XLIII

П. В. Кирѣевскій и его собраніе пѣсенъ.

Издаваемыя нынѣ обрядовыя пѣсни — преимущественно свадебныя — составляютъ часть извѣстнаго собранія русскихъ народныхъ пѣсенъ П. В. Кирѣевскаго. Составляя съ давняго времени издательскую собственность Общества любителей рос. слов., уступленную ему наслѣдниками П. В—ча, пѣсни эти, какъ и все собраніе Кирѣевскаго, испытали не совсѣмъ обычную судьбу подобнаго рода коллекцій. Переходя изъ рукъ въ руки, подвергаясь различнымъ случайностямъ, собраніе Кирѣевскаго одно время считалось, даже неизвѣстно гдѣ находящимся, пока счастливый случай не обнаружилъ, что въ значительной своей долѣ оно хранится въ отдѣльномъ шкапѣ, для него нарочно сдѣланномъ однимъ изъ почитателей П. В—ча, въ Румянцовскомъ Музеѣ. Объ этомъ стало извѣстно нѣсколько обстоятельнѣе изъ статьи В. Ѳ. Миллера по поводу юбилея А. С. Пушкина¹); нѣсколько сбивчивыхъ, по обыкновенію спутанно и своеобразно изложенныхъ свѣдѣній о состояніи этого собранія дано было не задолго передъ тѣмъ П. А. Безсоновымъ²).

Какъ велико было собраніе, составленное П. В. К—имъ, можно судить уже по тому, что оно дало матеріалъ для 10 выпусковъ „Пѣсенъ, собранныхъ Кирѣевскимъ“, изданныхъ 1860—1879 гг. О. Л. Р. С. подъ редакціей П. Безсонова; сверхъ того, значительная часть 6 выпусковъ „Калѣкъ Перехожихъ“, изданныхъ тамъ же тѣмъ же Безсоновымъ, какъ теперь можно убѣдиться, обязана своимъ матеріаломъ тому же собранію Кирѣевскаго³); наконецъ, самъ П. В. К—ій изъ своего собранія успѣлъ опубликовать, какъ извѣстно, 55 духовныхъ стиховъ, кромѣ того 16 пѣсенъ другого рода⁴). Сверхъ же всего этого, по приблизительному

XLIV

подсчету В. Ѳ. Миллера (у. с., стр. 157), въ сохраненной намъ въ Румянцовскомъ Музеѣ части собранія остается до 5 тысячъ №№ не изданныхъ еще пѣсенъ; сюда же, повидимому, надо отнести и тѣ пѣсни, которыя ко времени перваго пересмотра пѣсеннаго наслѣдства П. В. К—аго считались уже утраченными¹); самъ П. В. К. отдѣльныя тетради и пѣсни давалъ на просмотръ знакомымъ²): неизвѣстно, были ли онѣ возвращены въ его собраніе послѣ смерти собирателя; наконецъ, первоначальное собраніе было самимъ К—имъ утрачено, и онъ началъ собирать вновь, какъ о томъ узнаёмъ изъ предисловія къ „Народнымъ стихамъ“ (Чтенія Общ. Ист. и Др. 1848 г.). Т. о. несомнѣнно, что собраніе пѣсенъ К—аго было огромное. Какъ велико было оно по кончинѣ П. В. К—аго (25 окт. 1856 г.), можно судить по печатному объявленію, несомнѣнно, идущему изъ хорошо освѣдомленнаго источника (отъ В. А. Елагина?). Это объявленіе („Молва“, 1857, № 3) представляетъ интересъ и въ другихъ отношеніяхъ, какъ то увидимъ ниже; поэтому приведу его цѣликомъ: „Возможно полное собраніе народныхъ пѣсенъ составляетъ одну изъ существенныхъ потребностей нашей литературы. Извѣстно, что покойный П. В. К—ій посвятилъ нѣсколько лѣтъ жизни на собираніе и приготовленіе къ изданію этихъ драгоцѣнныхъ памятниковъ русской поэзіи. Всѣ, кому случалось видѣть собраніе Кирѣевскаго, удивлялись полнотѣ и разнообразію его. Обстоятельства³), можетъ быть слишкомъ строгая отчетливость и, наконецъ, рановременная кончина собирателя, были причиною того, что пѣсни доселѣ не изданы. Нынѣ все собраніе, по завѣщанію покойнаго Кирѣевскаго, перешло къ брату его (по матери) Василію Алексѣевичу Елагину, живущему близь г. Орла, въ селѣ Бунинѣ. Тамъ занимается разборомъ пѣсенъ и приготовленіемъ ихъ къ изданію одинъ изъ усерднѣйшихъ помощниковъ Кирѣевскаго въ собираніи ихъ — Павелъ Ивановичъ Якушкинъ. Все собраніе простирается отъ 10 до 15 тысячъ. Однихъ историческихъ пѣсенъ, или былинъ, болѣе 200. Пѣсни свадебныя, въ числѣ 100, приготовлены совсѣмъ къ изданію самимъ Кирѣевскимъ⁴). Кто сколько нибудь знакомъ съ пріемами изданія народныхъ произведеній, тому извѣстно, какія трудности, часто неожиданныя, представляются въ этой работѣ. Есть однако надежда, что въ скоромъ времени пѣсни будутъ изданы. Покойный Кирѣевскій многимъ сообщалъ для просмотрѣнія свои тетради и листки. Они теперь необходимы для дополненій и провѣрокъ, а потому всѣ, у кого есть пѣсни Кирѣевскаго, приглашаются возвратить ихъ въ общее собраніе, адресуя посылки въ Орелъ для доставленія въ село Бунино, Василію Алексѣевичу Елагину. — Такое дѣло, какъ изданіе русскихъ пѣсенъ, конечно, должно встрѣтить общее сочувствіе людей просвѣщенныхъ“.

Вотъ, что т. о. представляло собраніе П. В. К—аго вскорѣ послѣ его смерти. Съ этого времени можно прослѣдить его судьбу до настоящаго времени.

XLV

Но прежде любопытно выяснить, какъ составилось къ 1856 году такое обширное собраніе пѣсеннаго матеріала? Отчасти на это указанія далъ самъ П. И. К—ій, именно, въ предисловіи къ „Русскимъ народнымъ пѣснямъ“ ч. I: „Русскіе народные стихи“ (Чтенія въ Общ. Ист. и Древн., 1848, кн. 9, стр. I—VIII). По этому предисловію, начало собиранію пѣсенъ было положено П. В. К—имъ въ 1830 г.¹); но небольшое количество пѣсенъ, тогда собранныхъ, по непредвидѣнному случаю пропало; въ 1831 и 32 г. П. В. К. началъ собирать пѣсни опять, записывая ихъ съ голоса крестьянъ Московск. губ.²); собираніе, повидимому, шло успѣшно, хотя К—ій и считалъ свое собраніе „бѣднымъ“ (стр. IV)³). Въ 1834 г. съ этой цѣлью онъ совершилъ поѣздку по Новгородскому, Валдайскому, Демьянскому и Осташковскому уѣздамъ: собраніе значительно обогатилось⁴); но всеже главную массу матеріала доставили не собственныя записи П. В. К—аго⁵), а живое участіе въ дѣлѣ собиранія круга друзей и знакомыхъ, которые присылали П. В—чу и свои записи, и чужія: П. В. К—ій съ благодарностью вспоминаетъ, издавая въ 1848 г. свои „Русскіе народные стихи“, всѣхъ этихъ своихъ сотрудниковъ, точно, большей частью, указывая и мѣстность, откуда шли получаемыя имъ отъ нихъ пѣсни. Вотъ списокъ сотрудниковъ П. В. К—аго; онъ въ тоже время дастъ представленіе о составѣ собранія П. В. К—аго до изданія имъ „Народныхъ стиховъ“⁶).

 1) Семья Языковыхъ и ихъ родственники (Н. М., П. М., А. М., А. Н. Языковы, П. М. Бестужева, Ек. М. Хомякова, Д. А. Валуевъ) доставляли пѣсни главн. обр. изъ Симбирск. и Оренбург. губ.. Языковы были особенно усердными вкладчиками въ собраніе П. В. К—аго, какъ видно изъ указанія самого П. В—ча, отмѣтившаго, что, главнымъ образомъ благодаря усердію Языковыхъ, его собраніе стало значительнымъ и стало пользоваться извѣстностью (Предисл. 1848 г.).

XLVI

 2) А. С. Пушкинъ „еще въ самомъ почти началѣ предпріятія (т. е. въ началѣ 30-хъ гг.) доставилъ замѣчательную тетрадь пѣсенъ, собранныхъ имъ въ Псковской губерніи“ (слова П. В. К—аго). По поводу этой присылки пѣсенъ А. С. Пушкинымъ у насъ есть и другія указанія, прежде всего самаго же П. В—ча, именно, въ тетради со свадебными пѣснями, приготовленными имъ къ изданію въ 1838 г.¹), при пѣснѣ № IV: „Покойный А. С. Пушкинъ доставилъ мнѣ 50 №№ пѣсенъ, которыя онъ съ большой точностью записалъ самъ со словъ народа, хотя и не обозначилъ точно, гдѣ именно. Вѣроятно, онъ записалъ ихъ у себя въ деревнѣ въ Псковской губерніи“. Объ этой же пушкинской тетради позднѣе упоминаетъ и Ѳ. И. Буслаевъ въ своихъ „Воспоминаніяхъ“ (М. 1897, стр. 213): Ѳ. И—чъ въ 40-хъ годахъ былъ въ Москвѣ у П. В. Кирѣевскаго, и въ разговорѣ о собраніи пѣсенъ П. В—чъ показалъ ему присланную Пушкинымъ тетрадь записанныхъ поэтомъ пѣсенъ: „Вотъ эту пачку“, сказалъ П. В—чъ, „далъ мнѣ самъ Пушкинъ и при этомъ сказалъ: „Когда нибудь отъ нечего дѣлать разберите-ка, которыя поетъ народъ, и которыя смастерилъ я самъ“. И сколько ни старался я разгадать эту загадку, — продолжалъ Кирѣевскій — никакъ не могу сладить. Когда это мое собраніе будетъ напечатано, пѣсни Пушкина пойдутъ за народныя“. Въ настоящее время этой тетради съ 50-ю записанными Пушкинымъ пѣснями въ собраніи Кирѣевскаго въ подлинникѣ не имѣется:²) вѣроятно, какъ автографъ, она была кѣмъ либо во время мытарствъ, которымъ подвергалось собраніе К—аго послѣ его смерти, вынута и оказалась въ чьемъ либо собраніи автографовъ³). Въ собраніи К—аго нашлись копіи съ этихъ пѣсенъ, одна — въ автографѣ. До сихъ поръ изъ этихъ пѣсенъ въ печати были извѣстны: 12 пѣсенъ, впервые изданныхъ В. Ѳ. Миллеромъ⁴), 2 пѣсни, попавшія въ редактированныя П. А. Безсоновымъ „Пѣсни Кирѣевскаго“⁵); 2 пѣсни напечатаны въ изданіи Лит. фонда (Морозова)⁶); наконецъ одна пѣсня къ автографу⁷) изъ собранія бумагъ Кирѣевскаго недавно впервые напечатана въ собр. соч. А. С. Пушкина⁸). На дѣлѣ же, пѣсенъ, записанныхъ Пушкинымъ и переданныхъ П. В. К—ому, сохранилось больше: ниже, по бумагамъ П. В. К—аго, напечатано 34 свадебныя пѣсни и варьянтъ къ одной изъ

XLVII

нихъ въ записяхъ А. С. Пушкина; такимъ образомъ, всего въ печати приведено въ извѣстность 40 изъ 50 пѣсенъ¹).

 3) А. Х. Востоковъ сообщилъ Кирѣевскому копію съ рукописи народныхъ стиховъ, хранящихся въ Рум. Муз.: очевидно, имѣется въ виду копія съ рукописи Музея № 408 (32^o, на 141 л., 1790 года): „Собраніе стихотвореній, воспѣваемыхъ слѣпцами на торжищахъ“²).

 4) Н. В. Гоголь, „сообщилъ тетрадь пѣсенъ собранныхъ, въ различныхъ мѣстахъ Россіи“. Какія именно пѣсни доставлялъ Н. В. Гоголь Кирѣевскому, вполнѣ опредѣленно сказать трудно: Гоголь собиралъ, какъ извѣстно, и великорусскія и малорусскія пѣсни³). Познакомился К—ій съ Гоголемъ при началѣ своей собирательской дѣятельности (лѣтомъ 1832 г. въ Москвѣ)⁴); Гоголь, повидимому, очень заинтересовался работами Кирѣевскаго надъ пѣснями; такъ, упомянувъ о печатаніи пѣсенъ М. А. Максимовичемъ⁵), Гоголь спрашиваетъ (очевидно, подъ вліяніемъ Погодина, все торопившаго медлительнаго П. В—ча печатать свои пѣсни): „А Кирѣевскій, неужели онъ до сихъ поръ на ложѣ лѣни?“ (I, 250; къ Погодину, 1833 г. 8 мая). Его же, Погодина, въ 1834 г. Гоголь опять спрашиваетъ: „Правда ли что онъ (Кирѣевскій, т. е.) печатаетъ русскія пѣсни?“ (I, 245). А въ 1843 г. изъ Дюссельдорфа пишетъ онъ Н. М. Языкову, что „П. В. Кирѣевскій совершилъ свой великій подвигъ и послалъ пѣсни въ Петербургъ въ цензуру⁶). Слава Богу! Есть, стало быть, надежда, что мы, лѣтъ черезъ десять (добавляетъ Гоголь не безъ ироніи) будемъ читать ихъ, разумѣется, если пропуститъ цензура и не помѣшаетъ недосугъ, котораго такъ много въ московской жизни“ (II, 352). Въ собраніи Кирѣевскаго нашлась, дѣйствительно, тетрадь пѣсенъ, числомъ 46, писанныхъ рукой Гоголя (за исключеніемъ двухъ пѣсенъ); но пѣсни эти лишь малорусскія (которыми, какъ и бѣлорусскими, менѣе интересовался П. В. К.). Сюда могли относиться, можеть быть, тѣ „дѣтскія рацеи“, которыя (по указанію П. А. Безсонова) были записаны Н. В. Гоголемъ по памяти и вошли въ собраніе духовныхъ стиховъ, впослѣдствіи использованное въ „Калѣкахъ Перехожихъ“⁷). Другихъ пѣсенъ, которыя могли бы быть доставлены Гоголемъ, въ собраніи П. В. К—аго не нашлось.

XLVIII

 5) М. П. Погодинъ былъ однимъ изъ дѣятельнѣйшихъ сотрудниковъ П. В. К—аго по собиранію пѣсенъ; онъ доставлялъ ему и имъ самимъ записанныя пѣсни, и добывалъ для него чужія записи¹), усердно торопилъ аккуратнаго, педантичнаго, но потому и медлительнаго Кирѣевскаго приступить поскорѣе къ печатанію пѣсенъ; черезъ него получено было большое собраніе фонетически записанныхъ П. И. Перевлѣсскимъ пѣсенъ Орловск. губ. въ 1836 г., собраніе Д. Тихомирова — Ряжск. у., также изъ Тверской губ.. Черезъ Погодина же, центральную въ извѣстныхъ кругахъ Москвы личность, издателя „Москвитянина“, шли къ Кирѣевскому и другія пѣсни, напр., отъ Дм. Орлова въ 1853 г., отъ П. В. Турина въ 1837 г.²), И. А. Юренскаго — изъ Нерчинска (1843—44 гг.), отъ адмирала Кузьмищева (сѣверныя истор. пѣсни) и др.. Самъ же Погодинъ, сколько можно услѣдить по бумагамъ П. В. К., доставилъ Кирѣевскому свои записи изъ Новосильск. (Тульск. губ.) и Дмитріевскаго (Орловск. губ.) уѣздовъ.

 6) И. М. Снегиревъ доставлялъ пѣсни изъ Тверской и Костромской губ., принималъ дѣятельное участіе въ подготовкѣ изданія, снабжая, напр., примѣчаніями первую приготовленную къ изданію Кирѣевскимъ тетрадь свадебныхъ пѣсенъ (1838 г.), цензоромъ которой ему пришлось быть.

 7) С. П. Шевыревъ передавалъ записи пѣсенъ, отчасти дух. стиховъ, главн. обр. изъ Саратовской губ..

 8) В. М. Рожалинъ — Орловск. губ..

 9) А. Н. Поповъ — Тульск. и Нижегор. губ..

10) В. А. Трубниковъ — Тамбовск. губ..

11) Д. Н. Ознобишинъ — Псковск. губ..

12) А. Ѳ. Вельтманъ — Калужск. губ..

13) В. И. Даль изъ Уральскаго края; имъ же доставлялись пѣсни изъ Арханг. губ.: черезъ него въ 1842 г. получилъ П. В. К. пѣсни изъ г. Мезени отъ г. Портового³).

14) Клементьевъ И. И. — изъ Владимирск. губ..

15) А. В. Кольцовъ⁴) — изъ Воронежск. губ..

16) Ю. П. Гудвиловичъ — изъ Минской губ..

17) С. А. Соболевскій вообще былъ усерднымъ помощникомъ Кирѣевскаго и, какъ видно будетъ, принималъ живое участіе въ судьбѣ собранія К—аго; черезъ него же К—ій получилъ большое собраніе пѣсенъ и романсовъ, составленное извѣстнымъ библіографомъ В. С. Сопиковымъ по стариннымъ пѣсенникамъ⁵).

18) Однимъ изъ виднѣйшихъ сотрудниковъ по собиранію пѣсенъ для К—аго былъ П. И. Якушкинъ. Еще будучи на четвертомъ курсѣ математическаго

XLIX

факультета (стало быть, въ 1843—1844 г.), Якушкинъ познакомился съ Кирѣевскимъ, и знакомство это опредѣлило всю послѣдующую дѣятельность П. И. Якушкина: онъ бросилъ университетъ и сталъ путешествовать пѣшкомъ, собирая матеріалы народнаго творчества: планы для его путешествій и средства для ихъ выполненія доставлялись П. В. Кирѣевскимъ; и уже къ 1848 г. (году изданія „Народныхъ стиховъ“) Якушкинъ успѣлъ собрать для Кирѣевскаго весьма значительное количество пѣсенъ по губерніямъ: Костромской, Тверской, Рязанской, Тульской, Калужской и Орловской¹). Кажется, и здѣсь не обошлось безъ помощи и вліянія М. П. Погодина: онъ, повидимому, давалъ указанія, которыми долженъ былъ руководиться Якушкинъ, собирая пѣсни; между прочимъ, Погодинъ, кажется, обратилъ вниманіе Якушкина на необходимость сохранять діалектическія особенности говора при записи: „онѣ могутъ, вмѣстѣ съ другими признаками, болѣе или менѣе существенными, содѣйствовать впослѣдствіи къ опредѣленію нарѣчій и поднарѣчій“; онъ же указывалъ, повидимому, и на необходимость соблюдать объективность въ собираніи матеріала и т. д.²) Дѣйствительно, записи П. И. Якушкина, сохранившіеся въ черновикахъ въ собраніи Кирѣевскаго, обращаютъ на себя вниманіе явнымъ стремленіемъ передать характерныя особенности говоровъ, если и не могутъ быть названы вполнѣ діалектическими записями. Эта связь П. И. Якушкина съ П. В. Кирѣевскимъ и его собраніемъ не прекратилась даже по смерти собирателя, какъ это увидимъ далѣе³).

19) Изъ лицъ, доставлявшихъ Кирѣевскому пѣсни, хотя и въ небольшомъ количествѣ, можно назвать: П. А. Улыбышеву, Н. П. Кирѣевскую (жену И. В. Кирѣевскаго), Е. И. Попову, Д. А. Путилова, М. А. Стаховича, И. С. Савинича, М. А. Максимовича: этихъ лицъ перечисляетъ самъ П. В. К—ій въ своемъ „Предисловіи“. Этотъ списокъ именъ можетъ быть значительно дополненъ на основаніи наличнаго матеріала собранія; вѣроятно, часть этихъ лицъ не непосредственно доставляла пѣсни: получалъ ихъ Кирѣевскій черезъ людей болѣе близкихъ; часть же, вѣроятно, стали кореспондентами Кирѣевскаго послѣ 1848 г., такъ какъ Кирѣевскій продолжалъ собирать пѣсни до самой смерти. Такъ, въ числѣ лицъ, чьи записи попали въ собраніе П. В. К—аго, можно назвать: Вадима Пассека, Лихутина, А. Борисова (Шенкурскъ, 1844), кн. Н. А. Кострова (Орлов. губ.), А. М. Тургенева, П. Н. Базилевскаго (Холмогоры, 1843), Н. Карнаухова (Пермской губ., 1844), П. Цурикова (Орл. губ.), Н. М. Макарова, Н. С. Селивановскаго (Вологод. губ.) Аѳ. Марковича (Тульск. губ., 1850),⁴) М. С. Муханова, Г. Миняева. (1838 г.), Д. Т. Воздвиженскаго (1838, Ряз. губ.), А. фонъ-Кремера (1838), В. И. Аскоченскаго⁵) и др.

L

Т. о. П. В. Кирѣевскій оказался центромъ, вокругъ котораго объединялось цѣлое общество собирателей народныхъ пѣсенъ, памятниковъ народной поэзіи. Въ числѣ сотрудниковъ П. В. К—аго мы видимъ почти всѣхъ выдающихся собирателей и изслѣдователей нашей народности въ 30—40-хъ годахъ: В. Пассека, И. М. Снегирева, В. И. Даля, С. П. Шевырева, М. П. Погодина, П. И. Якушкина, поэтовъ — Пушкина и Гоголя, вносившихъ какъ извѣстно, хотя бы и въ интересахъ развитія и углубленія своего творчества, такъ много въ исторію нашихъ понятій о народности, въ наше самосознаніе. Среди этихъ дѣятелей самому П. В. К—ому принадлежитъ, несомнѣнно, одно изъ первыхъ мѣстъ: онъ былъ первымъ — и по времени, и по ясности сознанія своихъ цѣлей — собирателемъ съ опредѣленной программой, съ вѣрными научными пріемами. Если эти качества работы П. В. К—аго во многомъ обязаны его личнымъ свойствамъ, условіямъ среды, воспитанія, а м. б. и наслѣдственности¹), то во всякомъ случаѣ это даетъ объясненіе тому, что идея изученія народности, какъ въ прошломъ, такъ и въ современномъ ему нашла въ К—мъ своего просвѣщеннаго, горячаго, талантливаго истолкователя. Но и въ общемъ въ этомъ увлеченіи К—аго изученіями народности нельзя не видѣть одного изъ яркихъ фактовъ, ознаменовавшихъ собою, эпоху съ конца 20-хъ гг. и до 50-хъ — фактъ изъ цѣлаго теченія въ русской общественной жизни. Иначе сказать: П. В. Кирѣевскій былъ крупнымъ выразителемъ того, что уже вошло или еще только входило въ русскую жизнь и, несмотря на тяжелыя условія тогдашней нашей общественной жизни, неуклонно развивалось и становилось общимъ сознаніемъ прогрессивной части русской иителлигенціи. Я имѣю въ виду ростъ нашего самосознанія, сознаніе необходимости національнаго самоопредѣленія, проведенія народности въ жизнь и въ литературу. Какъ правительство ни старалось употребить это настроеніе для своихъ реакціонно-бюрократическихъ вожделѣній того времени, выдвигая знаменитую формулу „оффиціальной народности“, на сколько ему ни удавалась иногда внушить, привлечь къ этой формулѣ кое-кого изъ общественно-литературныхъ дѣятелей, всеже проснувшееся самосознаніе не превратило идеи народности въ „оффиціальную“: въ этомъ органически правильномъ, чуждомъ постороннихъ примѣсей оффиціальнаго характера теченіи, несомнѣнно, одно изъ первыхъ мѣстъ принадлежитъ братьямъ Кирѣевскимъ, а въ попыткахъ дать реальное обоснованіе романтическому идеализму народности — Петру Васильевичу К—ому: его собраніе, научные пріемы работы, ясное сознаніе своего общественнаго долга, глубина и широта изученія народности²) если при жизни собирателя не нашли выраженія въ общественной прессѣ, то важное ихъ значеніе въ исторіи русской общественной мысли чувствовалось уже тѣми современниками, которые болѣе или менѣе близко подходили къ идеямъ Кирѣевскаго: въ этомъ сказалось не печатное, а живое вліяніе личности, ума, настроенія П. В. К—аго на общество: сознаніе, что П. В. дѣлаетъ великое, нужное дѣло, засвидѣтельствовано цѣлымъ рядомъ современниковъ, хотя П. В. К—ому, въ силу тогдашняго режима, въ силу его личныхъ качествъ, почти не приходилось выступать въ печати.

LI

Кирѣевскій, какъ мы видѣли, самъ относилъ начало своего собранія къ 30-му году; въ 1831 году вновь начинаетъ онъ собирать; въ февралѣ слѣдующаго года у него уже до 800 духовныхъ стиховъ, и онъ собирается ихъ печатать. Эта быстрота собиранія ясно показываетъ, какъ сочувственно отнеслись въ кругу интеллигенціи къ предпріятію К—аго; тутъ, повидимому, съиграла роль и личность К—аго, который уже при началѣ своего собиранія считается лицомъ авторитетнымъ: такъ, кн. П. П. Вяземскій (хотя и позднѣе, но вѣрно, кажется) передаетъ этотъ взглядъ на задачи и ихъ выполненіе у Кирѣевскаго: 18 февр. 1831 г. была свадьба А. С. Пушкина въ Москвѣ; на ней присутствовалъ и П. П. Вяземскій¹). Въ гостиной Пушкина на одной изъ полочекъ нашелся томъ „Древнихъ россійскихъ стихотвореній“ (1818); Пушкинъ въ разговорѣ обратилъ на него вниманіе гостей, при чемъ замѣтилъ, что, помимо Кирши, имѣется много чудныхъ поэтическихъ пѣсенъ, доселѣ не изданныхъ; при этомъ Пушкинъ добавилъ, что дѣло это находится въ надежныхъ рукахъ Петра Кирѣевскаго²). Интересъ, который возбуждало дѣло Кирѣевскаго, мы видѣли и въ письмахъ Гоголя, въ дневникахъ Погодина. Эта слава Кирѣевскаго, какъ собирателя (отчасти, скромно, о ней говоритъ и самъ П. В. въ предисловіи къ изданію пѣсенъ 1848 г.)³), сопровождаетъ его всю жизнь. Вотъ еще нѣсколько указаній: въ 1836 г. П. І. Шафарикъ горячо интересуется собраніемъ К—аго: „Что дѣлаетъ П. В. Кирѣевскій — спрашиваетъ онъ Погодина — съ своимъ собраніемъ русскихъ пѣсенъ? Ради Бога, не долженъ онъ болѣе откладывать. Время летитъ. Мы желаемъ воспользоваться этимъ сокровищемъ, пока живы. Если бы теперь, при сочиненіи моихъ „Древностей“ (т.-е. „Славянскихъ Древностей“ — знаменитаго труда Шафарика) были бы у меня эти пѣсни, въ какомъ иномъ видѣ появились бы нѣкоторыя части ихъ?!“⁴). Въ 1839 году первыми вопросами того же Шафарика пріѣхавшему въ Прагу Погодину было: „Ну, что пѣсни Кирѣевскаго? Что каталогъ Востокова⁵)?“ Въ некрологахъ Петра Васильевича дѣло собиранія пѣсенъ всѣ считаютъ „подвигомъ“, „славнымъ памятникомъ“ П. В. К—аго; благодаря этому, дѣло, „имя К—аго знакомо всему образованному міру“ и т. д.⁶).

Этихъ примѣровъ достаточно, чтобы судить о томъ, какое значеніе имѣло въ глазахъ современниковъ дѣло жизни Кирѣевскаго; отсюда понятно, почему Кирѣевскій такъ успѣшно могъ увеличивать собраніе: онъ осуществлялъ мечты и идеалы не свои только, а цѣлой передовой группы образованнаго общества, группы, для которой изученіе народности, знакомство съ матеріаломъ, гдѣ таилась эта народность, были на первомъ планѣ ихъ собственной дѣятельности.

Чтобы яснѣе представить себѣ величину „подвига“ П. В. К—аго, не лишнимъ будетъ вспомнить, что такое представляло собой изученіе народности

LII

и въ частности собираніе матеріала по народности до Кирѣевскаго, въ особенности въ великорусской части русскаго племени¹).

Съ конца XVIII в., когда стало пробуждаться болѣе или менѣе опредѣленно самосознаніе въ русскомъ передовомъ обществѣ, стало оно все чаще и чаще находить себѣ выраженіе въ интересѣ къ народу и его изученію, въ интересѣ къ своему прошлому, но до 20-хъ годовъ XIX в. научнаго вполнѣ отношенія къ изученіямъ народности не было; безсознательное стремленіе къ самоопредѣленію являлось дѣломъ преимущественно любопытства, сочувствія старинѣ и неяснаго чувства, вѣры, что и въ современной жизни низшихъ классовъ общества есть зерна родной старины; рядомъ съ собираніемъ и отчасти изданіемъ памятниковъ старины и матеріаловъ для изученія народнаго быта, мало руководимыми ясными научными пріемами и сознательными задачами, рядомъ съ этимъ видимъ отношеніе къ старинѣ и народности идеалистическое, взглядъ на нее то поэтическій, то утилитарно-поэтическій, то (особенно послѣ эпохи 12-го года) патріотическій, то наконецъ (эпоха 2-й половины царствованія Александра I) реакціонно-политическій. Даже такіе крупные люди, какъ Пушкинъ и Гоголь, не чужды были взглядовъ на народную пѣсню, сказку, лишь какъ на средство, матеріалъ для своего творчества въ направленіи народности. Жуковскій въ 1816 году заботится о собираніи народныхъ пѣсенъ и преданій: онъ чувствуетъ ихъ важность, но заинтересовывается ими лишь по связи съ своимъ поэтическимъ замысломъ („Владимиръ“); онъ такъ и остается, не выбравшись на настоящій путь народности, хотя на него постоянно толкали учителя его романтики. Пушкинъ, начавши свои изученія народности на югѣ Россіи, только въ Михайловскомъ (1824—25 гг.) выходитъ на настоящій путь, собирая подлинные памятники народнаго творчества, но всеже стремясь въ тоже время угадать, почувствовать, вдохновиться „народнымъ“ духомъ, чтобы перенести этотъ духъ въ свои творенія, и не становится присяжныхъ, научно работающимъ, систематическимъ изслѣдователемъ народности. Гоголь (который съ половины 20-хъ г.г. находился уже подъ воздѣйствіемъ опередившей въ этомъ отношеніи великорусскую малорусской народности) все еще до 30-хъ г.г. продолжаетъ „поэтически“ смотрѣть на народную пѣсню, хотя и собираетъ пѣсни, уже увлекаемый общимъ теченіемъ, главнымъ образомъ примѣрами своихъ земляковъ: кн. Цертелева, Бѣлозерскаго, Максимовича и др.. Одинъ изъ наиболѣе усердныхъ изслѣдователей идеи народности — Н. И. Надеждинъ, — начиная свой „Телескопъ“, свидѣтельствуетъ (1831 г.), что для насъ только еще „зачинается ера живой народной словесности“. Еще менѣе представляла сознательности, слѣдовательно, тѣмъ менѣе и научной систематичности, издательская дѣятельность въ области народной словесности; послѣ „любительскихъ“ изданій Чулкова, немного болѣе серьезныхъ изданій Новикова, мы видимъ попытки Прача (1790), Якубовича (1804), предисловія которыхъ къ ихъ изданіямъ показываютъ еще почти всякое отсутствіе научнаго интереса къ народной словесности: то, что они издаютъ, имѣетъ въ ихъ глазахъ лишь прелесть новизны, пріятно патріотическому чувству; готовы они даже извиняться за свою смѣлость, предлагая публикѣ простонародную пѣсню. Но въ 1818 г. появляется научное изданіе Кирши

LIII

Данилова, сдѣланное Калайдовичемъ; оно было первымъ трудомъ, давшимъ толчокъ къ серіозному научному изученію нашей народности: не даромъ оно обратило на себя вниманіе Пушкина, а Кирѣевскій взглянулъ на него, какъ на матеріалъ для себя цѣнный¹). Но это изданіе было пока единственнымъ и указало, что̀ можно еще найти по части русской словесности народной въ нѣдрахъ самого народа. Такимъ образомъ, П. В. Кирѣевскій, если и имѣлъ предшественниковъ по изданію, то онъ не имѣлъ ихъ по собиранію, преслѣдующему научную цѣль, не имѣлъ почти предшественниковъ и по научной обработкѣ собираемаго матеріала. А потребность въ такой обработкѣ уже назрѣвала: нѣчто въ родѣ систематическаго изученія предпринимаетъ И. М. Снетиревъ въ концѣ 20-хъ годовъ²): не даромъ онъ явился усерднымъ помощникомъ Кирѣевскаго, доставляя ему и матеріалы и снабжая пѣсни примѣчаніями³). А В. И. Даль, уже ок. 1819 года въ своихъ странствованіяхъ въ качествѣ моряка и военнаго врача пользующійся всякимъ случаемъ, чтобы непосредственно познакомиться съ народной мыслью, языкомъ⁴), уже при самомъ началѣ дѣятельности Кирѣевскаго выпускаетъ свои сказки (1833 г.): и онъ, какъ мы видѣли, числится въ ряду сотрудниковъ Кирѣевскаго, дѣлясь съ нимъ своими „уральскими“ пѣснями. Такимъ образомъ, появленіе систематически, научно ведущаго дѣло собиранія и разработки народной пѣсни Ж. В. К—аго было уже назрѣвшей потребностью науки; поэтому К—ій сразу и занялъ центральное положеніе среди собирателей и изслѣдователей: онъ первый ясно указалъ цѣль, ясно намѣтилъ путь къ ней, самъ являясь своего рода синтезомъ мыслей, бродившихъ въ обществѣ. Мысли эти зародились, развивались на почвѣ западнаго вліянія — романтизма, уже разлитаго въ русскомъ обществѣ; а Кирѣевскій, кромѣ того, что впиталъ въ себя все, что въ отношеніи народности могли дать отзвуки этого романтизма въ русской средѣ, въ русской обстановкѣ, работалъ непосредственно у самого источника: онъ ученикъ Шеллинга, Окена, Гёрреса⁵) — этихъ столповъ изученія народности; отсюда, надо полагать, у него та ясность и опредѣленность во взглядахъ на народность, какую тотчасъ увидали и современники: западные учителя, его собственное настроеніе, развитіе, вліяніе брата помогли ему сразу выступить съ цѣльной, продуманной системой, съ готовыми научными пріемами: онъ, явившись въ средѣ мечущихся изъ стороны въ сторону единомышленниковъ, оказался сразу готовымъ работникомъ, опытнымъ, увѣреннымъ, несущимъ результаты глубокой, упорной внутренней работы въ видѣ готоваго плана, готовыхъ научныхъ пріемовъ. Такой человѣкъ естественно и не могъ стать ничѣмъ инымъ, какъ фокусомъ, въ которомъ сосредоточилась мысль извѣстнаго направленія. И, дѣйствительно, съ начала 30-хъ г.г. мы уже видимъ цѣлое общество собирателей и изслѣдователей народной литературы: эта эпоха и начинается Кирѣевскимъ. Вскорѣ, еще при жизни Кирѣевскаго,

LIV

мы видимъ уже цѣлыя три группы собирателей-изслѣдователей: первая, преимущественно собиравшая матеріалъ изъ устъ народа, въ современномъ его бытѣ искала чертъ „подлинной“ народности; къ ней относятся: Снегиревъ, Даль, Терещенко, Пассекъ, всѣ (кромѣ Терещенка) — сотрудники Кирѣевскаго; вторая группа — „ультрасловяне“, археологи, дальше другихъ стоявшіе отъ современности, жившіе болѣе или менѣе мечтами въ прошломъ, часто далекомъ прошломъ; это: Венелинъ, Морошкинъ, Савельевъ, Ростиславскій, Вельтманъ, Чертковъ; наконецъ третья, по времени старшая и державшаяся нѣсколько особнякомъ, группа этнографовъ — малоруссовъ: кн. Цертелевъ, М. А. Максимовичъ (наиболѣе широко смотрѣвшій на дѣло, а потому болѣе близкій къ К—ому), И. И. Срезневскій, О. М. Бодянскій, А. Метлинскій¹). — Кирѣевскій примыкалъ, ясно, къ первой группѣ, группѣ наиболѣе глубоко изучавшихъ современный бытъ; хотя онъ много и глубоко изучалъ и старину²), но его интересъ, дѣятельная любовь были въ современной жизни простого народа³).

Что касается научныхъ взглядовъ П. В. К. на обработку матеріала народныхъ пѣсенъ и взглядовъ его на значеніе этого матеріала, а также методовъ этой разработки, то на всѣ эти вопросы можно въ значительной степени отвѣтить лишь предположительно. П. В—чъ, какъ извѣстно, медлителенъ, очень добросовѣстенъ, а дѣло представляется весьма сложнымъ и особенно для перваго работника въ новой области; поэтому онъ, по согласнымъ отзывамъ современниковъ⁴), и не могъ до конца своей жизни окончательно, какъ бы хотѣлось, обработать свое собраніе, а потому и напечатать собранное; сюда же нельзя не присоединить его собственное сознаніе о не привычкѣ излагать письменно свои мысли, болѣе держа и разрабатывая ихъ въ головѣ⁵), а также подозрительное отношеніе реакціонной эпохи къ научному труду. Если его общія воззрѣнія на народность и ея значеніе для человѣка съ трудомъ поддаются учету⁶), то тѣмъ труднѣе вполнѣ формулировать его научные пріемы, взгляды на отдѣльную спеціальную область — народную поэзію: немногое даетъ „Предисловіе“ къ духовнымъ стихамъ (1848), кое-что даетъ его собраніе, оставшееся въ далеко не обработанномъ и не полномъ видѣ, кое-что даютъ живые свидѣтели его труда, напр., Якушкинъ, Безсоновъ. Собравши все это, можно, думается, сдѣлать попытку представить себѣ воззрѣнія Кирѣевскаго и процессъ его обработки для печати народныхъ пѣсенъ, стекавшихся къ нему со всѣхъ концовъ Россіи⁷). Что касается общаго воззрѣнія на народную пѣсню, то у Кирѣевскаго оно прежде всего историческое: народная пѣсня это старина; между народными пѣснями есть

LV

особыя (историческія), носящія на себѣ печать глубокой старины; старина эта сохранена въ глуши, куда не достигало вліяніе города: тамъ до сихъ поръ пѣсни древнія, потому что носитель ихъ не отступилъ отъ старины даже въ мелкихъ подробностяхъ быта; поэтому тамъ пѣсня до сихъ поръ сливается съ обычаемъ крестьянина, съ его чувствомъ такъ же, какъ она выражала чувство его пращура. Народныхъ пѣсенъ до сихъ поръ существуетъ необъятное множество, очень разнообразное по содержанію и по напѣвамъ. Цѣнность ихъ по красотѣ, по важности для русскаго языка — фактъ общепризнанный уже въ русскомъ просвѣщенномъ обществѣ. Но въ тоже время многолѣтнія занятія пѣснями убѣждаютъ П. В. К—аго, что все, что составляетъ существенное достоинство ихъ характера, вся ихъ красота — также уже старина, и что старина эта уже не возрождается въ новыхъ себѣ подобныхъ отрасляхъ. Новыя пѣсни вытѣсняютъ прежнія; эти прежнія сохранились лишь въ глуши; вездѣ, гдѣ коснулось деревенскаго вліяніе городское, соразмѣрно съ этимъ вліяніемъ уродуется и характеръ пѣсни: вмѣсто прежней красоты и глубины чувства, встрѣчаете безобразіе нравственной порчи, выраженное въ безсмысленномъ смѣшеніи словъ, частью перепутанныхъ изъ старой пѣсни, частью вновь нестройно придуманныхъ, вмѣсто прежней благородной простоты — ужимистый характеръ сословія лакейскаго¹). Стало быть, признакомъ древности, подлинности пѣсни К—ій считаетъ ея стройность по формѣ, цѣльность ея характера по настроенію, по простотѣ выраженія чувства. Этихъ же принциповъ онъ держится при критикѣ текста пѣсни, какъ увидимъ ниже. Его интересуютъ среди народныхъ пѣсенъ чистонародныя: такъ называемые романсы и поддѣлки подъ народный ладъ въ собраніе не допускались; лишь небольшое количество чистонародныхъ²) пѣсенъ можетъ быть извлечено изъ печатныхъ старинныхъ пѣсенниковъ, „гдѣ эти пѣсни таились среди хлама авторскихъ романсовъ“³). Ясно въ тоже время, что критеріемъ для К—аго для опредѣленія чистонародной пѣсни служили пѣсни, записанныя изъ устъ простого народа (что онъ и считаетъ достоинствомъ своего собранія) и изученіе ихъ характера: отсюда получилась та приблизительная характеристика признаковъ народной подлинной пѣсни, о чемъ сейчасъ шла рѣчь. Это чутье подлинной, не испорченной, цѣльной народной пѣсни выработалось у К—аго, конечно, подъ вліяніемъ того кропотливаго, добросовѣстнаго изученія текста пѣсенъ въ связи съ изученіемъ русской старины, которое и мѣшало ему опубликовывать свои работы, несмотря на все желаніе писать и печатать побольше. Глубокое органическое чувство связи своей съ прошлымъ русскаго народа, любовь къ этому прошлому

LVI

(но не тенденціозное предпочтеніе его новому)¹), воспитанныя романтическими вѣяніями, довершили цѣльность и глубину его взгляда на пѣсню и ея цѣнность для человѣка, поставившаго себѣ задачей постигнуть основныя свойства русскаго человѣка²). Этотъ взглядъ опредѣлилъ собою методъ и отношеніе Кирѣевскаго къ пѣснѣ при ея обработкѣ: это не только добросовѣстное, но и любовное, а потому щепетильно бережливое отношеніе ко всякому слову, чуть не буквѣ пѣсни, идущей изъ народныхъ устъ и въ тоже время горячее желаніе видѣть въ ней плодъ чистонароднаго, цѣльнаго, не испорченнаго творчества. Признаніе этого и съ другой стороны сознаніе того, что это „уже старина“, не возраждающаяся, „величественное дерево, еще полное силы и красоты, но уже срубленное, цвѣты и плоды коего еще благоухаютъ, но которое новыхъ отпрысковъ уже не даетъ, между тѣмъ какъ прежніе плоды уже на многихъ вѣтвяхъ преждевременно сохнутъ, листья и плоды обсыпаются, глохнутъ подъ блѣдной зеленью паразитныхъ растеній“³), это заставляетъ К—аго, бережно, съ благоговѣніемъ относясь къ тому, что чистонароднаго въ пѣснѣ сохранено, дѣлать попытку возвратить этому „срубленному дереву“ въ полной мѣрѣ его красоту и силу, присущія ему до его паденія подъ топоромъ чужой, городской, международной культуры. Кирѣевскій это и дѣлаетъ, стараясь не обронить ни одной драгоцѣнной для него крупицы, ни одного листка со срубленнаго величественнаго, дорогого дерева. Это — та обработка пѣсенъ къ печати, называемая „составленіемъ“ (Якушкинъ), „возсозданіемъ“ (онъ же) пѣсенъ, которая возбудила такую шумную полемику по смерти П. В. К—аго между двумя его поклонниками — П. И. Якушкинымъ и П. А. Безсоновымъ. Слѣды этого процесса выработки печатнаго текста цѣсни въ зачаткахъ (иначе и быть не могло при сложности работы и массѣ матеріала) можно еще наблюдать въ бумагахъ К—аго. П. И. Якушкинъ такъ опредѣлилъ „составленіе“ пѣсенъ Кирѣевскимъ: „подъ словомъ составлялъ надо разумѣть „возсоздавалъ“, т.-е., П. В. Кирѣевскій бралъ нѣсколько варьянтовъ одной и той же пѣсни и выбиралъ изъ каждаго варьянта тотъ стихъ, который казался ему лучше. При этомъ онъ указывалъ добросовѣстно именно тотъ варьянтъ, которымъ онъ пользовался“ (помѣщая, прибавимъ отъ себя, чтенія, не внесенныя въ „основной“ текстъ пѣсни, тутъ же подъ строкой)⁴). И дѣлалъ онъ это, по словамъ П. И. Якушкина, такъ, „что никто не нашелъ не только стиха, но ни одного слова, которое бы показалось не народнымъ“ (ibid.). Эта картина обработки, дѣйствительно, предстаетъ передъ нами, если мы взглянемъ на приготовленный къ печати и процензурованный въ 1838 г. текстъ первой сотни свадебныхъ пѣсенъ⁵). Эту картину можно дополнить нѣсколькими деталями: 1) при пѣснѣ, гдѣ нашлись варьянты, и гдѣ пѣсня возсоздана по этому методу, точно указаны вездѣ почти: а) всѣ тексты, изъ которыхъ она возсоздавалась, при чемъ первымъ отмѣченъ текстъ „принятый за основной“ (т.-е. показавшійся Кирѣевскому лучшимъ) и обозначавшійся буквой А, послѣдующіе тексты также обозначены точно и отмѣчены слѣдующими буквами алфавита;

LVII

б) указано вездѣ, гдѣ можно, отъ кого полученъ текстъ основной; в) въ пѣснѣ проставлены на всѣхъ словахъ ударенія; г) правописаніе этого реконструированнаго текста приведено въ систему обычнаго литературнаго; однако, замѣны словъ народныхъ литературными нигдѣ нѣтъ; даже въ формахъ сохранены народныя и старинныя формы, гдѣ этого требовалъ размѣръ стиха. Разсматривая черновики (это или текстъ пѣсенъ, какъ онъ былъ доставленъ, или же переписанный на листочкахъ въ 8 д. л., съ которыхъ переписывались пѣсни въ тетрадь, долженствующую поступить въ цензуру и печать), можно услѣдить еще нѣкоторые пріемы, которыми руководился П. В. К—ій, обрабатывая пѣсню: гдѣ въ черновикѣ вмѣсто имени (большею частію жениха, невѣсты, отца, матери молодыхъ) стоитъ только указаніе („имя“, „отчество“, „N. N.“), тамъ Кирѣевскій вставлялъ отъ себя имена, по побужденіямъ вполнѣ понятнымъ: такъ, конечно, и пѣлась пѣсня; иногда же имена, на лицо стоящія въ черновикѣ, онъ замѣнялъ иными¹); при этомъ въ рядѣ случаевъ можно подмѣтить и принципъ такой замѣны: вчитываясь въ пѣсню, Кирѣевскій старался установить для каждой размѣръ стиха (слѣдомъ чего осталась или на поляхъ, или вверху пѣсни построенная схема изъ „долгихъ“ и „краткихъ“ слоговъ : — ) и, руководясь уже имъ, замѣнялъ имя, не укладывавшееся въ схему другимъ подходящимъ. Это же установленіе схемы (въ чистовомъ выражавшееся проставкой удареній на каждомъ словѣ) вело иногда и къ кое-какимъ (не значительнымъ, дѣлаемымъ съ большимъ чутьемъ и вкусомъ) поправкамъ въ записанномъ стихѣ: иногда стихъ, повторяющійся не разъ въ пѣснѣ, выправлялся по одному шаблону, повторяясь такимъ образомъ, примѣнительно къ признанному лучшимъ; иногда изъ одного стиха путемъ повторенія отдѣльнаго выраженія дѣлалось два стиха; иногда (и это чаще) по ритмическимъ соображеніямъ приставлялась къ слову частица (напр. „то“, „отъ“), повторялся предлогъ, современная форма замѣнялась старинной или пѣсенной (добрыхъ — добрыихъ), или, рѣдко, обратно. Но все это дѣлалось очень осторожно, сравнительно рѣдко. Такимъ образомъ, ясно, что Кирѣевскій обрабатывая пѣсню дорожилъ всякой ея чертой и вносилъ мелкія измѣненія лишь въ случаѣ крайне необходимомъ, по его мнѣнію; давая реконструированную („сводную“, по Безсонову) пѣсню, онъ давалъ на лицо и весь матеріалъ этой реконструкціи: такимъ образомъ ни одна записанная изъ устъ народа пѣсня, ни ея отдѣльное выраженіе не пропадали. Одно, что оставалось не использованнымъ П. В. Кирѣевскимъ изъ его матеріаловъ, это — діалектическія особенности пѣсенъ: эти черты находимъ часто (хотя послѣдовательно нигдѣ не проведенными) въ его черновикахъ²); подъ важнымъ значеніемъ народныхъ пѣсенъ для языка онъ подразумѣвалъ, повидимому, словарный матеріалъ, даваемый пѣснями: такъ смотрѣли на дѣло въ то время и Даль, и въ другихъ случаяхъ самъ Кирѣевскій, записывавшій и собиравшій интересныя слова, преимущественно мѣстныя, чуждыя литературной рѣчи (слѣды этого рода записей сохранились въ его бумагахъ). Конечно, отъ Кирѣевскаго въ его время

LVIII

и нельзя было еще требовать яснаго и полнаго представленія о значеніи діалектическихъ записей: это сознаніе явилось много позднѣе¹).

Таковы, повидимому, были пріемы обработки для печати пѣсенъ у П. В. Кирѣевскаго: несомнѣнно, это — уже не пріемы „любителя“ народности, а пріемы ученаго этнографа и историка литературы. Если отдѣльныя детали (вродѣ реконструированныхъ пѣсенъ, нормировки языка) должны быть признаны непригодными теперь, то не надо забывать времени, отдѣляющаго насъ отъ Кирѣевскаго, а также того, что далеко не всѣ и современныя намъ изданія памятниковъ народнаго творчества удовлетворяютъ всегда нашимъ требованіямъ. А по тому времени (конецъ 30-хъ годовъ) пріемы Кирѣевскаго были громаднымъ шагомъ впередъ въ научномъ отношеніи къ памятникамъ народнаго творчества; а количество и разнообразіе собраннаго имъ матеріала сохраняютъ за Кирѣевскимъ, и до сихъ поръ, право на одно изъ почетныхъ мѣстъ среди собирателей.

Такова была дѣятельность П. В. К—аго — собирателя и изслѣдователя народной пѣсни. Указанныя выше причины — виной тому, что трудъ К—аго не былъ имъ завершенъ.

Но попытки издавать свое собраніе Кирѣевскій всетаки, несомнѣнно, дѣлалъ и притомъ съ довольно ранняго времени своего собиранія: такъ, уже въ 1832 г., когда у него, по словамъ Авд. Петровны Елагиной, было уже до 800 легендъ (см. выше, прим.), онъ собирался печатать собранное имъ, но по не извѣстной причинѣ дѣло не состоялось. Между тѣмъ собраніе его и его намѣренія приготовить пѣсни къ изданію сильно интригуютъ знакомыхъ и друзей: они, главнымъ образомъ, кажется, М. П. Погодинъ, не зная, какого рода трудъ задалъ себѣ П. В. К—ій при обработкѣ пѣсенъ, какъ онъ щепетильно, добросовѣстно относится къ своей задачѣ, желаютъ поскорѣе увидать собраніе въ печати.²), торопятъ, повидимому, „насѣдаютъ“ на методичнаго П. В. К—аго и отчасти, можетъ быть, не безъ нѣкотораго успѣха: такъ, М. А. Максимовичъ спрашиваетъ 18 февр. 1840 г. изъ Кіева Погодина: „Печатаетъ ли Петръ (т. е. П. В. К—ій) свои пѣсни?“ на что Погодинъ отвѣчаетъ: „Петръ купилъ бумаги на пѣсни, сговорился съ Степановымъ (типографомъ), а печатать не начинаетъ“³). Но Погодинъ здѣсь ошибся на половину: въ бумагахъ П. В. К—аго сохранились печатные пробные (по одной сторонѣ листка) оттиски набора свадебныхъ пѣсенъ изъ упомянутой „зеленой тетради“ 1838 года; въ числѣ ихъ — переданныя ему А. С. Пушкинымъ. Но...... на этомъ дѣло и остановилось: Кирѣевскій не перешелъ къ окончательному печатанію свадебныхъ пѣсенъ, а продолжалъ ихъ собирать и обрабатывать⁴). И Погодинъ въ томъ же 1840 году не безъ досады пишетъ С. П.

LIX

Шевыреву по поводу „Москвитянина“: „Слушаю тебя и откладываю опять журналъ на годъ — ужъ пятый. Смотри, чтобы не вышло съ нашими журналами тоже, что съ пѣснями Кирѣевскаго. Медленіе есть тоже болѣзнь....“¹). Погодинъ однако не унялся въ своихъ стремленіяхъ поторопить Кирѣевскаго и дѣйствуетъ по своему — энергично и грубовато — прибѣгая къ печатному слову: въ 1841 г. П. И. Савваитовъ у него въ „Москвитянинѣ“ напечаталъ Вологодскія пѣсни; Погодинъ въ качествѣ редактора-издателя дѣлаетъ примѣчаніе: „Издатель „Москвитянина“ „въ тщетномъ доселѣ ожиданіи драгоцѣннаго собранія П. В. Кирѣевскаго, предпринимаетъ самъ изданіе народныхъ русскихъ пѣсенъ.... Всякую медлительность въ этомъ дѣлѣ издатель „Москвитянина“ считаетъ преступленіемъ.... Разумѣется, онъ тотчасъ прекратитъ свое изданіе, если удостовѣрится документально, что г. Кирѣевскій начнетъ и поведетъ печатаніе скоро“²). Но и это запугиванье не подѣйствовало на П. В—ча; онъ, повидимому, только, вмѣсто свадебныхъ, сталъ готовить къ печати то, что собирался пустить въ первую очередь еще въ 1832 г. — духовные стихи. Съ 1844 года начинаются его хлопоты о печатаніи духовныхъ стиховъ въ „Чтеніяхъ Общества Исторіи и Древностей“; хлопоты эти привели къ появленію въ свѣтъ не разъ уже упомянутаго изданія въ 1848 году — черезъ четыре года³). Затѣмъ П. В—чъ опять замолкъ на долго: только въ 1852 г. онъ напечаталъ въ „Московскомъ Сборникѣ“ (опять таки, повидимому, не безъ усилій со стороны Погодина, который, какъ извѣстно, принималъ въ изданіи дѣятельное участіе) 4 пѣсни съ небольшимъ, но любопытнымъ предисловіемъ⁴); а затѣмъ уже въ годъ его кончины появились въ „Русской Бесѣдѣ“ (1856, I) 12 пѣсенъ изъ его собранія. Видимо, П. В—чъ уже отчаялся скоро выпустить въ свѣтъ свое собраніе, и эти послѣднія его публикаціи носятъ характеръ выраженія сочувствія хорошимъ начинаніямъ другихъ: цѣли изданія „Московскаго Сборника“ и „Русской Бесѣды“ были близки сердцу П. В—ча. Но и послѣ 1848 года онъ продолжалъ работать надъ своимъ собраніемъ, постоянно его пополняя: многія поступленія помѣчены, какъ мы видѣли, годами 1848-мъ и послѣдующими.

25 октября 1856 г. Петра Васильевича не стало. Наступила для его собранія, которое по общему признанію было крупнѣйшей его заслугой передъ обществомъ, пора мытарствъ, которая и до сихъ поръ еще не миновалась. Прослѣдить, хотя бы вкратцѣ, исторію собранія за эти годы не безъинтересно.

Наслѣдникомъ по собранію пѣсенъ, какъ мы знаемъ изъ объявленія въ „Молвѣ“ (1857 г. № 3), оказался братъ П. В. по матери В. А. Елагинъ. Елагинъ, идя на встрѣчу общему желанію и завѣтной мечтѣ покойнаго, немедленно рѣшилъ приступить къ опубликованію собранія и тотчасъ же пригласилъ къ участію и выполненію изданія П. И. Якушкина, очевидно, какъ одного изъ главныхъ сотрудниковъ П. В. К—аго и человѣка, опытнаго въ обращеніи съ подобнымъ матеріаломъ: Якушкинъ, болѣе 10 лѣтъ работавшій вмѣстѣ съ Кирѣевскимъ, хорошо зналъ его собраніе. Якушкинъ удостовѣряетъ, что при самой передачѣ ему бумагъ В. А. Елагинымъ, онъ замѣтилъ въ собраніи уже недочеты⁵); кромѣ того,

LX

пропало много бумагъ изъ числа оставленныхъ П. В. К—имъ въ Москвѣ¹). Такимъ образомъ въ моментъ смерти П. В. К—аго его собраніе уже не было цѣло. Наслѣдники и Якушкинъ отнеслись къ собранію, очень внимательно: В. А. и Н. А. Елагины, М. А. Стаховичъ и П. И. Якушкинъ тотчасъ составили опись пѣснямъ въ томъ порядкѣ, какъ онѣ остались послѣ П. В—ча, сдѣлали два экземпляра описи и скрѣпили ихъ своими подписями²). По окончаніи изданія, собраніе рѣшено было передать или въ И. Публичную библіотеку, или въ Московскій университетъ. Якушкинъ взялся за дѣло энергично, приготовилъ къ изданію сперва историческія пѣсни собранія³); изданіе было одобрено московскими учеными и друзьями П. В. К—аго; готова окончательно была рукопись къ октябрю 1857 года⁴). Но это изданіе въ свѣтъ не вышло, даже не было начато печатаніемъ, повидимому; а въ февралѣ 1860 года рукописи П. В. Кирѣевскаго были переданы для изданія Обществу Любителей Россійской Словесности при Московскомъ университетѣ; передача состоялась черезъ посредство К. С. Аксакова отъ имени собственника ихъ В. А. Елагина⁵). Почему состоялась эта перемѣна рѣшенія у В. А. Елагина, сказать не умѣемъ. Но фактъ тотъ, что у Якушкина, къ его великому и едва ли заслуженному огорченію, дѣло было отобрано: въ комиссію Общества для изданія пѣсенъ, тогда же составленную, вошли, кромѣ В. А. Елагина, друзья и помощники К—аго: Аксаковъ К. С., П. А. Безсоновъ, В. И. Даль, С. А. Соболевскій, а сверхъ того Н. П. Гиляровъ-Платоновъ; но П. И. Якушкинъ не попалъ⁶). Повидимому, нѣчто вродѣ соперничества между Якушкинымъ и Безсоновымъ имѣло здѣсь мѣсто. Изъ всѣхъ членовъ комиссіи наиболѣе близкимъ по занятіямъ и наиболѣе знакомымъ съ собраніемъ, а можетъ быть и наиболѣе опытнымъ въ изданіи пѣсенъ, оказался Безсоновъ, въ руки котораго фактически и перешло дѣло, а также и самое собраніе. Безсоновъ энергично взялся за дѣло, но понялъ мысли П. В. К—аго по своему, по своему понялъ и методъ обработки пѣсенъ, въ результатѣ получились извѣстныя изданія Общества Любителей Россійской Словесности подъ завѣдываніемъ Безсонова: „Пѣсни, собранныя П. В. Кирѣевскимъ“ (1860—1874), „Калѣки перехожіе“ (1861—1864), „Бѣлорусскія пѣсни“

LXI

(1871). Въ эти изданія вошли историческія пѣсни, собранныя Кирѣевскимъ, духовные стихи, поскольку они уцѣлѣли¹), бѣлорусскіе матеріалы; все это оказалось разбавленнымъ иными, собранными самимъ Безсоновымъ матеріалами, его добавленіями и неумѣренно многорѣчивыми, напыщенными разсужденіями. Такимъ образомъ, подъ руководствомъ Безсонова трудъ Кирѣевскаго, хотя и издавался якобы „по мысли его“, вышелъ далеко не вѣ подлинномъ его видѣ. И въ той долѣ собранія Кирѣевскаго, которая вошла въ трудъ П. А. Безсонова, не все было исчерпано, не все было принято во вниманіе: Безсоновъ преувеличилъ въ увлеченіи своей ролью редактора трудности изданія; онъ характеризовалъ собраніе Кирѣевскаго, какъ „кучу съ тысячью листковъ и сотнею тетрадей, большей частью разнородныхъ рукъ, гдѣ только мы одни, по памяти нашихъ бесѣдъ, въ состояніи отличить мѣста и лицъ, гдѣ и кѣмъ что либо записано“²): собраніе и теперь далеко не такъ хаотично, какъ представлялъ его П. А. Безсоновъ; а изъ 1000 съ небольшимъ свадебныхъ пѣсенъ 900 слишкомъ могли быть опредѣлены на основаніи данныхъ либо самого Кирѣевскаго, либо его корреспондентовъ; тоже надо сказать и относительно историческихъ пѣсенъ.

Между тѣмъ судьба собранія опять измѣнилась въ концѣ 60-хъ г.г.³). Собраніе Кирѣевскаго, помѣщавшееся въ „знакомомъ для всѣхъ желтомъ чемоданѣ“, въ которомъ и Безсоновъ возилъ его съ собой въ своихъ переѣздахъ, получило болѣе спокойное и надежное пристанище: С. А. Соболевскій сдѣлалъ для него „прекрасный шкафъ и помѣстилъ его уже въ Московскомъ Публичномъ Музеѣ для храненія“⁴). Передъ этимъ Безсоновъ (судя по позднѣйшему его сообщенію)⁵) сгруппировалъ листки по содержанію, перенумеровалъ⁶) вмѣстѣ съ Елагинымъ и Соболевскимъ и сдалъ Елагину и Соболевскому, а Соболевскій уже сдалъ А. Е. Викторову на храненіе въ Румянцовскій Музей. Собраніемъ продолжалъ пользоваться Безсоновъ, теперь уже давая росписки и возвращая взятые матеріалы обратно⁷). Такъ было, по словамъ Безсонова, до 1878 года, когда онъ уѣхалъ въ Харьковъ. Такимъ образомъ съ 1879 года и до 1899 года, когда обратился къ этому собранію В. Ѳ. Миллеръ для своей юбилейной статьи о Пушкинѣ, собраніе П. В. К—аго никѣмъ не изучалось. Въ 1907 году Общество Любителей Россійской Словесности рѣшило продолжать изданіе бумагъ своего сочлена (съ 1834 года)⁸) П. В. К—аго: разборъ этого собранія, выдѣленіе изъ него того, что

LXII

издано было Безсоновымъ, того, что относится къ этимъ изданіямъ, и того, что не относится къ пѣсенному матеріалу, привели къ убѣжденію, что въ собраніи П. В. К—аго, въ томъ его видѣ, какъ оно сейчасъ находится въ картонахъ въ шкапчикѣ С. А. Соболевскаго на храненіи въ Румянцовскомъ Музеѣ, остаются не изданными обрядовыя пѣсни (главнымъ образомъ свадебныя) и большое количество пѣсенъ лирическихъ.

Т. о. собраніе П. В. К—аго, т. е. та его часть, которая сохранилась въ Румянцовскомъ Музеѣ и послужила матеріаломъ для начатаго Обществомъ Л. Р. С. изданія въ настоящее время представляетъ слѣдующее.

I. Четыре картонныхъ папки съ листками въ 8 д. л.: здѣсь сгруппированы исключительно свадебныя пѣсни; это — копіи разныхъ рукъ (частью самого Кирѣевскаго) съ черновиковъ (листовъ и тетрадей) самого собранія; не ко всѣмъ, впрочемъ, пѣснямъ этой коллекціи найдены черновики въ собраніи; на листкахъ большей частью есть помѣты, поправки, замѣтки о мѣстностяхъ и лицахъ — все это рукой П. В. К—аго. Позднѣе листки этихъ папокъ были перенумерованы (Безсоновымъ? Елагинымъ?): оказалось по счету 839 пѣсенъ¹). — Эта обработка предшествовала окончательной, какъ видно изъ сравненія текста пѣсенъ на листкахъ съ вошедшими изъ нихъ въ окончательную обработку (1838 г. — 1-я зеленая тетрадь).

II. Двѣ „зеленыя тетради“; обѣ — въ форматѣ почтоваго листа большого формата. Первая вся писана на бѣло (можетъ быть, рукой писца); пѣсни, числомъ сто, свадебныя, окончательно приготовлены къ печати; нѣкоторыя пѣсни „составныя“ съ варьянтами, всѣ перенумерованы римской цифрой, вездѣ (почти) проставлены ударенія, указано происхожденіе пѣсни. На тетради надпись: „Русскія Народныя пѣсни, изданныя П. Кирѣевскимъ. Часть 1-я. Пѣсни свадебныя“. Вверху также надпись: „№ 135. Поступила марта 4-го дня 1838 года“ (цензурная помѣта); на оборотѣ 1-го листа помѣта цензора и кавалера И. Снегирева: „Марта 5, 1838“. Въ текстѣ кое-гдѣ замѣтки И. М. Снегирева о пѣсняхъ. Въ концѣ тетради вложено нѣсколько листковъ того же типа; одинъ помѣченъ № 184-мъ. Въ этой тетради внесены кое-какія измѣненія позднѣе; напр., указанія на одинъ пѣсенникъ замѣнялись ссылкой на другой. Вторая „зеленая тетрадь“ того же формата на 141 листѣ; пѣсни обработаны такъ же, какъ и въ первой тетради, но не пронумерованы, не цензурованы, а самая обработка, повидимому, не закончена немного. На тетради помѣта чьей-то (Безсонова? Елагина?) руки: „Свадебныя. Другая половина, приготовленная самимъ П. В. Кирѣевскимъ“.

III. Листки и тетради — черновики, отчасти использованные въ четырехъ папкахъ (I), зеленыхъ тетрадяхъ (II), въ изданіяхъ П. А. Безсонова; здѣсь — преимущественно записи, доставлявшіяся П. В. К—ому, частью его собственныя; тутъ же кое-какія бумаги П. В. К—аго, оригиналы, списанные для печати П. А. Безсоновымъ, мелкій не пѣсенный матеріалъ и т. д.. Все это заключено въ 22 картона²) малаго (4^o) и большого (f^o) формата, обнимаетъ собой 3025 листковъ въ

LXIII

тетрадяхъ и отдѣльно¹). Матеріалъ часто перебитъ, отрывоченъ, писанъ часто карандашомъ.

Вотъ составъ этихъ 22-хъ картоновъ.

I. 1—2²). „Горе-злосчастіе“ по рук. Кирши и записка Якубовича о сборникѣ Кирши³).

3—9. Изъ Новиковскаго пѣсенника. (М. 1780).

10—11. Пѣсни Калужск. губ., Жиздр. у., села Плохина; свадебныя, всего 10 пѣсенъ; бумага съ водянымъ знакомъ 1832 года.

12—23. Записи Якушкина: Данковъ Ряз. губ. 19 апр. 1847 г.

24—25. Народныя пѣсни „Приволжскихъ губерній“; помѣта: „Остоженка, д. Валухова, г. Лихутинъ“.

46—51. Тотемск. у., Грязовецк. у. Вологодск. губ.

52—58. Напечатанное въ X вып. „Пѣсенъ Кирѣевскаго“.

59. Пѣсня, подготовленная къ печати; форматъ „зеленой тетради“, помѣчена № LXXIII.

II. 61—62. Свадебныя пѣсни Шенкурск. у. Арханг. губ. (дост. 1844 г. А. Борисовымъ).

63—71. Пѣсни Чердынскія; см. также № 1525.

72—83. Орловск. губ. с. Красное; дост. кн. А. Н. Костровымъ.

84—85. Переводъ на нѣмецкій языкъ „Голубиной книги“; автографъ П. В. Кирѣевскаго.

86—87. Оренб. губ., Уфимск. у., с. Новосёлки.

87а—90. Симб. губ. и уѣзда, с. Языково.

91—94. Симбирск. губ., Сызранск. у., с. Репьёвка.

95—96. Оренбург. губ., Уфимск. у., с. Новосёлки.

97—98. Оренбург. губ., Мензелинск. у., с. Дубро́вка.

99—100. Симбирск. губ., Сызранск. уѣзда, с. Репьёвка, № 86—100; доставлены Языковыми; но самыхъ пѣсенъ нѣтъ: одни перечни пѣсенъ изъ этихъ мѣстъ.

101—105. Малограмотныя записи; на л. 104—105 помѣта: „Слободка“ (т. е. въ имѣніи П. В. К—аго).

III. 106—113. Орловск. губ. Малоарх. у. — „Пѣсни собранныя лѣтомъ 1843 г.“ (тетр. X); помѣчены: „дер. Татары“.

114—124. Арханг. губ. — Историч. пѣсни, дост. адмираломъ Кузмищевымъ.

125—128. Неизвѣстной мѣстности; бумага старая, ярославской фабрики.

129. Романсъ безграмотнаго письма.

130. Ржевская уличная пѣсня, безграмотнаго письма.

131—178; 179—183. Пѣсни малорусскія и великорусскія неизвѣстнаго происхожденія; одна (138) съ помѣтой: „Кавелинъ“.

184—185. Два романса, безграмотнаго письма, съ помѣтой: „1842 г. февр. 17“.

186—191. безграмотныя записи; дост. А. М. Тургеневымъ.

LXIV

192—193. Пять пѣсенъ разныхъ рукъ; безграмотнаго письма.

194—197. Пѣсни съ помѣтой: „Кавелинъ“.

IV. 198—215. „Пѣсни, употребляемыя въ Архангельск. губ.“; между ними (№ 11—67) свадебныя съ обрядомъ; доставилъ А. Базилевскій 1843 г., Холмогоры.

216—223. Шесть пѣсенъ дер. Андроновки, Лихвинскаго у..

224—225. Нар. пѣсни Олонецк. губ. (выписаны изъ „Сѣв. Пчелы“ 1846 г. 20 іюня и изъ № 137 Олонецк. Губ. Вѣдомостей).

226—231. Тульск. губ. Новосильск. уѣзда.

232—233. Орловск. губ. гор. Дмитріевъ; обѣ группы дост. М. П. Погодинымъ.

234—238. Чердынь, записи Карнаухова; напеч. въ VIII и X вып. „Пѣсенъ Кирѣевскаго“; ср. №№ 2267—2268.

239—242. Воронежскія; дост. В. И. Аскоченскимъ изъ Житомира на имя А. А. Краевскаго (ред. Отеч. Зап.).

243—244. Орловск. губ. Мценск. уѣзда, отъ Павла Цурикова — шесть пѣсенъ¹).

245—290. Малоарх. у. д. Сабурова (25-я), с. Успенское (26-я), Липовица-перехожи (71-я); надпись: „Народныя пѣсни. Первая сотня“. Всего однако 17 пѣсенъ.

291—299. Архангельской губ.: 9 свадебныхъ, 2 хороводныхъ, 1 плясовая; одна изъ нихъ напечатана въ Моск. сборн. 1852 г., I,; дост. В. И. Далемъ.

V. 300—382. Архангельск. губ. г. Мезень; 23 — свадебныхъ; 6 — круговыхъ, 58 — вечериночныхъ, 34 — уличныхъ; дост. черезъ В. И. Даля отъ г-на Портового (Архангельскъ, 1842 г., декабрь).

383—390. „Наговоры и повѣрья при празднованіи свадебъ у простолюдиновъ Костромской губ.“. Въ концѣ пѣсни.

391—392. Два романса, одна свадебная пѣсня — безграмотнаго письма, неизвѣстнаго происхожденія; ср. 129.

393—394. Три пѣсни (любовныя, уличныя) Ярославской губ., Пошехонск. у., села Саниково и Юроткино.

395—396. Пѣсня, повидимому, съ печатнаго: помѣта: „23. стран. 120.“; бумага 1816 г.

397. Неприличная пѣсня; помѣта: „Якушкинъ“.

398—399. Три пѣсни; помѣта поздняя: „Тамбовская, получ. авг. 20“.

400. Сихотвореніе „Курганъ“ (А. Пирогова?).

401—424. Малорусскія пѣсни — автографъ Н. В. Гоголя (кромѣ двухъ изъ 46 пѣсенъ); на л. 402. запись: „Чиновникъ 9 класа Н. Гоголь“²).

425—428. Свадебныя пѣсни и обрядъ, Моск. губ., Подольск. у., с. Дятлово.

429—431. Свадебный обрядъ; отрывокъ той же рукой.

VI. 432—440. Пѣсни съ 16-ой — 30-ую; вошли въ IX и X вып. „П. К.“ Отъ А. М. Языкова.

441—447. Малорусскія пѣсни, числомъ 5.

448—518. Пѣсни на восьмушкахъ, переписанныя; по происхожденію не опредѣленныя.

LXV

519—520. Шесть пѣсенъ безграмотной записи; происхожденіе не указано.

521—554. Арханг. губ. Шенкурск. у. — 40 пѣсенъ, дост. въ 1844 г. (А. Борисовымъ? См. 61—62).

555—560. Рязанск. губ. Ряжск. у., десять пѣсенъ и загадки; дост. А. Н. Поповымъ 1838 г. янв. 3.

561—608. Орловск. губ., Мценск. у., с. Занкино, №№ 102—189, отъ И. И. Перевлѣсскаго (чрезъ М. П. Погодина) 1836 г.; см. 1326.

609. Пѣсня, зап. въ г. Симбирскѣ.

610. Рязанск. губ., Ряжск. у. — одна пѣсня.

611. Пѣсня „Стопочки по столику“; помѣта: „Изъ старинной рукописи, принадлежащей г-ну Токареву“.

612—613. Казанск. у., д. Садиловой — 3 „горемышныхъ“ пѣсни; Саратовск. губ. дер. Старый Кряжикъ — 1 пѣсня.

614—617. Изъ Ж. Мин. Вн. Дѣлъ 1835 г., Авг., кн. 2, всего 4 пѣсни: Сибирскія и Костромскія.

618. Неграмотная запись: „Почто тебя молодчика“.

619—620. Новгородск. губ., Черепов. у., д. Завражье — 4 пѣсни; запись П. В. К—аго.

621. Симб. губ. и у., с. Ундары — пѣсня: „Ты возпой, возпой, туча грозная“.

VII. 622—625. Сказки; рука таже, что 429—431.

626—627. Пѣсни, рука таже.

628. Моск. губ., Подольск. у., с. Дятлова — свадебный обрядъ; см. 429—431.

629—630. Бѣлевскаго у. с. Спыхово (?), 4 пѣсни; см. 651.

631. Запись о Кудеяровскомъ кладѣ, Чернск. у., отъ Мценска 38 верстъ.

632. Пѣсни Тамбовскія, продолженіе; см. 701, 710.

633—637. Сборникъ загадокъ.

638—639—640. Загадки; рукой Якушкина: „Изъ тетради, посланной Аѳанасьеву“.

641—642. Неграмотная запись девяти пѣсенъ; см. 702—703, 645.

643—644. Хороводная пѣсня; дост. А. М. Тургеневъ.

645. Подблюдныя пѣсни; рука таже, что 641.

646—647. Пѣсни колядскія съ обрядомъ; бумага 1831 г.; поздняя помѣта: „Казанскія“.

648—649. Двѣ свадебныя пѣсни, безъ обозначенія.

650. Неграмотная запись трехъ пѣсенъ; изъ нихъ двѣ свадебныхъ.

651—653. Тульск. губ., Бѣлевскаго у., д. Зиково — четыре пѣсни; ср. 657.

654—655. Изъ станицы Червленой на Терекѣ; дост. отъ А. Д.....ова(?).

656. Заголовки нѣсколькихъ былинъ.

657. Заголовокъ: „Пѣсни Тульск. губ., Бѣлевск. у., д. Зиково. 1840“.

658—664. Свадебныя пѣсни 13: 1 калужская, 1 — тульская, 1 — въ г. Калугѣ; одна въ Москвѣ; остальныя безъ обозначенія; переписаны съ черновиковъ.

665—674. Пѣсни Тульск. губ., Бѣлевск. у., д. Зикова, 1840 г. — всѣ свадебныя; сюда — заголовокъ 657.

675—695. Копіи съ предъидущихъ.

696—697. Три неграмотной записи пѣсни.

698—699. Загадки, пословицы, стихъ объ Егоріи; рука Якушкина.

LXVI

700—701. Пѣсни безграмотныя, Тамбов. губ. Козловск. у.; см. 632.

602—703. Пѣсни безграмотныя; тутъ же загадки; см. 642.

704—709. Колыбельныя пѣсни и замѣтка о нихъ; автографъ В. Пассека.

710. Тамбовскія пѣсни и загадки; см. 632.

711—718. Тамб. губ., Елатомск. у., с. Курмышъ — девять пѣсенъ.

719—720. Четыре пѣсни и сказки; отъ М. Н. Макарова.

721—730. „Пѣсни 1843 г.“, тетрадь II (№ XLIII—L); см. 106—113.

731—750. Калужск. губ., Лихвинск. у., с. Андроновское, № 7—10, 13—23; № 11—12 — Гремучій колодезь.

751—758. Вологодскія пѣсни, девять; отъ Н. С. Селивановскаго; бумага 1833 года.

759—764. Тульск. губ. Чернск. у. — 22 пѣсни; отъ Аф. Марковича 1850 г..

765—768. Тамбовск. губ. Козловск. у.; пѣсни уличныя; между ними двѣ свадебныхъ; конца тетрадки нѣтъ.

769. „Пѣсни народныя“ „голосъ протяжной и унылой“; (м. проч. про Суворова) — изъ печатнаго Пѣсенника?

VIII. 771—1081. Оригиналы напечатаннаго въ 1, 2, 3, 5 вып. „Пѣсенъ Кирѣевскаго“.

X (IX нѣтъ) 1082—1084. Записи Якушкина, безъ обозначенія мѣстности.

1085—1086. „Правила какъ писать“ (пѣсни); рука, неизвѣстно, чья.

1087—1094. Рязанск. губ., Раненб. у., Дубовки; Тамбовск. губ., Козловск. у., Лопухино (?); пѣсни и сказки; запись П. И. Якушкина 1847 г.

1095—1098. Три малорусскія пѣсни.

1099—1100. Двѣ пѣсни безъ пріуроченія.

1101—1108. Копіи пѣсенъ; помѣта: „Кавелинъ“.

1108—1110. Моск. губ., Верейск. у., д. Клинъ, пять пѣсенъ; рука таже, что 429—431, 628; поздней руки помѣта: „Кавелинъ“.

1111—1115. Копіи четырехъ пѣсенъ безъ обозначеній.

1116. Неграмотная запись; рука 642, 652.

1117—1123. Перечень 56 пѣсенъ, доставленныхъ, кажется, Якушкинымъ (его подпись).

1124.—1144. Копія съ предъидущаго.

1145. Пѣсня: „На улицы воробушекъ“, безъ обозначенія.

1146. Неграмотныя записи пѣсенъ; ср. 1116.

1147. Какой-то денежный счетъ.

1148—1154. Записи Якушкина, безъ точнаго обозначенія; помѣта рукой Кирѣевскаго: „тетрадь 3“.

1155. Неграмотная запись пѣсенъ; ср. 1116.

1156. Пѣсня изъ Вереи; дост. М. С. Мухановъ.

1157—1158. Двѣ пѣсни безъ обозначенія.

1159—1160. Тульск. губ., Бѣлевск. у., с. Зиково; одна пѣсня, другія 8 пѣсенъ иной рукой; ср. 622 и 651.

1161—1166. Орловской губ., Малоарх. у., д. Сабурова. Запись Якушкина 1847 г..

1167—1169. Пѣсни № 5—8 (отъ № 4 начало) безъ обозначенія.

1170. Неграмотная запись; см. 701, 710 и т. д.

LXVII

1171—1173. Печатные пробные листки со святочными и подблюдными пѣснями (стр. 76—80).

1174—1175. Три пѣсни безъ указаній.

XI. 1178. Пять пѣсенъ, повидимому, не народныхъ, съ помѣтой: „Саратовскія“.

1179. Счетъ изъ лавочки.

1180—1181. Оренб. губ., Бузулукск. у. — семь историческихъ пѣсенъ.

1182—1183. Рязанскія пѣсни, отъ А. Н. Попова.

1184—1187. Пустая бумага.

1188. Матеріалы для мѣстныхъ нарѣчій: нѣсколько словъ изъ Тульской губерніи.

1189. Тоже, изъ неизвѣстной мѣстности.

1190—1191. Двѣ пѣсни, повидимому, сѣверныя; помѣта: „Андрей изъ Липки“.

1192. Маршрутъ путешествія, съ цифрами (Якушкина?).

1193—1194. Уличныя пѣсни безъ обозначенія.

1195—1201. Тамб. губ., Козловск. у., с. Александровское — свадебный обрядъ съ пѣснями.

1202—1211. Обычаи, обряды, пѣсни, поговорки изъ Торопецкаго у.; отъ Ознобишина.

1212. Выписка о свадьбахъ изъ Моск. Унив. Извѣстій 1836 г. X, 187—188.

1213. Пѣсня, переписанная для изданія, безъ обозначенія.

1214. Свадебная пѣсня: „Друженька хорошенькой“; переписано для печати.

1215—1228. Симб. губ., Сызранск. у., с. У.....; отъ Дм. Орлова 1853 г. 16 дек.; переслана М. П. Погодину, а имъ проредактирована и черезъ В. А. Елагина передана П. В. К—ому.

XII. 1229—1234. Два письма къ Погодину съ пѣснями изъ Твери; отъ П. Турина. 1837 г. (октябрь).

1235. Пѣсня: „Какъ женился хмелекъ“, безъ обозначенія.

1236—1240. Пѣсни, за № 9—12, переписанныя; безъ указанія мѣстности; ср. 1167—1169.

1241—1242. Серпух. уѣзда, с. Солнушково и Тульск. губ., д. Телѣжники — двѣ пѣсни; запись П. В. Кирѣевскаго.

1243. Отрывокъ (начало) пѣсни, неизвѣстнаго происхожденія.

1244—1245. Московская пѣсня: „Подъ яблоней такой“.

1246. Три пѣсни, дост. отъ М. С. Марковича (?).

1248—1250. Шенкурскъ, двѣ свадебныя пѣсни.

1251—1262. „Пѣсни, запис. въ 1843 г.“ тетр. X (№ 20—34); см. 721—730, 106—113.

1263. Русская пѣсня, писанная латинск. буквами, изъ Гродненск. губ. Несвижск. у..

1264—1265. Двѣ пѣсни безъ обозначенія; ср. 1426—1435 (отъ А. М. Языкова).

1266—1279. 13 пѣсенъ неизв. мѣстностей; писаны безъ дѣленія на стихи; бумага 1823 г..

XIII. 1280—1302. Лихвинск. у., с. Андроновское, пѣсни № 56—72.

LXVIII

1303—1325. „Пѣсни, запис. въ 1843 г.“, тетр. I. (№ 1—33); ниже на заглавной страницѣ поздняя запись: „Малоарх. у. сельцо Савурово“; ср. 1161—1166; ср. 1251 и др.

1326—1376. Запись 1836 г. П. Перевлѣсскаго; первая половина тетради (№ 1—101) и предисловіе; см. 561.

1377—1402. Орелъ: собраны пѣсни Якушкинымъ, записаны Г. Никитинымъ (?).

1403—1413. „Пѣсни, запис. въ 1843 г.“, тетр. IX (№ 9—19); см. 1303 и т. д.

1414—1423. Тоже, тетр. VIII (№ 1—8).

XIV. 1424—1425. Одиннадцать историч. пѣсенъ, сѣверныхъ; записаны А. Борисовымъ (Арханг. губ. Шенкурск. у. 1844 г.?); ср. 61—62.

1426—1435. Пѣсни (14), преимущ. историческія; писаны безъ дѣленія на стихи; отъ А. М. Языкова; ср. 1264—1265.

1436—1437. Двѣ пѣсни безъ указанія мѣста.

1438. Пѣсня: „Пріѣзжай ко мнѣ, милый, вскорѣ“; безъ обозначенія мѣста.

1439. Тоже: „Ужъ вы, горы мои“.

1440. Четыре пѣсни (одна малорусская) неграмотнаго письма, безъ обозначенія; бумага старая, синяя.

1441—1442. Тоже: четыре пѣсни; иной руки.

1443—1445. Неграмотная запись — три пѣсни.

1446—1448. Костромскія двѣ пѣсни; для сравненія — указаніе: „Ж. М. Н. П. 1835. VIII“.

1449—1472. Лихвинск. у., с. Андроновское: пѣсни № 32—54; см. 1280—1302.

1473—1490. Малоарх. у., д. Темерязевка; № 1—34; отъ кн. Кострова.

1491. Семь пѣсенъ (сѣверныхъ, м. б., Ярославскихъ), безъ обозначенія.

1492—1495. Пѣсни, преим. историческія, восемь; отъ Г. Миняева, 25 іюля 1838 г..

1496—1503. Лихвинск. у., с. Андроновское; № 24—31; см. 1449; 1280.

1503—1509. Тоже; № 73—76; см. выше.

1510—1513. Переписанныя пѣсни, безъ указаній.

1515—1524. Свадебный обрядъ и пѣсни, безъ указанія мѣстности.

1525—1538. Чердынь; пѣсни свадебныя; см. 63.

1539—1540. Пѣсня, переписанная для одной изъ „зеленыхъ тетрадей“.

1541. Пустая бумага.

1542—1543. Двѣ пѣсни изъ „Веселой Эраты“.

1545—1548. Семь пѣсенъ изъ Ярославск. губ..

1549—1554. Верейск. у. свадебныя пѣсни; запись самого П. В. К—аго 1844 г.

1555. Саратовская колыбельная пѣсня.

XV. 1556. Ерема и Ѳома; помѣта: „Кирѣевская Слободка, Никитушка“. 1557—1649. Историч. пѣсни, вошедшія въ VIII вып. „Пѣсенъ Кирѣевскаго“.

1650—1670. Шенкурск. у. историч. пѣсни, собранныя адм. Кузьмищевымъ; дост. М. Погодинымъ.

1671—1678. Пѣсни о Грозномъ; напеч. въ VI вып. „Пѣсенъ Кирѣевскаго“.

1679—1683. Матеріалы для того же VI выпуска.

LXIX

1684—1685. Изъ „Пѣсенъ, запис. въ 1843 г.“ № 81—83, отрывокъ; см. 1403, 1414 и т. д.

1686—1687. Историч. пѣсни, запис. въ Симбирскѣ, 1838 г.; безъ начала; первая, пѣсня помѣчена № 15.

1690—1703. „Историческія пѣсни, служащія дополненіемъ къ „Древне-русскимъ стихотвореніямъ“, собр. адм. Кузьмищевымъ; копія; см. 1650—1670.

1704. Былина о Суровцѣ; бумага 1832 г.

1705. Пѣсня: „Офицерикъ молодой“; запись не грамотная.

XVI. 1706—1710. Бѣлорусскія и малорусская пѣсни.

1711. Письмо Погодина (1834 г. ноября 24) объ избраніи П. В. К—аго въ члены О. Л. Р. С.

1712—1715. Шесть Орловскихъ пѣсенъ.

1716—1727. Симб. губ. и уѣзда, с. Архангельское — пѣсни за №№ 1—11 и 21—31.

1728—1731. Тульскія пѣсни — семь.

1732. Отрывки двухъ пѣсенъ (одна о Казани); дост. г-нъ Улыбышевъ.

1733—1736. Четыре пѣсни; одна не народная.

1737. — Пробный листокъ печатный (см. выше 1171); ср. 2314, 2315.

1738—1745. Повидимому, Орловск. губ., с. Пріятное, 11 пѣсенъ и разсказъ о необыкновенномъ случаѣ въ домѣ княгини Голицыной.

1746—1747. Тульск. губ., Бѣлевск. у., сельцо Иваново; три пѣсни и отрывокъ 4-й; ср. 622—627.

1748—1767. Ряз. губ., Ряжск. у.; всего 23 пѣсни, частью безъ дѣленія на стихи, и перечень 7 пѣсенъ, не доставленныхъ: „онѣ слишкомъ фамиліарны“; доставилъ чрезъ Погодина Д. Тихомировъ.

1768—1769. Орловск. губ. Елецк. уѣзда и Каз. губ. Данковск. у.: пѣсни свадебная и двѣ святочныхъ; ср. 622.

1770—1771. Симбирскъ, три вешнія пѣсни; помѣта: „Анисья“.

1772—1777. Неграмотная запись, на синей бумагѣ, безъ обозначенія.

1778—1781. „Веселыя“ (частью неприличныя) пѣсни; помѣта поздняя: „Новгородскія“.

1782—1784. Сказки; въ числѣ ихъ — Нижегор. губ., Княгининск. у., д. Сухѣевой; помѣта: „Кавелинъ“; ср. 1746, 622.

1785—1790. Калужск. губ., Бобровск. у., д. Богоявленія — десять пѣсенъ.

1791—1792. Пѣсни „на красную горку“ — пять; помѣта позднѣе: „Рязанскія“; отъ Дм. Тих. Воздвиженскаго, 1838 г. іюля 13.

XVII. 1706—2097 (счетъ вторичный) — матеріалъ для VI, VII, IX вып. „Пѣсенъ К.“.

XVIII. 1793—2104. Тоже для X выпуска.

XIX. 2105—2108. Десять пѣсенъ; помѣта: „Писано со словъ солдатъ Бутырскаго егерьскаго полка“.

2109—2116. Пѣсни Арх. губ. — 15; помѣта: „Крестьянскія пѣсни“.

2117—2124. Семнадцать пѣсенъ; происхожденіе не указано.

2125—2130. Кажется, изъ той же серіи.

2131—2136. „Уральскія“ пѣсни, числомъ 12 (№ 8 зачеркнутъ); бумага синяя; отъ В. И. Даля?

LXX

2137. Пѣсня: „Во лѣсахъ было, во дремучихъ ли“.

2138. Пѣсня „древняя“ — листокъ синей бумаги.

2139. Отрывокъ; передѣланъ въ текстѣ П. В. К—имъ.

2140—2145. „Русскія простонародныя пѣсни и свадебные причеты“; тетрадь безъ конца, мѣстность не обозначена; судя по языку, пѣсни сѣверныя.

2146—2148. Запись (какой-то планъ): „Одиночество и горе“ (здѣсь одна пѣсня), „Русь бритая“ и т. п.; бумага 1832 г.

2149—2150. Два листка старыхъ записей; вырваны изъ тетради.

2151. Выписка изъ „Духа журналовъ“ 1816 г. № 3; тутъ же малорусская пѣсня.

2152. Выписка изъ оглавленія пѣсенника 1817 г.: „Самоучитель Кушелева-Дмитревскаго. Полная гитарная школа“; далѣе рядъ №№ (пѣсенъ, которыя предполагалось выписать?).

2153—2170. Листы съ пѣснями и помѣтами: „Бытъ семейный“ и т. п.; бумага „Pro patria 1814“ (Berens); съ печатнаго?

2171—2174. Былины; тетрадь безъ первыхъ шести листковъ.

2175—2176. Пѣсни записи П. В. К—аго 16 апр. (въ Воронкахъ?).

2177. Пѣсня, запис. въ Царскомъ селѣ 1847 г. 7 апр.; доставлена была А. А. Краевскому.

2178. Пѣсня: „Не вихрь по долинушкѣ“; напеч. у Терещенка (Бытъ русск. народа); но здѣсь списана съ оригинала, какъ указано.

2179—2190. Двѣнадцать пѣсенъ, преим. былевыхъ; помѣта: „Записаны въ селѣ Станишномъ А. М. Языковымъ“.

2191—2192. Неграмотная запись; ср. 391—392.

2193—2199. „Пѣсни бесѣдныя“ (23, въ числѣ ихъ 7 свадебныхъ). Сенгил. уѣзда, Симб. губ., Ярыкла; запись Языкова(?); бумага 1834 г.; дѣленія на стихи нѣтъ.

2200—2220. Старыя копіи, бумага 1789 г.; рука таже, что 2153—2170.

2221—2255. Пѣсни (м. б. Тульскія?) безъ дѣленія на стихи и обозначенія мѣста.

XX. 2256—2260. Ворон. губ. Бобровск. у.; запись А. фонъ-Кремера; пересланы были А. А. Краевскому.

2261—2266. Ефремовск. у. с. Языково; записи Якушкина 1847 г. апр. 24.

2267—2279. Чердынь; записи Н. Карнаухова, при письмѣ 1844 г. 25 февр.; всего 13 пѣсенъ; см. 1525, 63.

2280—2301. Малоарх. у. с. Колпна; всего 29 пѣсенъ и обрядъ свадебный; запись Якушкина.

2302—2303. Пѣсня: „Строгалъ стружки доброй молодецъ“, безъ обозначенія.

2304—2313. „Пѣсни, собр. въ 1843 г.“, тетр. VI (№ 71—77); ср. 1303 и др.

2314—2315. Пробные печатные листки; см. 1737.

2316—2334. „Пѣсни, собр. въ 1843 г.“, тетр. IV (№ 51—59) и V (№ 60—70); см. 2304, 1303 и т. д.

2335—2350. Малоарханг. уѣзда; 31 пѣсня; записи Якушкина и кн. Кострова.

XXI. 2351—2421. Старыя копіи; пѣсни перенумерованы цифрами 2—69; см. 2200, 2153.

LXXI

2422—2456. Изъ той же серіи; бумага 1832 г.

2457—2470. Записи А. М. Языкова въ с. Станишномъ; см. 2179—2190.

2471—2475. Два письма (въ томъ числѣ пѣсни) М. П. Погодину съ матеріалами изъ Нерчинска 1843 и 1844 г. отъ И. А. Юренскаго; частью, повидимому, напечатаны въ „Москвитянинѣ“ и „Моск. сборникѣ“, I).

2476—2503. Шестьдесятъ пѣсенъ; запись: „А. М. Языковъ. 25 маія 1838 года. Головино“; бумага 1837 г..

XXII. 2558—2606. Матеріалы для IX вып. „Пѣс. К.“.

2607—2885. Тоже.

XXIII. 2286—3025. Духовные стихи, вошедшіе въ „Калѣки перехожіе“.

IV. Серія папокъ небольшого размѣра съ листиками въ 8 д. л., въ большинствѣ случаевъ переписанными (подобно первымъ 4-мъ папкамъ со свадебными пѣснями) разными руками; на пѣсняхъ также есть помѣты П. В. К—аго о происхожденіи пѣсенъ¹), хотя далеко не всегда; есть среди этихъ листочковъ очень немного и черновиковъ. Пѣсни отчасти самимъ П. В. К—имъ, отчасти его наслѣдниками приводились въ порядокъ по содержанію, снабжены обложками по группамъ съ названіемъ рода пѣсенъ.

Пѣсни были перенумерованы давно (Якушкинымъ, Елагинымъ?) красными чернилами²). Въ этихъ папкахъ, содержащихъ бытовую, въ частности лирическую, пѣсню (кое гдѣ, впрочемъ, и свадебную), отсутствуютъ листки, взятые Безсоновымъ для изданія „Пѣсенъ Кирѣевскаго“³). Всѣхъ такихъ папокъ 15 (позднѣе онѣ перемѣчены: 5, 7, 7², 7³, 7⁴, 7⁵, 8, 9, 10а, 10в, 11а, 11в, 12, 13, 14, 15)⁴). Нумерація пѣсенъ въ нихъ сквозная, начиная съ 1697 и кончая 5164⁵).

Вотъ краткое содержаніе папокъ въ порядкѣ нумераціи.

Въ частности о содержаніи этихъ папокъ можно сказать слѣдующее: подъ № 1983 г. — оглавленіе „разгульныхъ“ пѣсенъ; подъ № 1988 г. пѣсни: „Авдотья вдовина — По бережку ходила“, и № 2045: „Калина, малина! На задніемъ.... Подъ горою три солдатки“, записаны А. С. Пушкинымъ. Въ папкѣ 7² большинство пѣсенъ писано (списано, переписано?) рукою П. В. К—аго; есть здѣсь также записи (не въ подлинникѣ) С. П. Шевырева (изъ Сарат. губ.). № 2406 (папка 7³) — пѣсня, записанная П. В. Кирѣевскимъ „отъ матери, которая еще въ

LXXII

дѣтствѣ слышала эту пѣсню отъ 80-лѣтней мамки, (родомъ мамка изъ Смоленской губ.)“. Папка 7⁵: ни одной пѣсни писанной рукой П. В. К—аго; нигдѣ нѣтъ указаній на происхожденіе пѣсенъ.

Папка 8 № 2733—2833. „Элегіи“; въ числѣ ихъ № 2772 (Уродился я несчастливъ, безталанный) и № 2756 (Я вечёръ, вечёръ, добрый молодецъ) отмѣчены, какъ записи А. С. Пушкина.

Папка 9. № 2834—2951. „Лакейскія и нехорошія“ (т. е. неприличныя); здѣсь № 2926 — одна свадебная пѣсня, очевидно, какъ „нехорошая“, не попавшая въ папки свадебныхъ; но она записана А. С. Пушкинымъ. Вотъ эта вся пѣсня:

Сватъ, сватъ молодой!
Не бывать тебѣ у насъ,
Не ѣдать киселя!
Не бѣжать тебѣ луго́мъ,
Не др.....ь тебѣ гужёмъ!

Папки 10а и 10в. № 2952—3579. „Баллады“; болѣе поздняя надпись (рука Безсонова): „Всякія безъ разбору“.

Папки 11а и 11в. № 3580—4137. „Свадебныя и другія, подобраны Якушкинымъ“; надпись выше (Безсонова?): „Разныя, не подобранныя“.

Папка 12. № 4138—4366: „Балады и Элегіи“; вторая надпись: „Свадебныя, подобраны П. И. Якушкинымъ“.

Папка 13. № 4367—4543. „Романсы и Лакейскія“.

Папка 5. № 4544—4721. Здѣсь, между прочими (бытовыми) № 4568—4598 черновики изъ Тульск. губ., Бѣлевск. у., села Зикова¹); въ числѣ ихъ три свадебныхъ²).

Папка 15. № 4722—4923. Въ числѣ ихъ двѣ, записанныя А. С. Пушкинымъ (онѣ не занумерованы и лежатъ между пѣснями № 4776 и 4780): 1) „Ужъ какъ но́нѣшніе люди, — Они молоды, лукавы“ и 2) „Долина, долинушка, — Раздолье широкое“. Въ этой папкѣ не всѣ пѣсни перемѣчены цифрой.

Папка 14. № 4924—5164; здѣсь также нумерація не послѣдовательна, не всѣ пѣсни перемѣчены.

V. Восемь переплетенныхъ тетрадей, представляющихъ оригиналъ текста (не полный) вып. 1—8 „Пѣсенъ Кирѣевскаго“: здѣсь среди писаннаго и переписаннаго Безсоновымъ вклеены и листки, вынутые изъ собранія П. В. К—аго, изъ папокъ серіи IV и отдѣльныхъ тетрадей³).

Вотъ все, что мы имѣемъ изъ бумагъ собранія П. В. К—аго.

Этотъ перечень, если внимательно къ нему присмотрѣться, обратить вниманіе на ссылки приведеннаго описанія черновиковъ, опредѣляющія сходство отдѣльныхъ отрывковъ по письму, времени и мѣсту, позволитъ при болѣе детальномъ изученіи вскрыть и другіе источники собранія Кирѣевскаго, кромѣ указанныхъ, а извѣстные болѣе точно представить себѣ. Не производя теперь этой работы,

LXXIII

укажу для примѣра нѣсколько случаевъ: такъ, обращаютъ на себя вниманіе тетради, озаглавленныя „Пѣсни, записанныя лѣтомъ 1843 года“, разсѣянныя теперь въ разныхъ мѣстахъ собранія¹); этихъ тетрадей было, по крайней мѣрѣ, 11, писаны онѣ всѣ одной рукой: ясно, Кирѣевскій получилъ заразъ цѣлую коллекцію. Чья она? остается неизвѣстнымъ. Обращаетъ на себя вниманіе также группа (опять таки разсѣянная) старыхъ записей, писанныхъ на бумагѣ 1832 года²); рука ихъ — не Кирѣевскаго: опять указаніе на источникъ, остающійся неизвѣстнымъ; м. б. (судя по времени) это одна изъ раннихъ коллекцій, полученныхъ при вторичномъ собираніи пѣсенъ? Есть группа пѣсенъ, объединяемыхъ почеркомъ и однородностью старой бумаги (2153—2170, 2201—2219): не есть ли это остатки собранія Сопикова? Есть группа такъ названныхъ мною „неграмотныхъ записей“, писанныхъ опять-таки одной рукой: слѣдъ новаго еще источника? и т. д.

Такой полный разборъ всего собранія далъ бы, м. б., еще нѣсколько данныхъ для исторіи П. В. Кирѣевскаго. Но и въ томъ видѣ, въ какомъ часть этого собранія предстаетъ намъ въ настоящемъ перечнѣ, собраніе это должно поразить своимъ объемомъ и разнообразіемъ: однѣ свадебныя пѣсни идутъ изъ 15 губерній великорусскихъ, не включая сюда значительнаго числа пѣсенъ свадебныхъ же, не опредѣленныхъ по мѣстности, пѣсенъ, взятыхъ изъ ученыхъ изданій, изъ старинныхъ пѣсенниковъ; всѣхъ свадебныхъ пѣсенъ набралось болѣе тысячи. Далѣе идетъ громадное количество лирическихъ (бытовыхъ) пѣсенъ.

Что бы дало намъ это собраніе въ своемъ полномъ видѣ, пока оно еще не пострадало за 50 лѣтъ литературныхъ и не литературныхъ мытарствъ?

М. Сперанскій.

———————