198

1849

———————

Н. В. Гоголь — С. Т. Аксакову,
начало 1849 года. Москва.

«Статья мне нужная²²⁶ напечатана в С.-П<етер>бургск<их> сенат<ских> ведомостях 1848, № 66. — Попросите у Констан<тина> Сергеев<ича> на несколько дней «Достопамятности Москвы» Снегирева и препроводите с подателем записки, чем много обяжете.

Весь ваш Н. Гоголь».

С появлением первых оттепелей Гоголь стал задумчивее, вялее, и хандра, очевидно, стала им овладевать. Однако 19 марта, в день его рожденья, который он всегда проводил у нас, я получил от него следующую довольно веселую записку:

«Любезный друг Сергей Тимофеевич.

Имеют сегодня подвернуться вам к обеду два приятеля: Петр Михайлович Языков и я²²⁷, оба греховодники и скоромники. Упоминаю об этом обстоятельстве по той причине, чтобы вы могли приказать прибавить кусок бычачины на одно лишнее рыло.

Весь ваш Н. Гоголь.

Суббота».

В начале мая 1849 года он начал хворать и физически. Перед своими именинами, которые он собирался праздновать и праздновал у Погодина в саду, Гоголь перепугал нас всех, говоря серьезно и с уверенностью о самых нелепых бреднях суеверных людей. Я приписывал и теперь приписываю нравственное состояние Гоголя пребыванию его в доме Толстых. Попы, монахи с их изуверными требованиями, ханжество, богомольство и мистицизм составляли его атмосферу, которая, конечно, никому не вредила, кроме Гоголя: ибо он один со всею искренностью предавался этому направлению.

7 мая я получил от Гоголя записку. Меня с сыновьями Гоголь не мог приглашать, потому что еще в начале 1848 года мы перестали видеться с Погодиным.

«Мне хотелось бы, держась старины, послезавтра отобедать в кругу коротких приятелей в погодинском саду. Звать на именины самому неловко. Не можете ли вы дать знать или сами, или через Константина Сергеевича Армфельду, Загоскину, Самарину и Павлову совокупно с Мельгуновым²²⁸? Придумайте, как это сделать ловче, и дайте мне потом ответ. Если можно, заблаговременно.

Весь ваш Н. Гоголь».

199

Из письма И. С. Аксакова к А. О. Смирновой,
16 мая. Москва.

«Я нашел Гоголя самого хуже здоровьем, чем оставил: он опять расстроился было нервами, похудел очень; но теперь стал несколько вновь бодрее. Я полагаю, что мистицизм Александра Петровича Толстого с супругою в состоянии навести невыносимую хандру и расстроить всякие нервы <...> Он говорил нашим, что пишет, но лениво».

Лето 1849 года Гоголь провел в разъездах. Долго гостил у Смирновой в ее подмосковной и потом у Шевырева на даче. Наконец, 14 августа Гоголь приехал к нам в подмосковную. Много гулял и забавлялся тем, что, находя грибы, собирал их и подкладывал мне на дорожку, по которой я должен был возвращаться домой. Я почти видел, как он это делал. По вечерам читал с большим одушевлением переводы Мерзлякова древних²²⁹, особенно гимны Гомера ему нравились. Так шли вечера до 18 числа. Но 18-го вечером Гоголь, сидя на своем обыкновенном месте, вдруг сказал:

— Да не прочесть ли нам главу «Мертвых душ»?

Мы были озадачены его словами и подумали, что он говорит о первом томе «Мертвых душ». Константин даже встал, чтоб принести их сверху, из своей библиотеки; но Гоголь удержал его за рукав и сказал:

— Нет, уж я вам прочту из второго, — и с этими словами вытащил из своего огромного кармана большую тетрадь.

Я не могу передать, что сделалось со всеми нами. Я был совершенно уничтожен. Не радость, а страх, что я услышу что-нибудь недостойное прежнего Гоголя, так смутил меня, что я совсем растерялся. Гоголь был сам сконфужен. Ту же минуту все мы придвинулись к столу, и Гоголь прочел первую главу 2-го тома «Мертвых душ». С первых страниц я увидел, что талант Гоголя не погиб, — и пришел в совершенный восторг. Чтение продолжалось час с четвертью. Гоголь несколько устал и, осыпаемый нашими искренними и радостными приветствиями, скоро ушел наверх, в свою комнату, потому что уже прошел час, в который он обыкновенно ложился спать, т. е. одиннадцать часов.

Я не стану описывать, в каком положении были мы все, особенно я, который считал его талант погибшим.

Тут только мы догадались, что Гоголь с первого дня имел намерение прочесть нам первую главу из второго тома «Мертвых душ», которая одна была отделана, по его словам, и ждал от нас только

200

какого-нибудь вызывающего слова. Тут только припомнили мы, что Гоголь много раз опускал руку в карман и хотел что-то вытащить, и вынимал пустую руку.

На другой день рано поутру я пришел наверх к Гоголю, обнял его и высказал всю мою радость, и Гоголь сказал мне с светящимся, радостным лицом: «Фома неверный». В этот день поутру Гоголь должен был непременно ехать к нашим соседям Путятам, где его дожидался Россет²³⁰, чтоб вместе с ним ехать в Москву. Мы с Константином поехали его провожать; только что мы отъехали с версту, как Гоголь обратился ко мне и Константину и весьма серьезно сказал: «Ну, говорите же мне теперь все, что вы заметили в первой главе». Мы не были готовы к такому вопросу; только что я начал соображать мои впечатления, как нас догнал нарочный с известием, что к нам приехал Хомяков на самое короткое время и в первый раз. Мы должны были воротиться, что было неприятно Гоголю. На возвратном пути говорили уже совсем о другой материи. Повидавшись с Хомяковым, через полчаса Гоголь уехал один и как-будто не так весел. Мне это было очень досадно. Через несколько дней Константин поехал в Москву. Гоголь требовал от меня замечаний на прочитанную главу, и я написал к нему письмо, в котором откровенно признался ему во всех моих сомнениях, уничтоженных первою гл<авою> 2-го тома «Мер<твых> д<уш>». Тут же я сделал ему несколько замечаний и указал на особенные, по моему мнению, красоты.

С. Т. Аксаков — Н. В. Гоголю.

«27 августа. Радонежье.

Я чувствую душевную потребность сказать вам несколько слов, милый друг Николай Васильевич! Я должен перед вами покаяться. После всего случившегося в течение последних семи лет я, Фома неверный, как вы сами меня назвали, потерял было веру в дальнейшее существование вашего творческого таланта. Мне показалось несовместным ваше духовное направление с искусством. Я ошибся. Слава богу! Благодарю вас, что вы, наконец, решились рассеять мое заблуждение. Вы знали его; но не знали, как тяжело было мне смотреть на вас, на мнимого страдальца, утратившего плодотворную силу своего творчества, но не потерявшего стремления, необходимости творить. Много вытерпел я сердечной скорби от моей грубой ошибки. Но теперь все забыто! Слава богу, я чувствую только одну радость. Талант ваш не только жив, но он созрел. Он стал выше и глубже, что я и сказал вам сейчас после чтения.

Может быть, вы хотели бы слышать от меня критическую оценку, но я не могу этого сделать. Я слушал с таким волнением, а сначала

201

и с предубеждением, что подробности впечатлений скоро поглотились одним чувством наслаждения. Притом же я никогда не могу судить верно о подробностях, слушая в первый раз: мне надобно прочесть своим глазом. Но вот что у меня осталось в памяти. 1) Мне показалось, что сначала как-то трудно и тяжело выражались вы. 2) Мне показался несколько длинным и натянутым рассказ об Александре Петровиче. 3) Встреча в деревне крестьянами молодого барина как будто жидка и одностороння. Но я не ручаюсь за верность моих замечаний. Если вы захотите их иметь, то дайте мне тетрадь в руки.

Да подкрепит бог ваше здоровье и благословит окончательные труды ваши: ибо я считаю, что «Мертвые души» написаны и что теперь остается последняя отделка. Я прошу у бога милости дожить до их появления, при настоящем моем уме и чувствах. Я хочу вполне насладиться не только восстановлением вашей славы, но и полным торжеством вашим на всем пространстве Руси...

Как утешили вы меня, Константина и все наше семейство! Как долго мы были полны только одним чувством, о которое притуплялось даже горе... Прочь все теории и умствования: да будет благословенно искусство на земле!

Крепко вас обнимаю.

Душой ваш С. Аксаков.

Иван вам кланяется. Он спрашивает: читали ли вы стихотвор<ения> Григория Богослова? Если нет, то прочтите.

В Рыбинске играли «Ревизора»²³¹; в половине пиесы актеры, видя, что зрители больше их похожи на действующие лица, — помирали все со смеха».

Получив мое письмо, Гоголь был так доволен, что захотел видеть меня немедленно. Нетерпение его было так велико, что он не захотел подождать Константина, который только на несколько часов должен был остаться в Москве и мог привезти его в своем экипаже. Он нанял карету, лошадей и в тот же день прискакал к нам в Абрамцево²³². Он приехал необыкновенно весел, или, лучше сказать, светел, долго и крепко жал мне руку и сейчас сказал:

— Вы заметили мне именно то, что я сам замечал, но не был уверен в справедливости моих замечаний. Теперь же я в них не сомневаюсь, потому что то же заметил другой человек, пристрастный ко мне.

Гоголь прожил у нас целую неделю; до обеда раза два выходил гулять и остальное все время работал. После же обеда всегда что-нибудь читали. Мы просили его прочесть следующие главы, но он убедительно просил, чтоб я погодил. Тут он сказал мне, что он прочел

202

уже несколько глав С<мирновой> и Ш<евыреву> что сам увидел, как много надо переделать, и что прочтет мне их непременно, когда они будут готовы.

6 сентября Гоголь уехал в Москву вместе с О<льгой> С<еменовной>. Прощаясь, он повторил ей обещание прочесть нам следующие главы М<ертвых> д<уш>» и велел непременно сказать это мне.

Из письма О. С. Аксаковой к И. С. Аксакову,
20-е числа сентября. Абрамцево.

«Время делается холодно, и я боюсь, что Гоголь не приедет сюда к нам, а как хочется послушать. Какой был для меня соблазн, когда Гоголь оставил портфель, и все тетради сбоку так и виднелись, что можно было что-нибудь прочесть, но я никак не решилась».

Из письма С. Т. Аксакова к И. С. Аксакову
5 октября. Абрамцево.

«Проводив мать и Веру, примусь за свои охотничьи записки; если не пойдет описание птиц, то попробую заняться кратким описанием технической части оружейной охоты, которого у меня уже довольно написано, только в отрывках. Если же и это не пойдет, то напишу о знакомстве своем с Державиным²³³, что я обещал Гоголю».

Н. В. Гоголь — С. Т. Аксакову,
ноябрь 1849 г. Москва.

«Посылаю вам 1-й том²³⁴ и желаю, чтобы доставил вам развлечение. Ради бога, берегите здоровье и делайте все с умеренностью. Это большая добродетель. Жалко, если до весны не увидимся. Известие о кончине Панова меня опечалило. Все позабывается, что чем далее, тем более с каждым годом должны убывать и отходить все близкие сердцу, а не прибывать. Бог да хранит вас и да поможет благодарить его благодарно за все.

Весь ваш Н. Г.

Из письма О. С. Аксаковой к И. С. Аксакову,
25 ноября. Москва.

«Гоголь был у меня два раза, он очень рад, что я наняла большой дом, и зовет всех сюда...»