106

2

Мариенбад, 5/17 Июля 1857.

По моему расчету, уже дня три тому назад, должен бы я получить от вас письмо, любезный сын мой Льховский, а вот до сих пор нет: из этого я заключаю, что размеры вашего романа раздвинулись, перешли может быть в драму и теперь не подошли ли вы к катастрофе...¹ Шутишь, шутишь, а под час станет и тяжело, сначала за себя, как пробежишь мысленно последние десять, пятнадцать лет. Есть же люди, думаю я, у которых светло на душе, или если темно, так не по их вине: от чего же я не такой! Потом станет тяжело за вас, наконец за всякого порядочного

107

человека, который забрел в болото. И примеры даже не помогают т: е: помогают они, когда еще вихрь не настиг нас, когда есть время посторониться от него, а как попадешь туда, тогда кричи хоть сто голосов! Не я ли так ясно, верно и правдиво, до самопожертвования, изобразил вам и начало, и ход, и последствия вихря, а вы все еще томитесь в пытке, фальшивой, как мираж, но все-таки мучительной.

А я вот все в Мариенбаде: сначала я решил, что не проживу здесь и трех дней, собрался уже ехать — и остался, и проживу вероятно еще неделиа четыре, а может быть и долее... Отчего эта перемена — скажу при свидании, или в одном из писем, откуда нибудь, хоть из Парижа. Теперь скажу только, что здесь действительно нельзя прожить, или надо сюда ехать с семейством, да не с одним, а с двумя, тремя, даже больше. Вот, например, заселить бы весь Мариенбад приятелями: вон на горе, подле леса с одной стороны и сада с другой — поместить Никол<ая> Апол<лоновича> и Евг<ению> П<етровну>,² пониже Старика с Старушкой, там Юниньку поближе к магазину, да всех... и тогда еще... да нет, и тогда невозможно выжить более недели в этой красивой яме, между красивыми горами, покрытыми красивым лесом. В полчаса исходишь все местечко: я обхожу его три раза в день и потом не знаю, куда деться. Даже люди не такого скучного свойства, как я, и те слышу, рассуждают в слух: «что это за скука! мы в деревне живем, но там есть общество, какое-нибудь занятие, а здесь...» Между тем не велят, ни скучать, ни печалиться, ни волноваться, ни вспоминать ничего неприятного и проч. и проч. для того, чтоб воды произвели свое действие. Потом твердят, чтоб вести жизнь не сидячую, ни во время, ни после вод. Во время вод — пожалуй, а как же после-то не вести сидячей жизни — вот этого я не понимаю Поэтому я сильно сомневаюсь, чтоб они помогли мне, однакож каждое утро пью по три кружки, но они действуют слабо, так что доктор дал мне сегодня в помощь к водам ревеню и после завтра будет сажать меня в Мариенбадскую воду, а после

108

в грязь. Не знаю, что будет. — Я вооружился терпением, развесил свои платья, разложил вещи и равнодушно поглядываю в окно, как будто у меня перед глазамиа не Богемские леса и холмы, а дровяной двор в Моховой.³ Луиза, моя горничная, ставит мне букеты через день, за которые в Петербурге надо дать рублей 7, а здесь они стоят 10 крейцеров т: е: немного поболее гривенника. Но вот мое горе: нет сносных сигар, вся Австрия, благодаря монополии, курит какой-то навоз. В утешение себе яб купил табакерку и табаку, но тс... об этом не знает никто, даже Луиза, которая убирает мою комнату. Эта Луиза была бы недурна, но ручищи, как у мужика, и притом от работы, от беготни, она так пропитана по́том, что когда мне понадобилось пришить к жилету пуговицу и она подошла близко... я минуты три терпел ужасную пытку.

Я все не то хотел сказать вам, что пишу теперь. Но все равно, скажу: я останусь здесь по всей вероятности до начала Августа, следовательно, числа двадцатого нынешнего м<еся>ца вы можете еще послать мне письмо, особенно не забудьте написать на конверте: par le bateau à vapeur de Lubeck ou de Stetin,* тогда я получу письмо через неделю. Надеюсь это мое письмо придет к Вам в Субботу вечером (сегодня тоже Суббота). Перед отъездом я напишу к вам, куда писать ко мне дальше. Я еще не решил, поеду ли я в Швейцарию, или прямо в Париж: меня клонит куда-нибудь в затишье, как здесь, может быть усядусь на Женевском озере. — Что̀, каково идет печатание путешествия и Обык<новенной> Истории? Мне совестно, что я вас обременил этим, но скажите откровенно сами, что̀ мог я сделать, на кого оставить, кроме вас? Где бы нашел друга снисходительнее и мягче? Впрочем, знаете что: если это вас расстраивает, бросьте, или передайте Ефрему Ефремовичу,⁴ наконец наймите чужого, я, по приезде, заплачу. У меня есть порядочная доза равнодушия к тому, хорошо или дурно будет издано путешествие.

Лучше, еслиб вы не посылали мне предисловия,⁵ да я думаю, и не пошлете: ведь не готово, сознайтесь? А если готово, то прочтите

109

кому-нибудь (но кому, вот вопрос) и так отдайте. Не забывайте, что вы не имеете права хвалить меня. А что, нет ли вестей с островов?⁶ Или все тихо: впрочем равнодушие пересиливает и это — время действительнее Мариенбадских вод. К числуа свойств этих вод принадлежит между прочим то, что они волнуют: я сначала не догадывался, что это значит, что мне то верхом хочется поскакать, то ухватить какую-нибудь немку и помчаться с ней в вальсе, то бог знает что. Доктор на днях объяснил мне это. До свидания. С нетерпением жду ваших писем. Надеюсь, Вы получили мои огромные послания, из Варшавы, Дрездена и отсюда. — Прощайте, мой сын: дай бог вам здоровья, веселья, равнодушия т: е: спокойствия, словом дай бог Вам широкий, светлый, прекрасный путь, такой, например, какой приготовила мне судьба, и убереги Вас бог от тех уклонений, которые отводили меня от этого пути. Вот Вам мое благословение.

Ваш всегда И. Гончаров.

Кланяйтесь Старику и Старушке, Юниньке с мужем,⁷ Дудышкиным,⁸ Яновскому:⁹ я писал к Старику, и к Языкову¹⁰ тоже.

¹ Ср. в письме Гончарова к Ю. Д. Ефремовой из Мариенбада от 25 июля (7 августа) 1857 г.: «Написал бы я к Льховскому, да он тоже не отвечает: занят, конечно, своей критикой и сенатскими делами, а если не занят, так мяучит с влюбленными котами где-нибудь по ночам на кровлях; уж не у Вас ли, мой друг?» («Невский альманах», вып. II, Пгр., 1917, стр. 23).

² Майков, Николай Аполлонович (1794—1873), в молодости офицер, участник Отечественной войны 1812 г., впоследствии известный художник, отец Аполлона, Валериана, Владимира и Леонида Майковых. Майкова, Евгения Петровна (урожд. Гусятникова, 1803—1880), его жена, писательница («отличная, умная, добрая женщина! Такие женщины не часто встречаются!» — писал о ней Гончаров впоследствии; см.: Л. С. Утевский. Жизнь Гончарова, М., 1931, стр. 40), за подписями «Е. М-ва» и «Е. Подольская» напечатавшая ряд стихотворений («Библиотека для чтения», 1841—1842) и повести: «Женщина» (там же, 1850, кн. 1) и «Женщина в тридцать лет» (1850, кн. 5—6), «Рассказ из частной жизни женщины» («Семейный круг», 1858—1859, № 2). По свидетельствам Майковых и

110

самого Гончарова, он, прибыв в Петербург, «...был введен в семейство живописца Н. А. Майкова. Сыновьям его, А. Н. Майкову... и брату его Валериану, Гончаров давал уроки латинского языка, риторики и пиитики, а из словесности знакомил с Ломоносовым, Державиным, Озеровым и пр.» (И. А. Гончаров, Полн. собр. соч., т. I, изд. 3-е, СПб., 1896, стр. XI); в своей автобиографии (1858) Гончаров писал, что, «сблизившись коротко с семейством артиста-живописца Н. А. Майкова», он «участвовал с ними в домашних, так сказать, т. е. в не публичных занятиях литературою» (А. Мазон. Материалы для биографии и характеристики И. А. Гончарова, СПб., 1912, стр. 8). «В доме у Николая Аполлоновича Майкова, бросившего меч для кисти и палитры, — рассказывает И. И. Панаев, — сходились... еще тогда темные любители искусств и литературы, из которых иных ожидала светлая литературная известность... И. А. Гончаров, без сомнения, много способствовал развитию эстетического вкуса в Аполлоне Майкове» (И. И. Панаев. Литературные воспоминания, ред. И. Ямпольского, Л., 1950, стр. 105—106). «Гончаров считался у Майковых „своим“; и связь была давнишняя; она началась еще в тридцатых годах», — подчеркивает Д. В. Григорович (Литературные воспоминания, Л., 1928, стр. 187). Среди петербургских литературных кружков 40-х годов кружок Майковых отличался передовым характером: «Это был литературный салон, игравший очень видную роль в передовых кружках 40-х годов, — вспоминает А. М. Скабичевский. — Сюда стекались все молодые корифеи, группировавшиеся вокруг „Отечественных записок“; здесь Гончаров учил маленького Майкова российской словесности, а затем вокруг Валериана Майкова группировались передовые люди более новой формации» (А. М. Скабичевский. Литературные воспоминания, изд. ЗИФ, 1928, стр. 168). После смерти Валериана Майкова лицо этого кружка сильно изменилось, и он вскоре утратил свою передовую роль. В 50-е годы в доме Майковых частыми гостями были, кроме Гончарова, В. Бенедиктов, С. С. Дудышкин, И. П. Бороздна и др. — группа литераторов, близкая к редакции «Библиотеки для чтения» (см. А. В. Старчевский. Забытый журналист. «Исторический вестник», 1886, № 2, стр. 375—376; Е. А. Штакеншнейдер. Дневник и записки, М. — Л., 1934).

³ И. А. Гончаров в Петербурге в течение многих лет жил в доме Устинова на Моховой улице, дом № 3.

⁴ Барышов Ефрем Ефремович (см. примеч. 11 к письму 1).

⁵ В издании 1858 г., первом отдельном издании, путевые записки Гончарова «Фрегат Паллада» сопровождены «Предисловием от издателя». Как следует из этого и последующих писем, предисловие было написано Льховским. Автор предисловия видит в Гончарове художника-новатора, который сумел описать «...свою поездку вокруг света так, что она не похожа ни на какое другое произведение этого рода» (Фрегат Паллада, т. I, СПб., 1858, стр. IV). Льховский противопоставляет «Фрегат Палладу» очеркам:

111

с натуры и этнографическим картинам и видит в путевых записках Гончарова высоко художественное произведение, в котором писатель вывел «героем путешествия самого себя». Критик ценит в произведении Гончарова «...классически-простое, ясное и веселое, как день, изложение путевых впечатлений и наблюдений человека, одаренного оригинальным умом, поэтическим талантом и глубоко-русской природой...» (там же, стр. V—VI).

⁶ Гончаров спрашивает, вероятно, об одной из знакомых дам, скорее всего об А. А. Колзаковой (см. примеч. 6 к письму 1).

⁷ Ефремова Юния Дмитриевна (см. примеч. 10 к письму 1), была замужем за Александром Павловичем Ефремовым (1810—1879), служившим казначеем при управлении Николаевской железной дороги в Петербурге.

⁸ Дудышкин Степан Семенович (1820—1866) — журналист и литературный критик; после смерти Валериана Майкова (1847) заведывал отделом критики и библиографии в «Отечественных записках»; в 50-е годы деятельный сотрудник и член редакции «Библиотеки для чтения».

⁹ Яновский Степан Дмитриевич (1817—1897) — врач, служил в департаменте казенных врачебных заготовлений советником общего присутствия. Был близок с Валерианом Майковым, вращался среди петрашевцев, был в долголетней дружбе и переписке с Ф. М. Достоевским, о котором впоследствии оставил обширные воспоминания. С Достоевским Яновского познакомил В. Н. Майков («Русский вестник», 1885, кн. 4, стр. 796—797).

¹⁰ Языков Михаил Александрович (1811—1885), в конце 40-х годов основал в Петербурге «Комиссионерскую контору для провинциальных жителей», исполнявшую, между прочим, поручения по выписке и рассылке книг и журналов; благодаря этому Языков имел большие связи в литературных кругах и, в частности, был близок к «Современнику», Тесная дружба связывала Языкова с Белинским и многими другими русскими писателями. В конце 50-х годов М. А. Языков служил на имп. стеклянном заводе в Петербурге. Письма Гончарова к Языкову и его жене Екатерине Александровне напечатаны во «Временнике Пушкинского Дома. 1914», Пгр., 1915, стр. 100—101, и в «Литературном наследстве», кн. 22—24, 1935, стр. 344—348, 359—365, 368—370, 374—375, 377—380, 385—389, 394—396, 400—406, 411—412.