267

3

[26 марта 1876 г.]

Благодарю Вас, многоуважаемый Яков Петрович, за дорогой подарок, за который, на днях, когда будет посветлее и потеплее, заеду поблагодарить Вас лично. Хотя в Озимях1) мне мало незнакомого, однако я вчера и утро и вечер перечитывал то то, то другое в обеих книгах. Прочел опять и Келиота и несколько помирился с ним (Вы помните, что я спорил в Вами за него?), перечел и Мими.

Но не эти две поэмы поглотили меня, а все вместе взятое в обеих книгах. Пробегая их и припоминая все написанное Вами прежде — я видел яснее и яснее весь Ваш образ, как поэта и как человека. Значение этого образа, для меня, по крайней мере, определилось и закончилось этой книгой вместе с прежними. Закончилось, говорю я, но отнюдь не окончилось. Я верю, что вы будете писать, пока будете мыслить и чувствовать. Но этою книгою — Вы, так сказать, вступили в полнолуние, досказали себя вполне, досказали Вашу душу, нравственную натуру. Ума своего Вы долго, может-быть, никогда не доскажете.

Не знаю, вполне ли Вы сознаете сами, какую хорошую книгу Вы дали русскому обществу. Не обижайтесь, пожалуйста, за это мое сомнение в Вашей сознательности насчет себя. С авторами это часто бывает, т. е., что, будучи иногда тонкими и верными критиками чужих трудов, они не знают, что думать о себе. Это я говорю про даровитых людей: бездарные скромностью и сомнениями насчет себя не страдают и почти всегда довольны собой — и это собственное довольство и есть некоторое вознаграждение им за бездарность.

Обращаюсь к «Озимям». Вы, конечно, знаете, что Вы поэт и мыслитель, что известно всем — но не все знают, или не все признают (еще третье) в наше время еще капитальное, драгоценное качество Ваших произведений (в старину сказал бы «Вашей музы»). Это вашу искренность, теплое душевное отношение к каждой вашей строке,

268

стиху, звуку. Ваши идеи, мысли, думы — кажутся плодами не столько ума, сколько чувства, у которого, т. е. у чувства и души, ум ваш просит позволения высказываться. Вот это присутствие души повсюду — и дорого у Вас. В поэтичности и мыслительности Вы имеете соперников — в последнем, в искренности, в благородстве и прямоте чувств и убеждений — очень немногих. Припомнишь — Тютчева, графа А. Толстого — и задумаешься.

Новое время мало дорожит этим качеством, без которого всякий поэт — не полон (как ни будь талантлив), а лирический просто не возможен. У многих оно кроется за объективностью формы, другие, стыдясь, подавляют его, или силой фантазии, или остроумием. Но подделаться под него, как делают некоторые, невозможно, когда его нет. Никакой ум, никакая ирония не помогут. Точно также и отделаться от него трудно, когда оно есть, да и не нужно. В Вашей книге, или во всех книгах, и прежних и новых — все та же честность, те же искренние радости и скорби, то же неподдельное негодование к тому, против чего вы восстаете. Нет никакой лжи в поэтическом и вместе природном говоре души.

Каким Вас все знают и; любят в натуре, таковы Вы и в книгах Ваших! А этим весьма и весьма немногие могут похвалиться!

Я полагаю, что и те, против кого Вы ратуете — не могут не уважать этой книги, и следовательно и автора!

Иногда Вы ратуете (закончу маленькой злостью), впрочем, строгим дедовским оружием, например, Келиотом. Это старый бердыш или секира, взятые из арсенального музея; трудно воевать ею в век шаспо и крупповских пушек.

И Байрон, если б явился с Гяуром, Абидосской невестой, и тот мало бы успел, я полагаю, что он и не написал бы их теперь.

Все-таки, повторяю, я немного помирился с Келиотом; не знаю, почему поэма показалась мне на этот раз сжатее и стройнее. Может быть, от хорошей погоды.

Везде в остальном рассеяна щедрой рукой бездна драгоценности ума, поэзии — и души, души!

При свидании скажу, чего не досказал, а теперь жму Вам руки и благодарю за память обо мне.

Ваш Гончар[ов].