедова на его сочиненія «Горе отъ ума» выдержало всего два «дозволенныхъ» изданія. (Кромѣ нихъ появилось одно, безъ обозначенія года и мѣста, изданіе «полнаго текста», не предназначенное для продажи). Второе изданіе, Спб. 1839 г., вышло съ портретомъ на стали Грибоѣдова и его біографіей, написанной К. А. Полевымъ.

Окончаніе срока собственности наслѣдниковъ Грибоѣдова вызвало рядъ изданій (въ 1854 г. два изданія «Горе отъ ума» и одно изданіе «Сочиненій Грибоѣдова» (см. ниже рубрику: «Сочиненія»). Въ 1858 г. за границей въ Лейпцигѣ и Берлинѣ выходятъ «полныя» и «полнѣйшія изданія» того «Горя», которое на родинѣ все еще печаталось съ цензурными выкидками. Съ 1862 г. появляется рядъ дешевыхъ изданій комедіи и первыя, немногочисленныя попытки художниковъ иллюстрировать текстъ «Горя отъ ума». Таковы роскошное изданіе Н. Тиблена съ 25-тью рисунками М. С. Башилова, рѣзанными на деревѣ Августомъ Габеромъ въ Дрезденѣ (Спб. 1862 г.). То же, но менѣе роскошное и болѣе дешевое изданіе было повторено тѣмъ же издателемъ въ 1865 г. (Спб.)

3) Почти одновременно съ отмѣченнымъ первымъ изданіемъ Тиблена вышло иллюстрированное изданіе комедіи въ Москвѣ (рисунки Іогансона) М. 1862 г. 4) Товарищество «Общественная Польза» выпустило «Горе отъ ума» въ 1866 г. (Спб.) съ иллюстраціями академика П. А. Соколова.

Первой попыткой, «пріуготовительнымъ трудомъ для будущаго біографа»

62

Грибоѣдова явилось иллюстрированное изд. Е. Серчевскаго. Спб. 1858 г. (см. ниже, рубрика «Сочиненія Грибоѣдова»). Первая критическая работа надъ текстомъ комедіи произведена И. Д. Гарусовымъ, давшимъ «по счету сороковое, по содержанію первое изданіе» «Горя отъ ума». Спб. 1875 г. изд. «Русск. Книжн. торговли». Надъ собраніемъ матеріаловъ, касающихся жизни и творчества Грибоѣдова, много потрудился Д. Д. Смирновъ (см. Источники).

Первая и единственная серьезная попытка разобраться въ огромномъ матеріалѣ и дать біографію Грибоѣдова сдѣлана А. Н. Веселовскимъ въ «Русской Библіотекѣ» М. М. Стасюлевича. Вып. V. Спб. 1875 и (2-ое изданіе) Спб. 1878 г.

Стремленіемъ къ переоцѣнкѣ прежнихъ взглядовъ на комедію вызванъ «критическій этюдъ» Гончарова «Милльонъ терзаній» (1872 г.). «Горю отъ ума» и его критикамъ отведена обстоятельная, но не вполнѣ безпристрастная вступительная статья А. С. Суворина въ его изданы комедіи. Спб. 1886 г. В. Е. Якушкинымъ дана въ 1903 г. редакція бѣгичевской рукописи въ изд. «Историч. Музея». Перечислять отдѣльныя изданія грибоѣдовской комедіи, представляющія перепечатку прежнихъ, нѣтъ надобности. Достаточно отметить, что «Горе отъ ума» въ суворинской «Дешевой Библіотекѣ» выдержало съ 1879—1909 г. 18 изданій и разошлось 172 тыс. экз.

———

Еще Пушкинъ первый отмѣтилъ, что «цѣль комедіи Грибоѣдова — характеры и рѣзкая картина нравовъ». «Между мастерскими чертами этой прелестной комедіи, — писалъ Пушкинъ въ указанномъ уже письмѣ къ А. А. Бестужеву, — недовѣрчивость Чацкаго къ любви Софьи къ Молчалину — прелестна — и какъ натуральна! Вотъ на чемъ должна была вертѣться вся комедія, но Грибоѣдовъ, видно, не захотѣлъ — его воля».

Характерно, что, въ томъ же январѣ 1825 г., самъ Грибоѣдовъ въ письмѣ къ Катенину замѣчалъ, что планъ комедіи «ясенъ по цѣли и исполненію»: «дѣвушка сама не глупая предпочитаетъ дурака умному человѣку (не потому, чтобы умъ у насъ грѣшныхъ былъ обыкновененъ, нѣтъ! и въ моей комедіи 25 глупцовъ на одного здраво мыслящаго человѣка); и этотъ человѣкъ разумѣется въ противурѣчіи съ обществомъ, его окружающимъ, его никто не понимаетъ, никто простить не хочетъ, за то онъ немножко повыше прочихъ; сначала онъ веселъ, и это порокъ: «Шутить и вѣкъ шутить, какъ васъ на это станетъ!» — Слегка перебираетъ странности прежнихъ знакомыхъ, — что же дѣлать, коли нѣтъ въ нихъ благороднѣйшей замѣтной черты! Его насмѣшки неязвительны, покуда его не взбѣсить, но все-таки: «Не человѣкъ! змѣя!» — а послѣ, когда вмешивается личность «нашихъ затронули», продается анаѳемѣ: «Унизить радъ, кольнуть, завистливъ, гордъ и золъ». Не терпитъ подлости: «ахъ! Боже мой, онъ Карбонарій!» Кто-то со злости выдумалъ объ немъ, что онъ сумасшедшій, никто не повѣрилъ и всѣ повторяютъ, голосъ общаго недоброхотства и до него доходитъ, притомъ и нелюбовь къ нему той дѣвушки, для которой единственно онъ явился въ Москву, ему совершенно объясняется, онъ ей и всѣмъ наплевалъ въ глаза и былъ таковъ. Ферзь тоже разочарована насчетъ своего сахара медовича. Что же можетъ быть полнѣе этого?»

Бѣлинскій признавалъ, что «Горе отъ ума» «есть явленіе необыкновенное, произведеніе ума сильнаго, могучаго». Но оно «не комедія, по отсутствію, или лучше сказать, по ложности своей основной идеи»; оно «не художественное созданіе по отсутствію самоцѣльности, а слѣдовательно, и объективности, составляющей необходимое условіе творчества. «Горе отъ ума» — сатира, а не комедія:

63

сатира же не можетъ быть художественнымъ произведеніемъ1) (курсивъ здѣсь и далѣе самого автора). И въ этомъ отношеніи, «Горе отъ ума» находится въ неизмѣримомъ, безконечномъ разстояніи ниже «Ревизора», какъ вполнѣ художественнаго созданія, вполнѣ удовлетворяющаго высшимъ требованіямъ искусства и остальнымъ философскимъ законамъ творчества. Но «Горе отъ ума» есть въ высшей степени поэтическое созданіе, рядъ отдѣльныхъ картинъ и самобытныхъ характеровъ безъ отношенія къ цѣлому, художественно нарисованныхъ кистью широкой, мастерскою, рукою твердою, которая, если и дрожала, то не отъ слабости, а отъ кипучаго, благороднаго негодованія, съ которымъ молодая душа еще не въ силахъ была совладѣть. Въ этомъ отношеніи «Горе отъ ума», въ его цѣломъ, есть какое-то уродливое зданіе, ничтожное по своему назначенію, какъ напр., сарай, но зданіе построенное изъ драгоцѣннаго паросскаго мрамора, съ золотыми украшеніями, дивною рѣзьбою, изящными колоннами. «Горе отъ ума» — произведеніе слабое въ цѣломъ, но великое своими частностями»2).

Гоголь, вслѣдъ за Бѣлинскимъ, считая Грибоѣдова первокласснымъ поэтомъ, ставя его, какъ поэта, наряду съ Пушкинымъ и Лермонтовымъ, тѣмъ не менѣе не признавалъ «Горя отъ ума», какъ и фонвизинскаго «Недоросля», «созданіями художественными», принадлежащими «фантазіи сочинителя». «Нужно было накопиться много сору и дрязгу внутри земли нашей, чтобы явились они сами собой въ видѣ какого-то грознаго очищенія» (соч. т. IV, ред. Тихонравова). Близко къ такому же взгляду на комедію примыкаетъ и кн. Вяземскій, признававшій въ «Горе отъ ума» «твореніе» если «и не совершенно зрѣлое, во многихъ частяхъ не избегающее строжайшей критики, то тѣмъ не менѣе «явленіе замечательное въ драматической словесности нашей». Въ цѣломъ комедія «худо обдумана», «въ частяхъ часто худо исполнена», «въ ней нѣтъ правильности», «но есть жизнь»: «она дышитъ и живетъ»3).

По опредѣленію А. А. Григорьева, «комедія Грибоѣдова есть единственное произведеніе, представляющее художественно сферу нашего, такъ называемаго, свѣтскаго быта, а съ другой стороны, Чацкій Грибоѣдова есть единственное истинно героическое лицо нашей литературы». «...Изо всѣхъ нашихъ писателей, принимавшихся за сферу большого свѣта, одинъ только художникъ сумѣлъ удержаться на высотѣ созерцанія — Грибоѣдовъ». «Грибоѣдовъ казнитъ невежество и хамство, но казнитъ ихъ не во имя comme il faut’наго условнаго идеала, а во имя высшихъ законовъ христіанскаго и человѣчески-народнаго взгляда. Фигуру своего борца, своего Яфета, Чацкаго, онъ оттѣнилъ фигурою хама

64

Репетилова, не говоря уже о хамѣ Фамусовѣ и хамѣ Молчалинѣ. Вся комедія есть комедія о хамствѣ, къ которому равнодушнаго или нѣсколько болѣе спокойнаго отношенія незаконно и требовать отъ такой возвышенной натуры, какова натура Чацкаго»1).

Писаревъ считалъ «Горе отъ ума» однимъ «изъ величайшихъ произведеній нашей литературы». Онъ находилъ, что Грибоѣдовъ стоитъ «гораздо ближе къ окружающей насъ дѣйствительности, чѣмъ къ мирнымъ и тихимъ спальнямъ романтиковъ и филистеровъ». Грибоѣдовъ выполнилъ «громадную задачу для Россіи двадцатыхъ годовъ» и выбралъ «изъ окружающей темноты» «именно то, что сосредоточиваетъ въ себѣ весь смыслъ данной эпохи». (Сочиненія, т. V).

Критика, по словамъ Гончарова, въ его замѣчательномъ этюдѣ о комедіи, «не трогала комедію съ однажды занятаго ею мѣста, какъ будто затрудняясь, куда ее помѣстить. Изустная оцѣнка опередила печатную, какъ сама пьеса задолго опередила печать. Но грамотная масса оценила ее фактически. Сразу понявъ ея красоты и не найдя недостатковъ, она разнесла рукопись на клочья, на стихи, полустишія, развела всю соль и мудрость пьесы въ разговорной рѣчи, точно обратила милліонъ въ гривенники, и до того испестрила грибоѣдовскими поговорками разговоръ, что буквально истаскала комедію до пресыщенія.

Но пьеса выдержала и это испытаніе — и не только не опошлилась, но сдѣлалась, какъ будто, дороже для читателей, нашла себѣ въ каждомъ изъ нихъ покровителя, критика и друга, какъ басни Крылова, не утратившія своей литературной силы, перейдя изъ книги въ живую рѣчь».

По мнѣнію Гончарова, «комедія «Горе отъ ума» есть и картина нравовъ, и галлерея живыхъ типовъ, и вѣчно-острая, жгучая сатира, и вмѣстѣ съ тѣмъ и комедія, и, скажемъ сами за себя, — больше всего комедія, какая едва ли найдется въ другихъ литературахъ, если принять совокупность всѣхъ прочихъ высказанныхъ условій. Какъ картина, она, безъ сомнѣнія, громадна. Полотно ея захватывает длинный періодъ русской жизни — отъ Екатерины до императора Николая. Въ группѣ двадцати лицъ отразилась, какъ лучъ свѣта въ каплѣводы, вся прежняя Москва, ея рисунокъ, тогдашній ея духъ, историческій моментъ и нравы. И это съ такою художественною, объективною законченностью и опредѣленностью, какая далась у насъ только Пушкину и Гоголю.

«Въ картинѣ, гдѣ нѣтъ ни одного блѣднаго пятна, ни одного посторонняго, лишняго штриха и звука, — зритель и читатель чувствуютъ себя и теперь, въ нашу эпоху, среди живыхъ людей. И общее и детали — все это не сочинено, а такъ цѣликомъ взято изъ московскихъ гостиныхъ и перенесено въ книгу и на сцену, со всей теплотой и со всѣмъ «особымъ отпечаткомъ» Москвы, — отъ Фамусова до мелкихъ штриховъ, до князя Тугоуховскаго и до лакея Петрушки, безъ которыхъ картина была бы неполна2).

«Однако, для насъ она еще не вполнѣ законченная историческая картина: мы не отодвинулись отъ эпохи на достаточное разстояніе, чтобы между ею и нашимъ временемъ легла непроходимая бездна3). Колоритъ не сгладился совсѣмъ: вѣкъ не отдѣлился отъ нашего, какъ отрѣзанный ломоть; мы кое-что оттуда унаслѣдовали, хотя Фамусовы, Молчалины, Загорѣцкіе и пр. видоизмѣнились такъ, что не влѣзутъ уже въ кожу грибоѣдовскихъ типовъ. Рѣзкія черты отжили, конечно: никакой Фамусовъ не станетъ теперь приглашать въ шуты и ставить въ примѣръ Максима Петровича, по крайней мѣрѣ, такъ положительно и явно. Молчалинъ даже передъ горничной, втихомолку, не сознается теперь въ тѣхъ заповѣдяхъ,

65

которыя завѣщалъ ему отецъ; такой Скалозубъ, такой Загорѣцкій невозможны даже въ далекомъ захолустьѣ. Но пока будетъ существовать стремленіе къ почестямъ помимо заслуги, пока будутъ водиться мастера и охотники угодничать и «награжденья брать и весело пожить», пока сплетня, бездѣлье, пустота будутъ господствовать не какъ пороки, а какъ стихіи общественной жизни, — до тѣхъ поръ, конечно, будутъ мелькать и въ современномъ обществѣ черты Фамусовыхъ, Молчалиныхъ и другихъ, нужды нѣтъ, что съ самой Москвы стерся тотъ «особый отпечатокъ», которымъ гордился Фамусовъ.

«Общечеловѣческіе образцы, конечно, остаются всегда, хотя и тѣ превращаются въ неузнаваемые отъ временныхъ перемѣнъ типы, такъ что на смѣну старому художникамъ иногда приходится обновлять, по прошествіи долгихъ періодовъ, являющіяся уже когда то въ образахъ основныя черты нравовъ и вообще людской натуры, облекая ихъ въ новую плоть и кровь въ духѣ своего времени. Тартюфъ, конечно, вѣчный типъ, Фальстафъ — вѣчный характеръ, но и тотъ и другой, и многіе еще знаменитые подобные имъ первообразы страстей, пороковъ и проч., исчезая сами въ туманѣ старины, почти утратили живой образъ и обратились въ идею, въ условное понятіе, въ нарицательное имя порока, и для насъ служатъ уже не живымъ урокомъ, а портретомъ исторической галлереи.

«Это особенно можно отнести къ грибоѣдовской комедіи. Въ ней мѣстный колоритъ слишкомъ ярокъ, и обозначеніе самыхъ характеровъ такъ строго очерчено и обставлено такою реальностью деталей, что общечеловѣческія черты едва выдѣляются изъ-подъ общественныхъ положеній, ранговъ, костюмовъ и т. п.

«Какъ картина современныхъ нравовъ, комедія «Горе отъ ума» была отчасти анахронизмомъ и тогда, когда въ 30-хъ годахъ появилась на московской сценѣ. Уже Щепкинъ, Мочаловъ, Львова-Синецкая, Ленскій, Орловъ и Сабуровъ играли не съ натуры, а по свѣжему преданію. И тогда стали исчезать рѣзкіе штрихи. Самъ Чацкій гремитъ противъ «вѣка минувшаго», когда писалась комедія, а она писалась между 1815 и 1820 годами1).

Какъ посравнить да посмотрѣть (говоритъ онъ)
Вѣкъ нынѣшній и вѣкъ минувшій,
Свѣжо преданіе, а вѣрится съ трудомъ, —

а про свое время выражается такъ:

Теперь вольнѣе всякій дышитъ —

или

Бранилъ вашъ вѣкъ я безпощадно,

говоритъ онъ Фамусову.

«Слѣдовательно, теперь остается только немногое отъ мѣстнаго колорита: страсть къ чинамъ, низкопоклонничество, пустота. Но съ какими-нибудь реформами чины могутъ отойти, низкопоклонничество до степени лакейства молчалинскаго уже прячется и теперь въ темноту, а поэзія фронта уступила мѣсто строгому и раціональному направленію въ военномъ дѣлѣ.

«Но все же еще кое-какіе живые слѣды есть, и они пока мѣшаютъ обратиться картинѣ въ законченный историческій барельефъ. Эта будущность еще пока у ней далеко впереди.

«Соль, эпиграмма, сатира, этотъ разговорный стихъ, кажется, никогда не умретъ, какъ и самъ разсыпанный въ нихъ острый и ѣдкій, живой русскій умъ, который Грибоѣдовъ заключилъ, какъ волшебникъ духа какого-нибудь въ свой замокъ, и онъ разсыпается тамъ злобнымъ смѣхомъ. Нельзя представить себѣ, чтобы могла явиться когда-нибудь другая, болѣе естественная, простая, болѣе взятая изъ жизни рѣчь. Проза и стихъ слились здѣсь во что-то нераздѣльное,

66

за тѣмъ, кажется, чтобы ихъ легче было удержать въ памяти и пустить опять въ оборотъ весь собранный авторомъ умъ, юморъ, шутку и злость русского ума и языка. Этотъ языкъ также дался автору, какъ далась группа этихъ лицъ, какъ дался главный смыслъ комедіи, какъ далось все вмѣстѣ, будто вылилось разомъ, и все образовало необыкновенную комедію — и въ тѣсномъ смыслѣ, какъ сценическую пьесу, и въ обширномъ, какъ комедію жизни. Другимъ ничѣмъ, какъ комедіей, она и не могла бы быть.

«Оставя двѣ капитальныя стороны пьесы, которыя такъ явно говорятъ за себя и потому имѣютъ большинство почитателей, — т. е. картину эпохи, съ группой живыхъ портретовъ, и соль языка, — обратимся къ комедіи, какъ къ сценической пьесѣ.

«Давно привыкли говорить, что нѣтъ движенія, т. е. нѣтъ дѣйствія въ пьесѣ. Какъ нѣтъ движенія? Есть — живое, непрерывное, отъ перваго появленія Чацкаго на сценѣ до послѣдняго его слова: «Карету мнѣ, карету!»

«Это — тонкая, умная, изящная и страстная комедія въ тѣсномъ, техническомъ смыслѣ, — вѣрная въ мелкихъ психологическихъ деталяхъ, — но для зрителя почти неуловимая, потому что она замаскирована типичными лицами героевъ, геніальной рисовкой, колоритомъ мѣста, эпохи, прелестью языка, всѣми поэтическими силами, такъ обильно разлитыми въ пьесѣ. Дѣйствіе, т. е. собственно интрига въ ней, передъ этими капитальными сторонами кажется блѣднымъ, лишнимъ, почти ненужнымъ.

«Только при разъѣздѣ, въ сѣняхъ, зритель точно пробуждается при неожиданной катастрофѣ, разразившейся между главными лицами, и вдругъ припоминаетъ комедію-интригу. Но и то не надолго. Передъ нимъ уже вырастаетъ громадный, настоящій смыслъ комедіи» (Гончаровъ, «Милльонъ терзаній»).

———

Вопросъ о вліяніи на «Горе отъ ума» Мольера былъ поставленъ еще въ первыхъ критическихъ отзывахъ о комедіи, и долго оставался неизслѣдованнымъ и потому открытымъ. Такъ, М. Дмітриевъ въ «Вѣстн. Европы» 1825 г. признавалъ «идею комедіи» заимствованной Грибоѣдовымъ у Виланда, а въ Чацкомъ видѣлъ «моліерова Мизантропа въ мелочахъ и каррикатурѣ». Наоборотъ, защитники комедіи считали, что «сочинитель» не имѣлъ и, какъ видно, не хотѣлъ идти тою дорогою, которую углаживали, и наконецъ истоптали комическіе писатели, отъ Мольера до Пирона, и нашихъ временъ. Посему обыкновенная французская мѣрка не придется по его комедіи, здѣсь нѣтъ ни плута слуги, около котораго вьется вся интрига, нѣтъ ни jeune premier, ни grande coquette, ни père noble, ни raisoneur, словомъ, ни одного сколка съ тѣхъ лицъ, которыхъ полное число служитъ въ французскихъ театрахъ уставомъ для набора театральной челяди» («Сынъ Отечества», 1825 г.).

Полевой, первый отмѣтившій въ «Московск. Телеграфѣ» появленіе отрывковъ въ булгаринскомъ альманахѣ, отрицалъ всякую подражательность грибоѣдовскаго творчества. По поводу этого вопроса загорѣлась полемика въ журналахъ, и на протяженіи долгихъ лѣтъ во взглядахъ на комедію повторялась та же двойственность: указанія на ея подражательность и признаніе за ней полной самобытности. Отрицая за «Горемъ отъ ума», какъ за сатирой, право на художественность, Бѣлинскій признавалъ комедію не только въ высшей степени поэтическимъ созданіемъ, «драгоцѣннымъ перломъ русской литературы», но и въ самомъ Грибоѣдовѣ видѣлъ «самое могучее» «проявленіе русскаго духа».

Въ новѣйшемъ изслѣдованіи А. Н. Веселовскаго («Альцестъ и Чацкій») впервые дана яркая параллель между мольеровскими и грибоѣдовскими героями, основанная на непосредственномъ изученіи. Сопоставляя характеры гдавныхъ дѣйствующихъ лицъ: Альцеста — Чацкаго, Филэнта — Молчалина, (послѣдній

67

у Грибоѣдова «является гораздо точнѣе обрисованнымъ извѣтвленіемъ того же родового типа»), Веселовскій находитъ, что характеристики обѣихъ героинь (Селимена — Софья), сходныя сначала по общимъ чертамъ, расходятся существенно, и типъ заскучавшей московской барышни съ ея закулисной, будничной интригой и лакействующимъ героемъ ея взятъ прямо изъ жизни. За исключеніемъ этихъ трехъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ обѣихъ комедій, которыми исчерпывается существенное сродство обѣихъ пьесъ (для Фамусова нѣтъ прототипа у Мольера), выступаетъ множество личностей аксессуарныхъ, особенно многочисленныхъ у Грибоѣдова. Но тутъ уже открывается широкое раздолье для бытовыхъ, нравоописательныхъ картинъ, которыя, по справедливости говоря, гораздо полнѣе въ сатирическомъ освѣщеніи «Горе отъ ума», чѣмъ въ грозно-обличительномъ тонѣ Мизантропа. Русскій писатель, въ такой степени умѣвшій отстоять свою независимость при обрисовкѣ положеній и характеровъ, общихъ съ его стариннымъ образцомъ, здѣсь является уже полнымъ неограниченнымъ властелиномъ, увѣковѣчивъ живыя черты русскаго общества начала текущаго вѣка, съ его мутными и здоровыми теченіями, и на этомъ преимущественно основавъ соціальное значеніе своей комедіи».

Результатъ сопоставленій двухъ комедій, и провѣрки главныхъ ихъ чертъ, одной за другой, утѣшительный: «постепенно отпадали случайные, ненужные признаки этой близости, обнаруживалось все яснѣе высшее духовное сродство двухъ писателей съ одинаковыми задатками характера, одинаковымъ положеніемъ среди общества и типической субъективностью творчества. Потомокъ прошелъ по пути, проложенному его великимъ предкомъ» (А. Н. Веселовскій. «Этюды»).

Политическое значеніе комедіи отмѣтилъ еще Сенковскій въ «Библіотекѣ для чтенія» 1834 г. (Сочин, т. IX, стр. 317—319). По его словамъ, «Горе отъ ума» занимаетъ въ нашей словесности, по своему роду и духу, именно то мѣсто, которымъ «Свадьба Фигаро», извѣстная комедія Бомарше, овладѣла во французской. Подобно «Свадьбѣ Фигаро», это комедія политическая: Бомарше и Грибоѣдовъ съ одинаковыми дарованіями и равною колкостію сатиры вывели на сцену политическія понятія и привычки обществъ, въ которыхъ они жили, мѣряя гордымъ взглядомъ народную нравственность своихъ отечествъ1).

Еще въ письмѣ къ Боткину Бѣлинскій назвалъ «Горе отъ ума» «обличеніемъ гнусной дѣйствительности». (См. Пыпинъ. Бѣлинскій, II, 108).

В. В. Семевскій въ своей работѣ («Крестьянскій вопросъ въ Россіи», т. 2. Спб. 1888 г.) останавливается на тѣхъ мѣстахъ «Горя отъ ума», гдѣ затрагивается крѣпостное право. «Въ первомъ дѣйствіи, въ бесѣдѣ съ Софьей, Чацкій, перебирая разныхъ знакомыхъ, вспоминаетъ одного любителя театра, который «самъ толстъ, — его артисты тощи», и который давалъ балы, заставляя своего человѣка щелкать за ширмами соловьемъ. По объясненію Веселовскаго, оригиналомъ для автора въ этомъ случай послужилъ помѣщикъ Поздняковъ» (См. «Списокъ»). Въ первоначальной редакціи извѣстнаго монолога Чацкаго «А судьи кто?» онъ, между прочимъ, говоритъ про московскихъ дворянъ, что «въ заслуги ставили имъ души родовыя». Въ томъ же монологѣ находится знаменитое мѣсто «о Несторѣ негодяевъ знатныхъ», промѣнявшемъ на три борзыя собаки своихъ слугъ, не разъ спасавшихъ его жизнь и честь, и о другомъ баринѣ, который

На крѣпостной балетъ согналъ на многихъ фурахъ
Отъ матерей, отцовъ отторженныхъ дѣтей.

А затѣмъ всѣ эти «амуры и зефиры» были «распроданы поодиночкѣ». Эти мѣста настолько памятны всѣмъ, что нѣтъ надобности приводить ихъ вполнѣ.

68

Дѣйствительность подобныхъ фактовъ несомнѣнна: они были возможны и случались до самаго уничтоженія крѣпостного права1).

Въ третьемъ дѣйствіи комедіи Хлестова товоритъ, что Загорѣцкій ей «двоихъ арабченковъ на ярмаркѣ досталъ». Напомнимъ, что на ярмаркахъ, какъ, напримѣръ, Урюпинской, производился въ то время наглый торгъ крѣпостными, не остановленный и запретительнымъ указомъ императора Александра I. Наконецъ, въ послѣднемъ дѣйствіи Фамусовъ отправляетъ, въ видѣ наказанія, горничную Лизу въ деревню ходить за птицами и, раздраженный небрежностью швейцара, кричитъ: «Въ работу васъ, на поселенье васъ!» Нужно не забывать для правильнаго пониманія этого мѣста, что, утративъ при Александрѣ I право отправлять своихъ крѣпостныхъ въ каторжную работу, помѣщики сохранили право ссылать ихъ на поселенье въ Сибирь2).

Д. Н. Овсянико-Куликовскій3) считаетъ «Горе отъ ума» для нашего времени «произведеніемъ историческимъ»; т. е. «такимъ, которое воспроизводитъ эпоху, уже отошедшую въ историческое прошлое», хотя важнѣйшіе грибоѣдовскіе типы «продолжаютъ сохранять доселѣ свое живое значеніе» и «пьеса до сихъ поръ остается яркою сатирою и злымъ памфлетомъ. Мы, говоритъ Овсянико-Куликовскій, «называемъ ее комедіею историческою въ томъ смыслѣ, какъ называемъ, напр., «Войну и миръ» историческимъ романомъ. — При столь извѣстной измѣняемости нашихъ общественныхъ типовъ, при той быстротѣ (почти по десятилѣтіямъ), съ которою они видоизмѣнились вмѣстѣ со смѣною общественныхъ настроеній, умственныхъ интересовъ, литературныхъ и иныхъ вліяній, комедія Грибоѣдова становилась историческою (въ указанномъ смыслѣ) уже въ 40-хъ и даже въ 30-хъ годахъ, когда, Фамусовы, Молчалины и другіе явились въ иномъ обличьи, а Чацкіе стали говорить иначе — не по-грибоѣдовски и больше шопотомъ, да при закрытыхъ дверяхъ. Театральная публика 40-хъ годовъ уже воспринимала пьесу, какъ картину прошлаго, хотя и недавняго. — Вообще, въ нашемъ умственномъ и общественномъ развитіи нѣтъ послѣдовательной преемственности идей, настроеній, стремленій, идеаловъ. Извѣстныя теченія вдругъ останавливаются или изсякаютъ, чтобы уступить мѣсто другимъ; послѣдующеѣ иногда упорно отказывается признать свое духовное родство съ прежнимъ, пресѣченнымъ или изсякшимъ... А Фамусовы и Молчалины, обладая удивительною приспособляемостью и живучестью, переряжаются въ другіе костюмы и часто не сразу узнаются въ новомъ нарядѣ. Но традиція основныхъ чертъ этихъ отрицательныхъ типовъ сохраняется при всѣхъ возможныхъ перемѣнахъ условій жизни. Мы знаемъ Фамусовыхъ, Молчалиныхъ, Скалозубовъ, Загорѣцкихъ дореформенныхъ и пореформенныхъ, и посейчасъ они существуютъ, — и попрежнему, «къ свободной жизни ихъ вражда непримирима!»

«Въ нашей художественной литературѣ настоящимъ преемникомъ Грибоѣдова, достойнымъ подражателемъ его дѣла былъ только Салтыковъ. Это дѣло — борьба, средствами искусства, съ темными силами, съ общественно-реакціонными элементами. Специфическій характеръ и отличительные признаки художественныхъ произведеній, являющихся выраженіемъ этой борьбы (въ данномъ случаѣ «Горе отъ ума» и сатира Салтыкова), мнѣ кажется, недостаточно выяснены и нуждаются въ болѣе точномъ опредѣленіи.

Подобно всякой сатирѣ, эти произведенія принадлежать къ творчеству

69

экспериментальному. Но они рѣзко отличаются отъ другихъ видовъ сатиры, прежде всего тѣмъ, что въ нихъ отрицательныя стороны жизни, натуръ, характеровъ подвергаются художественному осужденію съ точки зрѣнія общественнаго блага и прогресса. Напр., пошлость, глупость, нечестность, пролазничество и т. д. изображаются въ нихъ не столько какъ вообще пороки, сколько какъ черты, которыми характеризуются реакціонные элементы, какъ нѣчто общественно и политически вредное или даже пагубное.

Таковъ именно и былъ преобладающій характеръ художественнаго эксперимента, произведеннаго Грибоѣдовымъ въ его безсмертной комедіи.

Въ ней данъ односторонній подборъ чертъ, въ силу чего получилась не полная, не разносторонняя картина жизни, а рѣзкая критика извѣстныхъ сторонъ ея. Возьмемъ, для сравненія, описаніе московской жизни приблизительно той же эпохи у Толстого въ «Войнѣ и мирѣ», — и мы сейчасъ же почувствуемъ и поймемъ всю разницу между изображеніемъ, основаннымъ на художественномъ наблюденіи, и тѣмъ, которое было результатомъ художественнаго опыта, рѣзкія отрицательныя черты Фамусовыхъ, Молчалиныхъ, Загорѣцкихъ, пустота и пошлость жизни, дикость понятій, все это въ широкой эпической картинѣ Толстого смягчено, затушевано или отодвинуто на задній планъ, — можетъ быть, даже больше, чѣмъ оно обычно смягчалось, затушевывалось, скрадывалось въ самой дѣйствительности. Въ жизни ея пошлая сторона далеко не всегда проявляется съ достаточною яркостью, и не всякій день Фамусовы выступаютъ съ открытымъ выраженіемъ своихъ дикихъ понятій, съ откровеннымъ мракобѣсіемъ. Они дѣлаютъ это — при случаѣ, когда, напр., сталкиваются съ Чацкимъ, или когда это представляется выгоднымъ. Внѣ такихъ оказій это — благодушные наивные люди, не лишенные нѣкоторыхъ хорошихъ человѣческихъ чертъ. Нерѣдко они бываютъ лучше своихъ понятій, принадлежащихъ скорѣе вѣку и средѣ, чѣмъ каждому изъ нихъ въ отдѣльности. У Грибоѣдова мы найдемъ только намеки на то хорошее или безразличное, что наблюдалось у Фамусовыхъ и другихъ. Впередъ выдвинуты и сгущены ихъ темныя стороны. И это сдѣлано такъ, что, слушая, напр., рѣчи Фамусова и филиппики Чацкаго, мы проникаемся настроеніемъ послѣдняго и начинаемъ смотрѣть на Фамусовыхъ, по-своему да по-московски благодушныхъ, какъ на темную и зловредную силу, имѣющую очевидное реакціонное желаніе». (Ист. русск. интел., т. I, стр. 8—11).

———

26 января 1831 г. «Горе отъ ума» появилось въ первый разъ въ «полномъ видѣ» на петербургской сценѣ. По спеціальному подсчету, произведенному г. Sch., грибоѣдовская комедія, пріобрѣтенная въ собственность дирекціей императорскихъ театровъ, безъ уплаты какого-либо авторскаго гонорара, прошла (по декабрь 1909 г.) 339 разъ полностью и 31 разъ въ отрывкахъ. Почти тѣ же самыя цифры повторяются и для московскаго казеннаго театра.

Несмотря на то, что «Горе отъ ума» въ продолженіи почти восьмидесяти лѣтъ не сходило съ репертуара и давало солидный доходъ дирекціи1), врядъ ли найдется другая пьеса, къ которой было бы проявлено менѣе вниманія, чѣмъ къ грибоѣдовской комедіи. Восторженно принятая публикой, выдвинувшая многіе таланты среди артистовъ, она тѣмъ не менѣе въ продолженіе долгихъ дѣтъ давалась по испорченному цензурой тексту, шла при болѣе чѣмъ посредственной обстановкѣ и посредственномъ исполненіи.

Художественное воспроизведеніе грибоѣдовскихъ типовъ Щепкинымъ, Самаринымъ,

70

Каратыгинымъ, Брянскимъ и др. артистами не исключало посредственнаго исполненія въ цѣломъ. Это отмѣчаютъ, начиная съ Никитенки, современники. Иначе и быть не могло: глубоко реальная русская комедія, родоначальница русскаго художественнаго театра появилась на сценѣ въ ту пору, когда тамъ царила французская мелодрама и патріотическія пьесы. На этомъ репертуарѣ воспитывалось цѣлое поколѣніе русскихъ артистовъ и большинству изъ нихъ грибоѣдовская пьеса являлась не по плечу. Директора императорскихъ театровъ въ лицѣ кн. С. Гагарина и Гедеонова въ Петербургѣ, Ѳ. Кокошкина и М. Н. Загоскина въ Москвѣ были поклонниками старой школы, а послѣдніе два явно обнаружили свое отношеніе и къ Грибоѣдову и его комедіи. Согласно вкусамъ времени «реальное казалось вульгарнымъ и низменнымъ. Самый лучшій актеръ искалъ въ роли минутъ прежде всего патетическихъ. «Благородство» тона имѣло свое особенное толкованіе. Чацкаго игралъ, конечно, героическій актеръ, трагикъ съ крупной фигурой и мощнымъ басомъ. Софью — актриса съ обаятельнымъ голосомъ и славившаяся только умѣньемъ декламировать на распѣвъ. Тонъ, какой они могли внести, остался традиціоннымъ на много лѣтъ, не смотря на то, что въ пьесу вступилъ знаменитый реальный актеръ Щепкинъ; съ другой стороны, для изображенія галлереи грибоѣдовскихъ типовъ актеры пользовались тѣми портретами, которые, по слухамъ, послужили моделями для Грибоѣдова. Это тоже создало традицію.

Прошелъ «Ревизоръ», прошелъ и Островскій; художественный реализмъ властно овладѣлъ лучшей русской сценой, но не находилось ни одного крупнаго и свободнаго художника въ лицѣ режиссера или директора, который бы попытался поставить съ тѣмъ же художественнымъ реализмомъ «Горе отъ ума». Изъ года въ годъ повторяли пьесу ради того или другого прекраснаго исполнителя, со всѣми ошибками и изувѣрствами первыхъ постановокъ. Можно удивляться силѣ талантовъ Щепкина или Самарина, которымъ приходилось такъ привлекать все вниманіе зрителей, чтобъ ихъ чудесная игра покрывала недостатки общаго исполненія. Сказать теперь молодымъ людямъ, такъ они не повѣрятъ, что еще сравнительно недавно, до 1882-го года, въ третьемъ дѣйствіи капельмейстеръ взмахивалъ палочкой и г. Д. съ Софьей, подъ звуки оркестра, расположеннаго передъ сценой, танцевали мазурку. И публика хлопала, и г. Д. съ Софьей биссировали танецъ и артистъ Никифоровъ считался замѣчательнымъ исполнителемъ г. Д., потому что съ тонкимъ комизмомъ танцовалъ мазурку. А потомъ, подъ звуки того же оркестра, всѣ гости Фамусова проходили въ торжественномъ полонезѣ. «Съѣдутся домашніе, друзья — потанцовать подъ фортепіано»... Не говоря уже объ оркестрѣ съ капельмейстеромъ, принимающимъ участіе въ реальной комедіи». (Вл. И. Немировичъ-Данченко. «Горе отъ ума» въ моск. худ. театрѣ, «Вѣстн. Европы», 1910 г., V).

Попытка внѣшней реставраціи пьесы сдѣлана лишь въ серединѣ восьмидесятыхъ годовъ, но и этотъ починъ принадлежалъ частной московской сценѣ. На казенныхъ театрахъ комедія давалась даже безъ обстановки и костюмовъ эпохи, со старыми декораціями и сборнымъ гардеробомъ, не говоря уже о текстѣ1). Серьезнымъ шагомъ впередъ на пути реставраціи, не только внѣшней, но и внутренней, является постановка «Горя отъ ума» «Художественнаго театра».. (О ней см. цитированную выше статью2).

Боринька. — Воркуловъ, Евдокимъ. — Гильоме. — Горичевы, Наталья Дмитріевна н Платонъ Михайловичъ. — Григорій, князь. — Д. — Докторша. — Дядюшка. — Загорѣцкій, Антонъ Антоновичъ. — Зизи. — Ирина Власьевна. — Катишь. — Клокъ, фонъ-баронъ. — Кузьма Петровичъ. —

71

Ласова, княгиня. — Левонъ. — Марья Алексѣевна. — Лохмотьев, Алексѣй. — Лукерья Алексѣевна. — Молчалинъ, Алексѣй Степановичъ. — Максимъ Петровичъ. — Мими. — N. — Настасья Николаевна. — Петрушка. — Прасковья Ѳедоровна. — Петръ, князь. — Пульхерія Андревна. — Репетиловъ. — Розьё, m-me. — Скалозубъ, Сергей Сергѣевичъ. — Татьяна Юрьевна. — Петрушка. — Тугоуховскіе, князь и княгиня. — Удушьевъ, Ипполитъ. — Фамусова, Софья Павловна. — Фамусовъ, Павелъ Аѳанасьевичъ. — Филька. — Французикъ изъ Бордо. — Хлестова. — Хрюмина-бабушка. — Хрюмина-внучка. — Чахоточный. — Чацкій, Александръ Андреевичъ. — Чацкій, Андрей Ильичъ. — Черномазенькій — Ѳедоръ, князь. — Ѳома Ѳомичъ.