79

Грибоѣдовъ, Александръ Сергѣевичъ, знаменитый русскій драматургъ, родился 4 января 1795 года (годъ рожденія, впрочемъ, споренъ) въ московской дворянской семьѣ. Отецъ, отставной секундъ-маіоръ Сергѣй Ивановичъ, человѣкъ небольшого образованія и скромнаго происхожденія, рѣдко бывалъ въ семьѣ, предпочитая жить въ деревнѣ или отдаваться карточной игрѣ, истощившей его средства; мать, Настасья Ѳедоровна, происходившая изъ другой отрасли Грибоѣдовыхъ, болѣе богатой и знатной, была женщина властная, порывистая, извѣстная въ Москвѣ по уму и рѣзкости тона. Она любила сына и дочь, Марію Сергѣевну (двумя годами моложе брата), окружила ихъ всякими заботами, дала имъ прекрасное домашнее воспитаніе. Марія Сергѣевна славилась въ Москвѣ и далеко за ея предѣлами какъ піанистка (она также

80

прекрасно играла на арфѣ). Александръ Сергѣевичъ съ дѣтства владѣлъ французскимъ, нѣмецкимъ, англійскимъ и итальянскимъ языками и отлично игралъ на фортепіано. Воспитателями его были выбраны видные педагоги: сначала Петрозиліусъ, составитель каталоговъ библіотеки московскаго университета, позже Богданъ Ивановичъ Іонъ, питомецъ геттингенскаго университета, потомъ учившійся въ Москвѣ и первый получившій степень доктора правъ въ казанскомъ университетѣ. Дальнѣйшее воспитаніе и образованіе Грибоѣдова, домашнее, школьное и университетское, шло подъ общимъ руководствомъ извѣстнаго профессора-философа и филолога I. Т. Буле. Съ ранняго дѣтства поэтъ вращался въ очень культурной средѣ; вмѣстѣ съ матерью и сестрою онъ часто проводилъ лѣто у своего богатаго дяди, Алексѣя Ѳедоровича Г. въ известномъ имѣньи Хмѣлиты въ Смоленской губерніи, гдѣ могъ встрѣчаться съ семьями Якушкиныхъ, Пестелей и другихъ извѣстныхъ потомъ общественныхъ дѣятелей. Въ Москвѣ Г. были связаны родственными узами съ Одоевскими, Паскевичами, Римскими-Корсаковыми, Нарышкиными и знакомы съ огромнымъ кругомъ столичнаго барства.

Въ 1802 или 1803 году Г. поступилъ въ московскій университетскій благородный пансіонъ; 22 декабря 1803 г. онъ получилъ тамъ „одинъ призъ“ въ „меньшемъ возрастѣ“. Три года спустя, 30 января 1806 г., Г. былъ принять въ московскій университетъ въ возрастѣ около одиннадцати лѣтъ. 3 іюня 1808 г. онъ уже былъ произведенъ въ кандидаты словесныхъ наукъ и продолжалъ образованіе по юридическому факультету; 15 іюня 1810 г. получилъ степень кандидата правъ. Позднѣе онъ еще изучалъ математику и естественныя науки и въ 1812 году былъ уже „готовъ къ испытанію для поступленія въ чинъ доктора“. Патріотизмъ увлекъ поэта на военную службу, и поприще науки было навсегда покинуто.

26 іюля 1812 г. Г. зачислился корнетомъ въ московскій гусарскій полкъ графа П. И. Салтыкова. Однако, полкъ

81

не попалъ въ дѣйствующую армію; всю осень и декабрь 1812 г. онъ простоялъ въ Казанской губерніи; въ декабрѣ графъ Салтыковъ умеръ, и московскій полкъ былъ присоединенъ къ иркутскому гусарскому полку въ составъ кавалерійскихъ резервовъ подъ командой генерала Кологривова. Нѣкоторое время въ 1813. г. Г. жилъ въ отпускѣ во Владимірѣ, потомъ явился на службу и попалъ въ адъютанты къ самому Кологривову. Въ этомъ званіи онъ принималъ участие въ комплектованіи резервовъ въ Бѣлоруссіи, о чемъ и напечаталъ статью въ „Вѣстникѣ Европы“ въ 1814 г. Въ Бѣлоруссіи Г. подружился — на всю жизнь — со Степаномъ Никитичемъ Бѣгичевымъ, тоже адъютантомъ Кологривова. Не побывавъ ни въ одномъ сраженіи и наскучивъ службой въ провинціи, Г. подалъ 20 декабря 1815 года прошеніе объ отставке „для опредѣленія къ статскимъ дѣламъ“; 20 марта 1816 года получилъ ее, а 9 іюня 1817 года былъ принятъ на службу въ Государственную Коллегію иностранныхъ дѣлъ, гдѣ числился вместе съ Пушкинымъ и Кюхельбекеромъ. Въ Петербургъ онъ пріѣхалъ еще въ 1815 г. и здесь быстро вошелъ въ общественные, литературные и театральные круги. Онъ вращался среди членовъ нарождавшихся тайныхъ организацій, участвовалъ въ двухъ масонскихъ ложахъ („Des amis réunis“ и „Du Bien“), перезнакомился съ многими литераторами, напр., Гречемъ, Хмельницкимъ, Катенинымъ, актерами и актрисами, напр., Сосницкимъ, Семеновыми, Валберховыми и др. Вскоре Г. выступилъ и въ журналистикѣ (эпиграммой „Отъ Аполлона“ и антикритикой противъ Н. И. Гнѣдича въ защиту Катенина), и въ драматической литературѣ — пьесами „Молодые Супруги“ (1815), „Своя Семья“ (1817; въ сотрудничествѣ съ Шаховскимъ и Хмѣльницкимъ), „Притворная невѣрность“ (1818), „Проба интермедіи“ (1818). Театральныя увлеченія и интриги вовлекли Г. въ тяжелую исторію. Изъ-за танцовщицы Истоминой возникла ссора и потомъ дуэль между В. А. Шереметевымъ и гр. А. П. Завадовскимъ, окончившаяся смертью Шереметева. Г. былъ близко

82

замѣшанъ въ это дело, его даже обвиняли какъ зачинщика, и А. И. Якубовичъ, другъ Шереметева, вызвалъ его на дуэль, которая не состоялась тогда только потому, что Якубовичъ былъ высланъ на Кавказъ. Смерть Шереметева сильно подѣйствовала на Г.; Бѣгичеву онъ писалъ, что „на него нашла ужасная тоска, онъ видитъ безпрестанно передъ глазами Шереметева, и пребываніе въ Петербурге сдѣлалось ему невыносимо“. Случилось, что около того же времени средства матери Г. сильно пошатнулись, и ему приходилось серьезно подумать о службе. Въ начале 1818 г. въ министерствѣ иностранныхъ дѣлъ организовывалось русское представительство при персидскомъ дворе; русскимъ повѣреннымъ при шахѣ былъ назначенъ С. И. Мазаровичъ, секретаремъ при немъ — Г. и канцеляристомъ — Амбургеръ. Сначала Г. колебался и отказывался, но потомъ принялъ назначеніе. Немедленно со свойственной ему энергіей онъ сталъ заниматься персидскимъ и арабскимъ языками у проф. Деманжа и засѣлъ за изученіе литературы о Востокѣ. Въ самомъ концѣ августа 1818 г. Г. покинулъ Петербургъ; по дороге онъ заѣзжалъ въ Москву проститься съ матерью и сестрой. Въ Тифлисъ Г. и Амбургеръ пріѣхали 21-го октября, и здѣсь Якубовичъ немедленно вновь вызвалъ Г. на дуэль. Она состоялась утромъ 23-го; секундантами были Амбургеръ и Н. Н. Муравьевъ, извѣстный кавказскій дѣятель. Первымъ стрѣлялъ Якубовичъ и ранилъ Г. въ лѣвую кисть руки; потомъ стрѣлялъ Г. и промахнулся. Противники тутъ же примирились; Г. поединокъ сошелъ благополучно, но Якубовича выслали изъ города. Въ Тифлисѣ дипломатическая миссія пробыла до конца января 1819 г., и за это время Г. очень сблизился съ А. П. Ермоловымъ. Бесѣды съ „проконсуломъ Кавказа“ оставили глубокое впечатлѣніе въ душѣ Г., и самъ Ермоловъ полюбилъ поэта. Въ половине февраля Мазаровичъ со свитой уже былъ въ Тавризѣ, резиденціи наслѣдника престола Аббаса-Мирзы. Здѣсь Г. впервые познакомился съ англійской дипломатической миссіей, съ которой

83

потомъ всегда былъ въ дружескихъ отношеніяхъ. Около 8-го марта русская миссія прибыла въ Тегеранъ и была торжественно принята Фетъ-Али-шахомъ. Въ августѣ того же 1819 г. она вернулась въ Тавризъ, постоянную свою резиденцію. Здѣсь Г. продолжалъ занятія восточными языками и исторіей и здѣсь же впервые положилъ на бумагу первые планы „Горя отъ ума“. По Гюлистанскому трактату русская миссія имѣла право требовать отъ персидскаго правительства возвращенія въ Россію русскихъ солдатъ-плѣнныхъ и дезертировъ, служившихъ въ персидскихъ войскахъ. Г. горячо взялся за это дѣло, розыскалъ до 70 такихъ солдатъ (сарбазовъ) и рѣшилъ вывести ихъ въ русскіе предѣлы. Персіяне съ озлобленіемъ относились къ этому, всячески препятствовали Г., но онъ настоялъ на своемъ и осенью 1819 года привелъ свой отрядъ въ Тифлисъ. Ермоловъ встрѣтилъ его ласково и представилъ къ наградѣ. Въ Тифлисѣ Г. провелъ святки и 10 января 1820 г. пустился въ обратный путь. Побывавъ по дорогѣ въ Эчміадзинѣ, онъ завелъ тамъ дружескія сношенія съ армянскимъ духовенствомъ; въ началѣ февраля онъ вернулся въ Тавризъ. Въ концѣ 1821 г. между Персией и Турцией возникла война. Г. былъ посланъ Мазаровичемъ къ Ермолову съ докладомъ о персидскихъ дѣлахъ и на пути сломалъ себѣ руку. Ссылаясь на необходимость продолжительнаго лѣченія въ Тифлисѣ, онъ просилъ черезъ Ермолова свое министерство опредѣлить его при Алексѣѣ Петровичѣ секретаремъ по иностранной части, и ходатайство было уважено. Съ ноября 1821 г. по февраль 1823 г. Г. жилъ въ Тифлисѣ, разъѣзжая часто по Кавказу съ Ермоловымъ. Съ Н. Н. Муравьевымъ Г. занимался восточными языками, а своими поэтическими опытами дѣлился съ В. К. Кюхельбекеромъ, который пріѣхалъ въ Тифлисъ въ декабрѣ 1821 г. и прожилъ до мая 1822 г. Ему поэтъ читалъ „Горе отъ ума“, сцену за сценой, какъ онѣ постепенно создавались. Послѣ отъезда Кюхельбекера въ Россію Г. сильно затосковалъ по родинѣ и черезъ Ермолова

84

исходатайствовалъ себѣ отпускъ въ Москву и Петербургъ. Въ концѣ марта 1823 г. онъ былъ уже въ Москвѣ, въ родной семьѣ. Здѣсь же онъ встрѣтился съ С. Н. Бѣгичевымъ и ему прочелъ первые два акта „Горя отъ ума“, написанные на Кавказѣ. Вторыя два дѣйствія написаны были лѣтомъ 1823 года въ имѣньи Бѣгичева, въ Тульской губерніи, куда пріятель пригласилъ Г. погостить. Въ сентябрѣ Г. возвратился въ Москву вмѣстѣ съ Бѣгичевымъ и жилъ у него въ домѣ до слѣдующаго лѣта. Здѣсь онъ продолжалъ работать надъ текстомъ комедіи, но уже читалъ ее въ литературныхъ кругахъ. Вмѣстѣ съ кн. П. А. Вяземскимъ Г. написалъ водевиль „Кто брать, кто сестра, или обманъ за обманомъ“, съ музыкой А. Н. Верстовскаго. Изъ Москвы Г. переѣхаль въ Петербургъ (въ начале іюня 1824) съ цѣлью добиться цензурнаго разрѣшенія „Горя отъ ума“. Въ сѣверной столицѣ Г. ждалъ блестящій пріемъ. Онъ встрѣчался здѣсь съ министрами Ланскимъ и Шишковымъ, членомъ Государств. Совѣта гр. Мордвиновымъ, генералъ-губернаторомъ гр. Милорадовичемъ, Паскевичемъ, былъ представленъ вел. кн. Николаю Павловичу. Въ литературныхъ и артистическихъ кругахъ онъ читалъ свою комедію, и скоро авторъ и пьеса стали центромъ всеобщаго вниманія. Провести пьесу на сцену не удалось, несмотря на вліятельныя связи и хлопоты. Въ печать же цензура пропустила только отрывки (7—10 явл. перваго дѣйствія и третій актъ, съ большими сокращеніями). Зато, когда они появились въ альманахѣ Ѳ. В. Булгарина „Русская Талія на 1825 годъ“, это вызвало цѣлый потокъ критическихъ статей въ петербургскихъ и московскихъ журналахъ. Яркій успѣхъ комедіи доставилъ Г. много радости; сюда еще присоединилось увлеченіе танцовщицей Телешовой. Но въ общемъ поэтъ былъ настроенъ угрюмо; его посѣщали приступы тоски, и тогда все казалось ему въ мрачномъ свѣтѣ. Чтобы избавиться отъ такого настроенія, Г. рѣшилъ отправиться въ путешествіе. Ѣхать за-границу, какъ онъ думалъ сначала, было нельзя: служебный отпускъ и безъ того

85

былъ просроченъ; тогда Г. поѣхаль въ Кіевъ и Крымъ, чтобы оттуда вернуться на Кавказъ. Въ концѣ мая 1825 г. Г. прибыль въ Кіевъ. Здѣсь онъ жадно изучалъ древности и любовался природой; изъ знакомыхъ встрѣчался съ членами тайнаго декабристскаго общества: кн. Трубецкимъ, Бестужевымъ-Рюминымъ, Сергѣемъ и Артамономъ Муравьевыми. Среди нихъ возникла мысль привлечь Г. къ тайному обществу, но поэтъ былъ тогда слишкомъ далекъ отъ политическихъ интересовъ и увлеченій. Послѣ Кіева Г. отправился въ Крымъ. Въ теченіе трехъ мѣсяцевъ онъ исколесилъ весь полуостровъ, наслаждался красотою долинъ и горъ и изучалъ историческія достопамятности. Мрачное настроеніе, однако, не покидало его. Въ концѣ сентября черезъ Керчь и Тамань Г. проѣхалъ на Кавказъ. Здѣсь онъ присоединился къ отряду ген. Вельяминова. Въ укрѣпленіи Каменный Мость, на рѣкѣ Малкѣ, онъ написалъ стих. „Хищники на Чегемѣ“, навѣянное недавнимъ нападеніемъ горцевъ на станицу Солдатскую. Къ концу января 1826 г. въ крѣпость Грозную съ разныхъ концовъ собрались: Ермоловъ, Вельяминовъ, Г., Мазаровичъ. И здѣсь Г. былъ арестованъ. Въ слѣдственной комиссіи по дѣлу декабристовъ кн. Трубецкой показалъ 23-го декабря: „я знаю со словъ Рылѣева, что онъ принялъ Г., который состоитъ при генералѣ Ермоловѣ“; потомъ кн. Оболенскій назвалъ его въ спискѣ членовъ тайнаго общества. За Г. былъ посланъ фельдъегерь Уклонскій; онъ прибылъ въ Грозную 22 января и предъявилъ Ермолову приказъ объ арестѣ Г. Говорятъ, что Ермоловъ предупредилъ Г., такъ что тотъ могъ своевременно уничтожить нѣкоторыя бумаги. 23 января Уклонскій съ Г. выѣхали изъ Грозной, 7 или 8 февраля были въ Москвѣ, гдѣ Г. успѣлъ повидаться съ Бѣгичевымъ (отъ матери же арестъ старались скрыть). 11 февраля Г. уже сидѣлъ на гауптвахтѣ Главнаго Штаба въ Петербургѣ, — вмѣстѣ съ Завалишинымъ, братьями Раевскими и другими. И на предварительномъ допросѣ у ген. Левашова, и потомъ въ Слѣдственной комиссіи, Г. рѣшительно отрицалъ свою принадлежность

86

къ тайному обществу и увѣрялъ даже, что рѣшительно ничего не зналъ о замыслахъ декабристовъ. Показанія Рылѣева, А. А. Бестужева, Пестеля и другихъ были въ пользу поэта, и комиссія постановила освободить его. 4 іюня 1826 г. Г. вышелъ изъ-подъ ареста, потомъ получилъ „очистительный аттестатъ“ и прогонныя деньги (на возвратъ въ Грузію) и былъ произведенъ въ надворные совѣтники. Іюнь и іюль Г. еще прожилъ въ Петербургѣ, на дачѣ у Булгарина. Это было очень тяжелое время для него. Радость освобожденія меркла при мысли о казненныхъ или сосланныхъ въ Сибирь друзьяхъ и знакомыхъ. Къ этому еще присоединялись тревоги за свое дарованіе, отъ котораго поэтъ требовалъ новыхъ высокихъ вдохновеній, которыя, однако, не приходили. Къ концу іюля Г. пріѣхалъ въ Москву, куда собрался уже весь дворъ и войска къ коронаціи новаго императора; здѣсь же былъ и И. Ѳ. Паскевичъ, родственникъ Г. Неожиданно сюда пришло извѣстіе, что персіяне нарушили миръ и напали на русскій пограничный постъ. Николай Павловичъ былъ этимъ крайне разгнѣванъ, винилъ Ермолова въ бездѣйствіи и, въ умаленіе его власти, командировалъ на Кавказъ Паскевича (съ большими полномочіями). Когда на Кавказъ прибылъ Паскевичъ и принялъ командованіе войсками, положеніе Г. оказалось крайне тяжелымъ между двухъ враждующихъ генераловъ. Ермоловъ не былъ формально смѣщенъ, но во всемъ чувствовалъ немилость государя, постоянно входилъ въ столкновеніе съ Паскевичемъ и, наконецъ, подалъ въ отставку, а Г. вынужденъ былъ перейти на службу къ Паскевичу (о чемъ его еще въ Москвѣ просила мать). Къ непріятностямъ служебнаго положенія присоединилось еще физическое недомоганіе: съ возвращеніемъ въ Тифлисъ у Г. стали часто повторяться лихорадки и нервные припадки. Принявъ управленіе Кавказомъ, Паскевичъ поручилъ Г. заграничныя сношенія съ Турціей и Персіей, и Г. былъ втянуть во все заботы и трудности персидской кампаніи; онъ велъ огромную переписку Паскевича, участвовалъ въ выработкѣ военныхъ дѣйствій, терпѣлъ

87

всѣ лишенія походной жизни, а главное — взялъ на себя фактическое веденіе дипломатическихъ переговоровъ съ Персіей въ Дейкарганѣ и Туркманчаѣ. Когда послѣ побѣдъ Паскевича, взятія Эривани и оккупаціи Тавриза былъ заключенъ Туркманчайскій мирный договоръ (10 февраля 1828 г.), очень выгодный для Россіи, Паскевичъ командировалъ Г. для представленія трактата императору въ Петербургъ, куда онъ прибылъ 14 марта. На другой день Г. былъ принятъ Николаемъ Павловичемъ въ аудіенціи; Паскевичъ получилъ титулъ графа Эриванскаго и милліонъ рублей награды, а Г. чинъ статскаго совѣтника, орденъ и четыре тысячи червонцевъ. Вновь Г. прожилъ въ Петербургѣ три мѣсяца, вращаясь въ правительственныхъ, общественныхъ и литературныхъ кругахъ. Своимъ друзьямъ онъ жаловался на сильное утомленіе, мечталъ объ отдыхѣ и кабинетныхъ занятіяхъ и собирался выйти въ отставку. Судьба рѣшила иначе. Съ отъѣздомъ Г. въ Петербургъ въ Персіи не осталось русскаго дипломатическаго представителя; между тѣмъ у Россіи возникла война съ Турціей, и на Востокѣ нуженъ былъ энергичный и опытный дипломатъ. Выбора не было: конечно, ѣхать долженъ былъ Г. Онъ пробовалъ отказываться, но это не подѣйствовало, и 25 апрѣля 1828 г. высочайшимъ указомъ Г. былъ назначенъ министромъ-резидентомъ въ Персію, Амбургеръ же — генеральнымъ консуломъ въ Тавризѣ. Съ момента назначенія посланникомъ Г. сталъ мраченъ и испытывалъ тяжелыя предчувствія. Друзьямъ онъ постоянно твердилъ: „тамъ моя могила. Чувствую, что не увижу болѣе Россіи“. 6 іюня Г. навсегда покинулъ Петербургъ; черезъ мѣсяцъ онъ прибыль въ Тифлисъ. Здѣсь въ его жизни произошло важное событіе: онъ женился на княжнѣ Нинѣ Александровнѣ Чавчавадзе, которую зналъ еще дѣвочкой, давалъ ей уроки музыки, слѣдилъ за ея образованіемъ. Вѣнчаніе происходило въ Сіонскомъ соборѣ 22 августа 1828 г., а 9 сентября уже состоялся отъѣздъ русской миссіи въ Персію. Молодая жена сопровождала Г., и поэтъ съ дороги

88

писалъ о ней своимъ друзьямъ восторженныя письма. Въ Тавризъ миссія прибыла 7 октября, и сразу на Г. налегли тяжелыя заботы. Изъ нихъ главными были двѣ: во-первыхъ, Г. долженъ былъ настаивать на уплатѣ контрибуціи за прошлую кампанію; во-вторыхъ, разыскивать и отправлять въ Россію русскихъ подданныхъ, попавшихъ въ руки персіянъ. И то, и другое было чрезвычайно трудно и вызывало озлобленіе одинаково и въ народѣ, и въ правительствѣ персидскомъ. Чтобы уладить дѣла, Г. выѣхалъ къ шаху въ Тегеранъ. Въ Тегеранъ Г. со свитой прибылъ къ Новому году, былъ хорошо принятъ шахомъ, и сначала все шло благополучно. Но скоро опять начались столкновенія изъ-за плѣнныхъ. Къ покровительству русской миссіи обратились двѣ армянки изъ гарема зятя шаха, Алаяръ-хана, желавшія вернуться на Кавказъ. Г. принялъ ихъ въ зданіе миссіи, и это взволновало народъ; потомъ въ миссію былъ принять по своему настоянію Мирза Якубъ, евнухъ шахскаго гарема, что переполнило чашу. Чернь, разжигаемая мусульманскимъ духовенствомъ и агентами Алаяръ-хана и самого правительства, напала на помѣщеніе посольства 30 января 1829 г. и умертвила Г. вмѣстѣ съ многими другими...

Г. прожилъ недолгую, но богатую содержаніемъ жизнь. Отъ увлеченія наукой въ московскомъ университетѣ онъ перешелъ къ беззаботному прожиганію жизни на военной службѣ и потомъ въ Петербургѣ; смерть Шереметева вызвала въ душѣ его острый кризисъ и побудила его, по словамъ Пушкина, къ „крутому повороту“, и на Востокѣ онъ склонился къ самоуглубленію и замкнутости; когда онъ вернулся оттуда въ Россію въ 1823 г., это уже былъ зрѣлый человѣкь, строгій къ себе и людямъ и большой скептикъ, даже пессимистъ. Общественная драма 14 декабря, горькія размышленія о людяхъ и родинѣ, а также тревога за свое дарованіе вызвали новый душевный кризисъ, который грозилъ разрѣшиться самоубійствомъ. Но поздняя любовь скрасила послѣдніе дни жизни поэта. Многіе

89

факты свидѣтельствуютъ, какъ онъ могъ горячо любить — жену, мать, сестру, друзей, какъ онъ былъ богатъ сильной волей, мужествомъ, горячимъ темпераментомъ. А. А. Бестужевъ такъ описываетъ его въ 1824 г.: „вошелъ человѣкъ благородной наружности, средняго роста, въ черномъ фракѣ, въ очкахъ на глазахъ... Въ лицѣ его видно было столько же искренняго участія, какъ въ его пріемахъ умѣнья жить въ хорошемъ обществѣ, но безъ всякаго жеманства, безъ всякой формальности; можно сказать даже, что движенія его были какъ-то странны и отрывисты и со всѣмъ тѣмъ приличны, какъ нельзя болѣе... Обладая всѣми свѣтскими выгодами, Г. не любилъ свѣта, не любилъ пустыхъ визитовъ или чинныхъ обѣдовъ, ни блестящихъ праздниковъ такъ называемаго лучшаго общества. Узы ничтожныхъ приличій были ему несносны потому даже, что онѣ узы. Онъ не могъ и не хотѣлъ скрывать насмѣшки надъ позлащенною и самодовольною глупостью, ни презрѣнія къ низкой искательности, ни негодованія при видѣ счастливаго порока. Кровь сердца всегда играла у него въ лицѣ. Никто не похвалится его лестью, никто не дерзнетъ сказать, будто слышалъ отъ него неправду. Онъ могъ самъ обманываться, но обманывать — никогда“. Современники упоминаютъ о его порывистости, рѣзкости въ обращеніи, желчности на ряду съ мягкостью и нѣжностью и особымъ даромъ нравиться. Его очарованію поддавались даже люди, предубѣжденные противъ него. Друзья же любили его беззавѣтно, какъ и онъ умѣлъ любить ихъ горячо. Когда декабристы попали въ бѣду, онъ всячески хлопоталъ, чтобы облегчить участь кого только могъ: кн. А. И. Одоевскаго, А. А. Бестужева, Добринскаго. Раздумья о судьбахъ родины также постоянно волновали Г. На слѣдствіи онъ отрицалъ свою принадлежность къ тайнымъ обществамъ, и дѣйствительно, зная его, трудно это допустить. Но онъ былъ близокъ ко многимъ и самымъ выдающимся декабристамъ, несомнѣнно зналъ прекрасно организацію тайныхъ обществъ, ихъ составъ, планы дѣйствій и проекты

90

государственныхъ реформъ. Рылѣевъ показалъ на слѣдствіи: „Съ Г. я имѣлъ нѣсколько общихъ разговоровъ о положеніи Россіи и дѣлалъ ему намеки о существованіи общества, имѣющаго цѣлью перемѣнить образъ правленія въ Россіи и ввести конституціонную монархію“; то же писалъ и Бестужевъ, а самъ Г. заявилъ о декабристахъ: „въ разговорахъ ихъ видѣлъ часто смѣлыя сужденія насчетъ правительства, въ коихъ самъ я бралъ участіе: осуждалъ, что казалось вреднымъ, и желалъ лучшаго“. Г. высказывался за свободу книгопечатанія, за гласный судъ, противъ административнаго произвола, злоупотребленій крѣпостного права, реакціонныхъ мѣръ въ области просвѣщенія, и въ такихъ взглядахъ совпадалъ съ декабристами. Но трудно сказать, какъ далеко шли эти совпаденія, и мы не знаемъ въ точности, какъ относился Г. къ конституціоннымъ проектамъ декабристовъ. Несомнѣнно, однако, что онъ скептически смотрѣлъ на осуществимость конспиративнаго движенія и видѣлъ въ декабризмѣ много слабыхъ сторонъ. Въ этомъ онъ, впрочемъ, сходился со многими другими, даже въ средѣ самихъ декабристовъ. Отмѣтимъ еще, что Г. сильно склонялся къ націонализму. Онъ любилъ русскій народный бытъ, обычаи, языкъ, поэзію, даже платье. На вопросъ Слѣдственной комиссіи объ этомъ онъ отвѣчалъ: „русскаго платья желалъ я потому, что оно красивѣе и покойнѣе фраковъ и мундировъ, а вмѣстѣ съ этимъ полагалъ, что оно бы снова сблизило насъ съ простотою отечественныхъ нравовъ, сердцу моему чрезвычайно любезныхъ“. Такимъ образомъ, филиппики Чацкаго противъ подражательности въ обычаяхъ и противъ европейскаго костюма суть завѣтныя мысли самого Г. Вмѣстѣ съ тѣмъ Г. проявлялъ постоянно нелюбовь къ нѣмцамъ и французамъ и въ этомъ сближался съ шишковистами. Но въ общемъ онъ ближе стоялъ къ группе декабристовъ; Чацкій является типичнымъ представителемъ тогдашней передовой молодежи; недаромъ декабристы усиленно распространяли списки „Горе отъ ума“.

Г. началъ печататься съ 1814 года

91

и съ тѣхъ поръ не покидалъ литературныхъ занятій до конца жизни. Однако, его литературное наслѣдіе невелико. Въ немъ совершенно нѣтъ эпоса и почти отсутствуетъ лирика. Больше всего у Г. драматическихъ произведеній, но всѣ они, за исключеніемъ знаменитой комедіи, невысокаго достоинства. Раннія пьесы интересны только потому, что въ нихъ постепенно вырабатывался языкъ и стихъ Г. По формѣ онѣ совершенно ординарны, какъ сотни тогдашнихъ пьесъ въ жанрѣ легкой комедіи и водевиля. По содержанію гораздо значительнѣе пьесы, писанныя послѣ „Горя отъ ума“, каковы: „1812 годъ“, „Радамистъ и Зенобія“, „Грузинская ночь“. Но онѣ дошли до насъ только въ планахъ да отрывкахъ, по которымъ трудно судить о цѣломъ; заметно только, что достоинство стиха въ нихъ сильно понижается и что сценаріи ихъ слишкомъ сложны и обширны, чтобы вмѣститься въ рамки стройной сценической пьесы. Въ исторію литературы Г. вошелъ только съ „Горемъ отъ ума“; онъ былъ литературный однодумъ, homo unius libri, и въ свою комедію вложилъ „всѣ лучшія мечты, всѣ смѣлыя стремленья“ своего творчества. Зато и работалъ онъ надъ нею въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ. Какъ мы знаемъ, пьеса была закончена вчернѣ въ деревнѣ Бѣгичева въ 1823 г. Передъ отъѣздомь въ Петербургъ Г. подарилъ Бѣгичеву рукопись комедіи, драгоцѣнный автографъ, который хранится теперь въ Историческомъ Музеѣ въ Москвѣ („Музейный автографъ“). Въ Петербургѣ поэтъ вновь передѣлываль пьесу, напр., вставилъ сцену заигрыванья Молчалина съ Лизой въ четвертомъ актѣ. Новый списокъ, исправленный рукою Г., былъ имъ подаренъ въ 1824 г. А. А. Жандру („Жандровская рукопись“; хранится тамъ же). Въ 1825 г. отрывки комедіи были напечатаны въ „Русской Таліи“ Булгарина, а въ 1828 г. Г. подарилъ Булгарину новый списокъ „Горя отъ ума“, вновь пересмотрѣнный („Булгаринскій списокъ“; хранится въ Импер. Публичной Библіотекѣ). Эти четыре текста и образуютъ собою цѣпь творческихъ усилій

92

поэта. Ихъ сравнительное изученіе показываетъ, что особенно много перемѣнъ произвелъ поэтъ въ текстѣ въ 1823—1824 гг., въ Музейномъ автографѣ и Жандровской рукописи; въ позднѣйшіе тексты вносились лишь самыя незначительныя измѣненія. Въ первыхъ двухъ рукописяхъ наблюдаемъ, во-первыхъ, упорную и счастливую борьбу съ трудностями языка и стиха; во-вторыхъ, авторъ въ нѣсколькихъ случаяхъ сокращалъ текстъ; такъ, разсказъ Софьи о снѣ въ I дѣйствіи, занимавшій въ Музейномъ автографѣ 42 стиха, потомъ сокращенъ до 22 стиховъ и очень выигралъ отъ этого; сокращены монологи Чацкаго, Репетилова, характеристика Татьяны Юрьевны. Вставокъ меньше, но среди нихъ — такая важная, какъ діалогъ Молчалина и Лизы въ 4-мъ дѣйствіи. Что же касается состава дѣйствующихъ лицъ и ихъ характеровъ, то они остались одни и тѣ же во всѣхъ четырехъ текстахъ (по преданію, Г. сначала хотѣлъ вывести еще нѣсколько лицъ, въ томъ числѣ жену Фамусова, сентиментальную модницу и аристократку московскую). Идейное содержаніе комедіи тоже осталось неизмѣннымъ, и это весьма замѣчательно: всѣ элементы общественной сатиры были уже въ текстѣ пьесы раньше, чѣмъ Г. познакомился съ общественнымъ движеніемъ въ Петербургѣ въ 1825 году, — такова была зрѣлость мысли поэта. Съ тѣхъ поръ, какъ „Горе отъ ума“ появилось на сценѣ и въ печати, для него началась исторія въ потомствѣ. Въ теченіе многихъ десятковъ лѣтъ оно оказывало свое сильное вліяніе на русскую драму, литературную критику и сценическихъ дѣятелей; но до сихъ поръ осталось единственной пьесой, гдѣ гармонически сочетались бытовыя картины съ общественной сатирой.

Библіографія. 1) Первое изданіе „Горя отъ ума“, Москва 1833; 2-ое — М. 1839. 2) Изданіе подъ ред. И. Д. Гарусова, Спб. 1875 (здѣсь и обзоръ всѣхъ изданій комедіи до 1875 г.). 3) Русская библіотека. V. А. C. Грибоѣдовъ, подъ ред. А. Н. Веселовскаго, Спб. 1875 (2-ое изд. 1878). 4) Полное собраніе сочиненій А. С. Г., подъ ред.

93

И. А. Шляпкина, въ 2-хъ томахъ, Спб. 1889 (здѣсь и полная библіографія. Ср. дополнительные „Матеріалы для библіографическаго указателя литературы о Г.“ Н. К. Пиксанова въ „Ученыхъ Запискахъ Юрьевскаго Университета“, 1903. IV и С. А. Венгеровъ, Источники словаря рус. писателей, т. II). 5) Рукопись комедіи А. С. Г. „Горе отъ ума“ (Музейный автографъ), подъ ред. В. Е. Якушкина, М. 1903. 6) Пьесы художественнаго репертуара. II. „Горе отъ ума“. Подъ ред. Ю. Э. Озаровскаго, Спб. 1905. 7) „Горе отъ ума“. Жандровская рукопись. Подъ ред. Н. К. Пиксанова, М. 1912. 8) Полное собраніе сочиненій А. С. Г. Изд. Разряда изящной словесности Импер. Академіи Наукъ, Спб. 1911—1912, въ трехъ томахъ (здѣсь и біографическій очеркъ, обзоръ рукописей и изданій „Горя отъ ума“ и литературы о Г., и хронологическая канва къ біографіи).

Н. Пиксановъ.