256

2

Пятница [Начало 1869 г.].

Не в первый раз, милая Старушка Екатерина Павловна, Вы дружески сочувствуете моим трудам. Вчерашняя записка Ваша напомнила мне, с каким приятным волнением Вы слушали «Обломова», какое горячее письмо написали мне после чтения. А помните, как усердно и радушно переписывали мне, лет десять тому назад, программу нынешнего моего романа «Обрыв»? Во второй части этого романа у меня еще цела переписанная Вашей рукой тетрадь (и если бы мне почему-нибудь понадобилось вспомнить, как давно родилась и обрабатывалась у меня мысль этого романа, я смело могу обратиться к Вам и к Вашему свидетельству, вместе с немногими лицами, как участнице моих литературных замыслов. Я тогда все поверял Вам их, Вы переписывали, следили с участием и, конечно, при случае припомните это. Но такого случая я не предвижу: разве когда умру, и тогда понадобится спросить кого-нибудь, когда у меня готова была программа до самого конца).

Мне очень приятно, что Вы отдаете мне справедливость за то, что «я остался тверд и не искал популярности в литературе»: с удовольствием принимаю Ваше одобрение и смею прибавить, что оно не-незаслуженное и не преувеличенное. В мои лета мне можно предвидеть, и даже должно, что есть прочного, глубокого, истинного и разумного в том или другом движении умственном, социальном и т. д. и следовательно удержаться от увлечения, которого исход я приблизительно угадывал. Что касается до Вас, то скажу Вам, что я знал, что Вы скажете

257

мне когда-нибудь то, что сказали теперь, т. е. что я прав, что остался при своих убеждениях и не поддался временному движению в литературе. В пылу охватившей всех какой-то суматохи Вы могли счесть меня отсталым, отупевшим, но я был покоен, предвидя, что и Вы, и некоторые другие замените со временем эти эпитеты другими. Вашему уму, часто уступающему воображению и следовательно поминутно увлекающемуся, свойственно однако сознание, а всей Вашей натуре — чувство правды. Оттого я и был в Вас так уверен.

Погодите предсказывать успех моему новому труду (для Вас и некоторых других давно неновому), по крайней мере, до мартовской книжки «Вестника Европы»: первые две части залежались, страшно растянуты: это длинная и скучная экспозиция, в роде Пролога, которую я уничтожил бы совсем, если б она не была тесно слита с остальными частями. Если что и может сделать впечатление, так это разве несколько женских лиц, да сам Обрыв, т. е. драма, разыгрывающаяся в конце романа. А Райский сам ничто: он играет роль проволоки, на которую навязаны марионетки. Вот когда все кончу (если ничто не помешает) и впечатление будет благоприятное, тогда оброните еще несколько ласковых слов на мою плешивую голову. А может быть, Вы побраните меля за одну личность: это за Марка. Он имеет в себе кое-что современное, и то несовременное, потому что во все времена и везде были люди, не сочувствующие господствующему порядку. Я его не оскорблю, он у меня честен и только верен себе до конца. Весь роман похож на громоздкий омнибус, тяжело переваливающийся по тряской мостовой.

Получив Ваше письмо, я сейчас пошел было в дом Бутурлина, но там Вас нет, а адреса Вы мне не дали, и потому я пишу через Влад. Ник.

Я теперь весь ушел в свои тетради: мараю, исключаю и т. п. Живу ночью, а днем сплю, потому что страдаю бессонницей и крайним раздражением нерв и приливами. Не знаю, доживу ли до конца работы. Никуда не хожу и никто не ходит ко мне.

Прощайте, милая Старушка — дайте мне в двух словах знать, дошло ли это письмо до Вас.

Весь Ваш И. Гончаров.