- 36 -

Обзор былин мезенской традиции

За годы собирания на Мезени зарегистрирован 41 былинный сюжет — значительно больше, чем в Западном Поморье, на Северной Двине, Пинеге или Кулое. По богатству и разнообразию эпического репертуара с Мезенью сопоставимы лишь два региона, входящие в состав Архангельско-Беломорского

- 37 -

края, — Печора и Зимний Берег.1 Как и в соседних районах, ряд былин на Мезени представлен одним-двумя вариантами. Их можно разделить на две группы. Первую составляют сюжеты, которые и в других областях России представлены единичными записями («Идолище сватает племянницу князя Владимира», «Глеб Володьевич») или имеют ограниченный ареал активного бытования («Сухман», «Святогор и тяга земная», большинство вариантов которых приходится на долю Прионежья). Во вторую группу входят былины, степень популярности которых в одном или нескольких соседних районах гораздо выше, нежели на Мезени («Илья Муромец и голи кабацкие», «Ставр Годинович», «Соловей Будимирович», «Алеша Попович и Тугарин», «Алеша Попович и сестра братьев Збродовичей»). Есть основания полагать, что в недалеком прошлом указанные сюжеты на Мезени были распространены достаточно широко (см., например, свидетельства А. Д. Григорьева о бытовании в этом регионе былины о Ставре Годиновиче — Гр. III, с. 1 и 7). Сюжет «Вольга и Микула», также зафиксированный в мезенской традиции в единственном варианте, вероятнее всего, не является исконным для местной эпической традиции. На Мезени, как и в соседних районах, не удалось записать ни одного текста, имеющего устные источники (пересказ С. Суднова, как и варианты золотицких сказителей Крюковых, восходит к книге). Проблематична также связь с устной традицией краткого пересказа былины «Садко».

К числу наиболее популярных сюжетов принадлежат «Добрыня и Алеша», «Илья Муромец и Сокольник» и «Дунай»; на долю каждого из них приходится около 10 % всех записанных на Мезени былинных текстов. На Кулое, Зимнем Берегу и Печоре, эпические традиции которых особенно близки к мезенской, картина несколько иная. Если «Дунай» во всех этих районах входит в число популярнейших эпических песен, то «Илья и Сокольник» занимает скромную позицию в репертуарах кулоян и сказителей Зимней Золотицы и лишь на Печоре безоговорочно лидирует; былина о Добрыне и Алеше, напротив, достаточно популярна на Кулое и Зимнем Берегу, а подавляющее большинство печорских вариантов в той или иной мере зависимо от книги (подробнее см.: СБ 1, с. 677—680).

Приведенные примеры заставляют настороженно относиться к получившему широкое распространение мнению о большой близости эпических традиций Зимнего Берега, Мезени и Кулоя (особенно двух последних районов) и известной обособленности традиции печорской. А. Д. Григорьев был склонен рассматривать Мезенско-Кулойский край как единый фольклорно-этнографический регион (Гр. I, с. XV), еще более категоричные суждения на этот счет содержатся в монографии С. И. Дмитриевой;2 иногда солидаризировалась с Григорьевым и А. М. Астахова,3 внесшая большой вклад в изучение специфики локальных эпических традиций. Констатируя многочисленные переклички и буквальные совпадения в былинах Мезени, Кулоя и Зимнего Берега,

- 38 -

исследователи объясняют их двумя главными причинами — общностью корней (сказители всех трех районов — потомки новгородских переселенцев) и сходством хозяйственно-бытового уклада, постоянными контактами жителей этих районов на рыболовных и зверобойных промыслах (особенно на знаменитых Кедах и Конушском мысу — см. Гр. II, с. 11—12; Марк., с. 7 и др.).

Сходство хозяйственно-бытовых укладов районов Восточного Поморья, кажется, ни у кого из современных исследователей не вызывает сомнения. Сложнее обстоит с уяснением роли новгородской колонизации в указанных регионах. Решая данную проблему нельзя, вероятно, забывать, что Мезень и Печора начали активно осваиваться довольно поздно — в начале XVI в.

Колонизация Восточного Поморья и прилегающих к нему районов — не единовременный акт, а длительный, многоэтапный процесс. Нет никаких оснований считать, что первые поселенцы принесли на Мезень, Кулой и Зимний Берег одни и те же былины в одних и тех же редакциях, что не было существенных различий в том эпическом багаже, который послужил основой для формирования локальных традиций.

Творческое наследие предков, конечно же, не пассивно передавалось от поколения к поколению (в таком случае эпическая традиция была бы обречена на быстрое затухание). На протяжении многих столетий продолжались активные творческие процессы, одни былины постепенно исчезали из устного бытования, другие выдвигались на первый план, подвергались серьезным переделкам, обрастали новыми подробностями, что приводило к формированию оригинальных версий и редакций традиционных сюжетов. И вряд ли можно согласиться с тем, что эти сложные, внутренне противоречивые процессы во всех трех соседних регионах протекали синхронно, что удачные новации одного или нескольких певцов быстро становились всеобщим достоянием. Многочисленные свидетельства собирателей, сопоставительный анализ текстов говорят о том, что настоящие сказители ревниво относились к своим редакциям былин, принимали далеко не все новшества, а если и принимали, то старались гармонизировать их со своими вариантами; даже усваивая новый сюжет, опирались на собственный арсенал общеэпических формул. Таким образом, тенденции к унификации противостояла тенденция к обособлению локальных эпических традиций.

Определенную роль сыграло и то обстоятельство, что эпические песни исполнялись не только на дальних промыслах, где встречались и месяцами жили бок о бок поморы, кулояне и мезенцы. Мужчины из кулойских сел и деревень весной уезжали на рыбную ловлю на лесные реки и озера, проводя там по нескольку недель (Гр. II, с. 9—10). В то же время мезенцы отправлялись на притоки Мезени, «в особенности на правый ее приток, р. Пёзу» (Гр. II, с. 11). В конце XIX в. традиционные виды промыслов стали вытесняться лесоразработками, куда нанимались, как правило, жители соседних деревень (Гр. II, с. 13). Не приходится сомневаться, что былины звучали и в деревенских избах, хотя крестьянские заботы почти исключали «невольный досуг», неизбежный на отхожих промыслах и столь благоприятный для культивирования эпической поэзии. Свой вклад в сохранение и развитие местной традиции вносили женщины. Этот вклад стал особенно заметным в последние полвека — именно от женщин на Мезени записаны последние образцы полнокровных эпических песен. Изменились и количественные пропорции. Если А. Д. Григорьев в 1901 г. записал былины от 24 мужчин и 9 женщин, то в сборнике «Песенный фольклор Мезени» (1958—1961) соотношение обратное — 23 женщины и 10 мужчин. Общаясь со своими земляками, сказители получали гораздо больше возможностей услышать ту или иную былину в местной, а не заимствованной редакции, усвоить характерные для нее поэтические формулы и стилистические приемы.

- 39 -

Поэтому не приходится удивляться, что, несмотря на географическую близость, общность исторических судеб, длительные административные, хозяйственные и торговые связи Мезени и Кулоя, эпические традиции этих районов заметно отличаются друг от друга, в том числе и на уровне репертуаров. Отсутствие на Кулое тех былин, которые на Мезени записаны в одном-двух вариантах («Алеша Попович и Тугарин», «Алеша и сестра братьев Збродовичей», «Глеб Володьевич», «Идолище сватает племянницу князя Владимира», «Святогор и тяга земная», «Ставр Годинович»), не очень показательно, так как фольклористы обследовали первый район гораздо хуже, нежели соседние. Но здесь не были найдены и такие сюжеты, которые на Мезени записывались довольно часто («Добрыня и Василий Казимирович», «Илья Муромец и Идолище», «Козарин», «Соломан и Василий Окулович»); не было обнаружено «Исцеления Ильи Муромца», зафиксированного почти во всех районах бытования русского эпоса и даже в фольклоре соседних народов. Мало вероятно, чтобы предки мезенских и кулойских сказителей, переселившиеся на Север из древнего Новгорода, не знали так называемых новгородских былин. Между тем эпические песни о Василии Буслаеве (оба сюжета) и Хотене, распространенные на Мезени, ни разу не встречались собирателям на Кулое, а единственный кулойский вариант «Садко» записан от Е. Д. Садкова, который считал своим долгом знать эту старину «ввиду носимой им самим фамилии» (Гр. II, с. 190). На Мезени лишь в 1971 г. удалось записать краткий пересказ третьей части сюжета — «Садко в подводном царстве»; вероятнее всего, этот текст восходит к книге, а не к устным источникам. За исключением «Садко», былинный репертуар Кулоя полностью перекрывается мезенским.4

Репертуарные расхождения Мезени с Печорой и Зимним Берегом не столь значительны, что во многом объясняется более интенсивной собирательской работой в этих районах. Обращает на себя внимание отсутствие на Мезени ряда популярных среди печорских сказителей сюжетов — «Садко», «Иван гостиный сын», «Наезд литовцев», а также редкой былины о Волхе Всеславьевиче, которые хорошо известны в Прионежье. Мезенский репертуар дополняет печорский сюжетами «Поединок Добрыни с Ильей Муромцем», «Глеб Володьевич», «Михайло Данилович», «Три поездки Ильи Муромца» (первые две былины не зафиксированы в Прионежье, третья записана лишь от карела В. Лазарева). Видимо, это неслучайное совпадение, поскольку еще ряд эпических песен, распространенных на Печоре и в Прионежье, в мезенской традиции занимает периферийное положение. (Без учета зависимых от книги текстов на Мезени записано 3 варианта «Дюка», в том числе 2 фрагментарных, 2 варианта былины «Илья Муромец и Соловей-разбойник» и 1 вариант «Соловья Будимировича»; на Печоре соответственно 11, 16 и 5). В эпическом репертуаре Зимнего Берега нет ряда сюжетов, зафиксированных на Мезени (обе былины о Василии Буслаеве, «Сухман», «Ставр Годинович», «Алеша Попович и Тугарин», «Три поездки Ильи Муромца»), отсутствует и былина «Илья и Калин» (тема татарского нашествия реализована в «Камском побоище»).

Наиболее существенны репертуарные различия между Мезенью и Пинегой, что давно отмечено собирателями5 и объясняется не только историей колонизации Пинежского края, но и некоторыми особенностями хозяйственного уклада: здесь выше был удельный вес земледелия и лесозаготовок, слабее развиты коллективные формы охоты, отхожих рыболовных промыслов.

- 40 -

Нетрудно заметить, что сопоставление былинных репертуаров не дает права на однозначные выводы. В одних случаях степень популярности отдельных сюжетов примерно одинакова во всех северо-восточных регионах Архангельско-Беломорского края, без Пинеги, Северной Двины, Карельского и Терского берегов («Василий Игнатьевич и Батыга», «Дунай», «Иван Годинович», «Михаило Потык», в меньшей мере — «Добрыня и Змей», «Добрыня и Маринка», «Сорок калик», «Чурила и Катерина»), в других ареал их бытования не включает Печору («Поединок Добрыни с Ильей Муромцем», «Михаило Данилович»), Зимний Берег («Сухман») или Кулой («Добрыня и Василий Казимирович», «Козарин» и др., в третьих мезенская традиция оказывается ближе к кулойской («Три поездки Ильи Муромца», «Данило Ловчанин»), печорской (обе былины о Василии Буслаеве, «Алеша Попович и Тугарин», «Соломан и Василий Окулович», «Илья и Калин», «Илья и Идолище», «Илья и Сокольник», «Ставр Годинович») или золотицкой («Глеб Володьевич», «Камское побоище»).

Во многом это объясняется географическим положением Мезенского края, обусловившим довольно тесные хозяйственные и культурные связи с соседями. Со всех сторон, кроме севера, к Мезени примыкают районы с богатой эпической традицией: на западе — Кулой, на востоке — Печора, на юго-западе — Пинега. Сухопутные коммуникации (прежде всего почтовые тракты) использовались для транспортировки леса, по ним двигались навстречу друг другу обозы с рыбой, пушниной, хлебом, промышленными товарами, по ним перевозили рекрутов и отслуживших свой срок солдат, правительственных чиновников и ссыльных. И хотя северные дороги во все времена не отличались благоустроенностью, а в распутицу на целые недели, а то и месяцы вообще становились непроезжими, в определенной мере они способствовали контактам мезенцев с жителями прилегающих районов. Что же касается устья реки Мезени и побережья Мезенского залива, то они стали для этого края настоящими «морскими воротами» во внешний мир. Через них осуществлялись хозяйственные, торговые и административные связи с губернским городом Архангельском, а главное — здесь начинались маршруты рыболовных и зверобойных артелей, в состав которых наряду с мезенцами входили жители Кулоя и Зимнего Берега.

Как уже отмечалось, сопоставление былинных репертуаров, количества записанных вариантов того или иного сюжета не всегда позволяет выявить объективную картину, так как разные районы Архангельско-Беломорского края неодинаково обследованы собирателями. Печорская традиция чаще становилась объектом их внимания, нежели мезенская; на Зимнем Берегу и Пинеге фольклористы-эпосоведы бывали реже, чем на Мезени, а о творчестве кулойских сказителей приходится судить в основном по записям А. Д. Григорьева. Дополнительные данные уточняющего, корректирующего характера можно получить в результате сравнительного анализа версий и редакций былинных сюжетов, зафиксированных в этих краях. Оставим пока в стороне былины, не имеющие ярко выраженных локальных различий или наоборот — бытующие на Мезени в оригинальных версиях и редакциях; обратимся к тем сюжетам, в которых выявляется очевидное сходство с традицией одного из соседних районов.

Как и при сравнении репертуаров, наименьшее количество схождений обнаруживается с пинежской традицией. Специального рассмотрения заслуживают всего три сюжета.

На средней Мезени и на Пинеге собирателями зафиксирована оригинальная редакция «Козарина» (коммент. к № 203, Е. Рахманина). Она отличается от других северо-восточных обработок сюжета не только необычными деталями повествования (прозвище «Козарин» связывается с козьим молоком, которым приемная мать кормила юного богатыря; брачное предложение исходит

- 41 -

от девушки, а не от ее спасителя; в финале былины родители даже не приглашают отверженного сына зайти в дом), но и уникальной второй частью, не известной по другим записям: похищение татарами младшего брата Козарина, отказ героя ехать на его поиски (в мезенском варианте) или освобождение «Иванушка» из плена (в пинежском варианте). Анализ текстов позволяет предполагать вторичность этих эпизодов, сравнительно позднее их включение в традиционный сюжет, но в каком районе была создана новая редакция былины, кто позаимствовал ее в готовом виде, установить не представляется возможным.

Для мезенских текстов «Дуная» характерно резко отрицательное отношение иноземного короля к сватовству князя Владимира, нередко сопровождающееся прямыми оскорблениями в его адрес; аналогичные отношения между будущими тестем и зятем изображаются в единственном полном пинежском варианте, а также в ряде кулойских записей (обзор вариантов «Дуная»).

В некоторых мезенских вариантах «Илья Муромца и Сокольника» упоминается о любовной связи Ильи с «поляницей преудалой»; этот мотив известен пинежской и печорской традициям. С былинами Зимнего Берега точек соприкосновения гораздо больше, но в основном это касается таких особенностей, которые встречаются не только в этих двух регионах.

Единственное исключение — вариант «Михайлы Потыка», записанный от А. Мартынова («Олексы Малого»), вместе с текстами золотицких сказителей В. Чекалева, Ф. Пономарева и Г. Крюкова образующий особую версию сюжета, для которой характерно обилие сказочных мотивов, использование ряда не свойственных фольклору приемов сюжетосложения. Судя по деталям, мезенский певец усвоил это структурно сложное произведение недостаточно твердо, что повлекло за собой не всегда удачную переработку отдельных эпизодов и финала былины (подробнее см. коммент. к № 113).

В деталях повествования мезенские варианты ряда эпических песен ближе к кулойским или печорским текстам, нежели к золотицким. Это касается и некоторых широко распространенных сюжетов («Камское побоище», «Илья Муромец и Сокольник»), и редкой былины «Идолище сватает племянницу князя Владимира» (см. коммент. к № 26). Показательна в этом отношении былина «Глеб Володьевич», зафиксированная только на Зимнем Берегу (все тексты записаны в семье Крюковых) и на Мезени. Мезенский вариант, особенно во второй своей части, существенно отличается от золотицких, теснее связан с реальными историческими событиями времен Киевской Руси, содержит уникальные эпизоды, нестандартные поэтические формулы (длительная осада Корсуни, захват подземных ходов с помощью контрподкопов, первая загадка Маринки Кайдаловны и ее разгадывание, необычный способ уничтожения осажденного города и т. д. — подробнее см. коммент. к № 195). Былина М. Антонова позволяет не только выделить еще одну редакцию этого сюжета, но и по-новому поставить вопрос о его происхождении и исторической первооснове.

Некоторые общие моменты в мезенских и кулойских текстах попутно отмечались выше, но перечень схождений ими не исчерпывается. К востоку от реки Онеги только в этих двух районах записаны свободные от книжного влияния варианты «Трех поездок Ильи Муромца», причем в обеих мезенских и единственной кулойской былине фактически отсутствует рассказ о третьей поездке героя (в кулойском тексте принцип троичности формально выдержан, но достигнуто это за счет повторного повествования о столкновении Ильи с девицей-обманщицей). Аналогичная картина и с былиной «Сухман»: записи из других северо-восточных районов зависимы от книжных источников, а мезенский и кулойский тексты восходят к устной традиции и принадлежат к той же редакции сюжета, что и знаменитый вариант шальского лодочника из Прионежья. Былина о сорока каликах во всем Архангельско-Беломорском крае бытовала в единой редакции, многие ее особенности

- 42 -

зафиксированы на Мезени (полнее всего они представлены в кулойских текстах). В этих же регионах записаны самые близкие по содержанию и оформлению варианты «Дюка» — от одного из мезенских сказителей А. Д. Григорьев даже не стал записывать эту былину, поскольку он пел ее «согласно с Садковым из Немнюги» на Кулое (Гр. III, с. 212); печорская редакция сюжета заметно отличается от кулойско-мезенской (см.: СБ 1, с. 738—739). Среди архангельско-беломорских текстов «Василия Игнатьевича и Батыги» особняком стоят варианты с Зимнего Берега; на Мезени, Кулое и Печоре бытовала единая редакция сюжета, однако мезенские записи содержат ряд оригинальных элементов (пустив стрелу с городской стены, богатырь убивает предводителя вражеского войска, а не его сына или племянника; он не приводит врага в Киев, уничтожая его в чистом поле, и т. д. — подробнее см. обзор вариантов этой былины). На Мезени записаны наиболее полные и логически выдержанные варианты редкой эпической песни «Бой Добрыни с Дунаем»; содержащиеся в них оригинальные детали и формулы иногда перекликаются с печорскими текстами, но гораздо больше параллелей обнаруживается в кулойских материалах (см., например, коммент. к № 139). С «Добрыней и Маринкой» картина обратная: нижнемезенские записи примыкают к кулойским и золотицким, образуя так называемую краткую редакцию сюжета; на верхней Мезени зафиксировано бытование более сложной по композиции и архаичной по содержанию редакции, частично перекликающейся с печорскими текстами (см. коммент. к № 30, 31). Следует отметить, что одна из самых популярных на Кулое былин «Данило Ловчанин» (записано 7 ее вариантов) содержит мотивы и подробности, которые позволяют говорить об особой версии сюжета; главное ее отличие — благополучная для героя развязка. В мезенских текстах, как и на Печоре, развязка традиционна.

Дальше других соседних районов отстоит от Мезени обширный Печорский край. От верхнемезенских деревень, в которых зафиксирована былинная традиция, до Усть-Цильмы в среднем течении Печоры около 250 км, до низовьев реки — вдвое больше; водным путем, через тяжелые льды Карского моря — без малого 1000 км. Для сравнения отметим, что кратчайшее расстояние до Пинеги не превышает 90 км, до Кулоя — всего один дневной переход, да и Зимний Берег в пределах досягаемости — 250—280 км по бойкому водному пути в губернский город Архангельск. Казалось бы, у жителей Мезени было немного шансов на устойчивые контакты со своими восточными соседями, и поиски близких параллелей в эпических традициях этих районов выглядят малоперспективными. Однако анализ текстов убеждает в том, что в мезенских былинах гораздо больше общих элементов с печорскими текстами, нежели с пинежскими или золотицкими; в этом плане печорская традиция мало в чем уступает кулойской. Без сомнения, в большом сходстве мезенского и печорского эпических репертуаров важную роль сыграл водный путь Мезень — Пёза — волок — Цильма — Печора, о котором говорилось.

Некоторые факты, подтверждающие единство мезенской и печорской былинной традиции, приводились выше («Идолище сватает племянницу князя Владимира», «Василий Игнатьевич и Батыга», верхнемезенская редакция «Добрыни и Маринки», некоторые варианты «Дуная», «Добрыни и Змея»). Правомерно выделять единую мезенско-печорскую редакцию сюжета «Поездка Василия Буслаева в Иерусалим»; некоторые ее мотивы уникальны для русского эпоса (описание морского путешествия героя и его дружины, распределение обязанностей между корабельщиками, опасения Василия по поводу того, что Потанюшка Хроменький не сможет перепрыгнуть через «сер-горюч камень», и др.). Особенно много совпадений с мезенскими записями в тексте П. Маркова с нижней Печоры (СБ 2, № 244). Верхнемезенская редакция «Чурилы и Катерины» также

- 43 -

содержит ряд элементов, родственных печорской редакции данного сюжета. Немногочисленные устные по происхождению мезенские варианты старины об Илье Муромце и Соловье-разбойнике дают самые близкие параллели к печорским (в отличие от кулойских и золотицких в них нет эпизода освобождения осажденного врагами города, но описано столкновение богатыря с разбойниками). Любопытно, что наибольшее количество схождений с печорской традицией обнаруживается и в ряде других былин об Илье Муромце, которые во всех северо-восточных районах бытовали в единых редакциях («Илья и Святогор», «Илья и Калин», «Илья и Идолище» с включением сюжета «Илья и голи кабацкие» — подробнее см. обзоры вариантов и комментарии к конкретным текстам). Таково же соотношение мезенских и печорских записей былины о царе Соломоне. Следует подчеркнуть, что в ряде случаев переклички и совпадения в эпических песнях этих районов свидетельствуют о взаимодействии региональных традиций, поскольку заимствуются сравнительно поздние по происхождению эпизоды и мотивы (упоминавшиеся выше печорский вариант былины о поездке Василия Буслаева в Иерусалим, некоторые мезенские тексты, в том числе и из понизовских селений, наиболее удаленных от Печоры, — см. коммент. к № 79, «Илья и Сокольник», «Василий Игнатьевич и Батыга», № 179, 180).

Видимо, интенсивным взаимовлиянием эпических традиций соседних районов, своеобразной их диффузией объясняется тот факт, что на Мезени очень мало сугубо местных редакций былинных сюжетов, не встречающихся за пределами этого края. К охарактеризованным ранее былинам о Глебе Володьевиче и трех поездках Ильи Муромца, верхнемезенским редакциям «Добрыни и Маринки» и «Ильи и Сокольника» можно добавить еще три сюжета. Особую редакцию образуют мезенские варианты «Хотена Блудовича», в которых лучше, чем в записях из соседних районов, сохранились архаичные черты, употребляется ряд выразительных деталей и формул. Оригинальны две мезенские редакции «Чурилы и Катерины», зафиксированные в низовьях реки и верхнем ее течении; верхнемезенская редакция былины о Добрыне и Алеше (к ней относится более трети записанных в этом регионе вариантов). От мезенских сказителей записаны наиболее совершенные в идейно-художественном плане варианты былин о столкновениях между русскими богатырями — «Бой Добрыни с Дунаем» и «Поединок Добрыни с Ильей Муромцем», что позволяет связывать возникновение этих сюжетов именно с Мезенью. (Подробнее см. обзор вариантов упомянутых былин). В остальных случаях (а их тоже немного) специфика местной традиции проявляется в использовании нестандартных эпизодов и сюжетных ходов: убийство богатырем вражеского царя («Василий Игнатьевич и Батыга»), издевательские насмешки будущего тестя над князем Владимиром («Дунай»), развернутый рассказ о богатырском прошлом человека, череп которого пинает Василий Буслаев («Поездка Василия Буслаева в Иерусалим»).

Как и в других районах России, бытование былин на Мезени — процесс диалектически сложный, внутреннее противоречивый, приводивший как к консервации архаичных представлений, реалий раннефеодального общественного и семейного быта, так и к их переосмыслению, трансформации, обновлению содержания и художественной формы эпических песен. В реализации этих тенденций прослеживаются многие закономерности, характерные для русской былинной традиции в целом или отмеченные преимущественно в Архангельско-Беломорском крае; однако конкретные их проявления нередко весьма специфичны, не имеют близких параллелей в записях из других районов или зафиксированы там в единичных вариантах. В других случаях, напротив, явления, широко распространенные на Печоре или Зимнем Берегу, в мезенских материалах представлены гораздо скромнее.

- 44 -

В единственном мезенском варианте «Алеши и Тугарина» (см. № 109) сохранились архаичные черты в облике Тугарина Змеевича — его выносят слуги на «доски да раззолоцёной», у его коня огненные крылья (в большинстве записей упоминаются бумажные крылья самого Тугарина). Бодее древним по содержанию, органичным для героического эпоса выглядит финал в двух текстах «Дуная», где акцент переносится с необыкновенной внешности младенца на его богатырские качества («На лбу-то у младеня подпись подписана: „Ишше силней могучей был богатырь”» — № 114; «А был бы младень этот силён на земли» — № 118). Фиксация этого мотива еще в нескольких регионах (КД, № 11 — Урал или Западная Сибирь; Гр. I, № 37 — Пинега; Рыбн., № 169 — Пудога, сюжет «Василий Буслаев и новгородцы») позволяет предполагать если не его первичность, то по крайней мере параллельное бытование наряду с портретом чудесного младенца («по локоть ручки в золоте, по колен ножки в серебре»); тем более что во втором случае нельзя исключать заимствования из волшебных сказок (AT 707) или духовного стиха о Егории Храбром. Отголоски языческих представлений о чудесных амулетах и «оберегах», о роковой неизбежности возмездия за святотатство правомерно усматривать в отдельных записях былин «Добрыня и Алеша» (богатырь догадался о готовящейся свадьбе своей жены, потому что у него шевельнулся «на вороту же крест» — № 11), «Поездка Василия Буслаева в Иерусалим» (герой погибает не потому, что не смог перепрыгнуть через камень, а потому, что в момент его прыжка «высоко камень от земли дак прызнимаицсэ» — № 186). С верой в предопределенность судьбы и магию слова связан устойчивый по вариантам запрет произносить вслух имя Ильи Муромца, хотя прямых указаний на то, что именно от его руки Идолищу суждено погибнуть, нет ни в одном тексте. В отдельных записях былин «Данило Ловчанин» и «Илья и Сокольник» четко сформулированы правила поведения богатыря при встречах с незнакомцами: подавать «недругу» копье только «вострым концом» (№ 166), еще до поединка или до нанесения смертельного удара узнавать имя соперника («без имени не бьем, без имени не вешаем» — № 299).

В некоторых случаях тексты мезенских сказителей позволяют гипотетически представить эволюцию конкретных мотивов. За пределами Мезенского края и в более поздних по времени мезенских записях безоружный Добрыня побивает Змея пуховой шляпой, «колпаком Земли Греческой» или даже сапогом, в который он «нагрёб песку — хрещу серого», в большинстве же мезенских записей Григорьева фигурирует «сер-горюч камень». В прионежских вариантах былины «Дунай» от крови погибших супругов протекают «Дунай-река», известная не только русскому фольклору, и «Настасья-река» — гидроним, не встречающийся в других произведениях. Вероятнее всего, это произошло вследствие удвоения по аналогии. В мезенских текстах, как правило, упоминается одна река — Дунай, а в ряде вариантов мотив — превращения людей в объекты неживой природы дается в развернутом виде — от крови Дуная протекает одноименная река, тело Настасьи превращается в «крутые берега», «кипарисно дерево» и т. п., от младенца вырастает «ракитов куст» (см. № 114, 119, 126, 127).

Есть основания полагать, что некоторые формулы, закрепившиеся в каком-то определенном сюжете, прежде использовались и в других эпических песнях, выполняли функции «общих мест». Комментируя обучение Василия Буслаева у «старчища Макарчища», А. М. Астахова считала мотив оборотничества перенесением из былины о Волхе (Аст. 1, с. 559). Этот вывод представляется недостаточно убедительным. Во-первых, на Мезени не записано ни одного варианта; во-вторых, в этой былине и в сюжете «Вольга и Микула», где нередко говорится об оборотничестве героя, не упоминается о его способности «по воды-то плавать ярым гоголем»; в-третьих, в тексте М. Антонова Василий дважды прибегает к оборотничеству, превращаясь именно в гоголя (подробнее см. коммент.

- 45 -

к № 188). Содержание этих эпизодов у Антонова шире, нежели в «Волхе»; Василий Буслаев обучается подхватывать «пулецки свинцовые», заговаривать свой «червленой вяз». В пересказе его земляка Ф. Гольчикова крестный отец героя прямо назван «колдуном» (мотив оборотничества у Гольчикова опущен, но он есть в другом его тексте: спасаясь от Змея, Добрыня «ярым гоголем обернулся» — № 14). Близкую параллель к мезенским записям находим в сказке из Пермской губернии: Василий «выучился <...> не во листы писать, а соколом летать» (Кир., 5, Прилож., с. 1).

В одном из мезенских вариантов былины о Дюке богатырь едет «ступью бродовою», а князь Владимир — «во всю рысь лошадиную» (№ 314). Сходство с одним из заключительных эпизодов сюжета «Вольга и Микула» очевидно. Однако говорить о возможном заимствовании из этой былины нет оснований. Сюжет «Вольга и Микула» не известен устной традиции Архангельско-Беломорского края, а такой же способ идеализации Дюка зафиксирован и на Кулое (Гр. III, № 302), и на Зимнем Берегу (Т. — М., № 49). Видимо, мы имеем дело с эпической формулой, в прошлом игравшей роль трафаретного описания, затем в одних районах закрепившейся в сюжете «Дюк», а в других — в сюжете «Вольга и Микула».

Мезенские сказители сохранили память о некоторых старинных обычаях, средневековом этикете, военно-феодальной символике. Воинственные намерения Сокольника характеризуются формулами «клонит копье», «выбрасывает» копье «вострым концом на Киев-град» (№ 91, 295; ср. вариант с Зимнего Берега — Марк., № 70). Случайно встретившись на улице с князем, Илья Муромец отходит для поклона на «положенное» расстояние («стретилсе, сам отпетилсе, низко кланелсе» — № 100). В одном из текстов подчеркивается, что гости киевского князя вяжут коней к золотому, серебряному и медному кольцам — в зависимости от своего социального статуса. Этот мотив зафиксирован также на Печоре и Индигирке, что свидетельствует о его былой традиционности (см. коммент. к № 95). В былине об Илье и Сокольнике часто описывается, как мать встречает возвращающегося «с поля» воина и принимает у него оружие, а в одном из вариантов «Добрыни и Змея» упоминается другой обычай: провожая мужа в поездку, жена помогает ему вдеть ноги в стремена («ноги в стремена кладет» — № 10). Уникальную формулу, отражающую реально существовавший порядок набора феодального войска, использовал М. Антонов:

У кого было ведь семь сынов,
Он ведь шесть сынов ноньче себе берет,
А <седьмого> дома он оста́вливал,
Да отцу-матушки да на пропи́танье.
У которого ведь было шесть сынов <... и т. д.>.

(№ 96).

Во многих эпических песнях княжеское поручение сопровождается поднесением чары с вином; иногда это делают слуги по приказу своего господина, но чаще всего — сам князь (в былине «Василий Игнатьевич и Батыга» он вынужден для этого отправиться в кабак). Одна из формул того же М. Антонова помогает «расшифровать» скрытый смысл этого действия:

Говорит тут Потык сын Михайлович:
«Еже не пить чару — огневить цяря,
А не гневить цяря — знать ехать».

(№ 132).

- 46 -

Собственноручно поднося богатырю чару с вином, князь по существу не оставляет ему возможности выбора, герой оказывается в положении «добровольца поневоле» и выражает недовольство полученным заданием («Добрыня и Алеша», некоторые редакции былин «Дунай», «Добрыня и Змей»).

Приведенные примеры не следует абсолютизировать, рассматривая их как доказательства особой архаичности мезенских былин. Скорее наоборот: многие процессы, объективно приводившие к модернизации и разрушению классических форм эпической поэзии, на Мезени начались раньше и протекали более интенсивно, нежели в Онего-Каргопольском крае. В этом плане мезенская традиция смыкается с традициями соседних районов, словно аккумулируя наиболее характерные для них тенденции.

Изучая динамику развития русского эпоса, сопоставляя региональные версии и редакции былинных сюжетов, А. М. Астахова подчеркивала отход от старейших редакций многих сюжетов, появление поздних по характеру их обработок в северо-восточных районах, прежде всего именно на Мезени («Поездка Василия Буслаева в Иерусалим», «Добрыня и Алеша», «Добрыня и Змей», «Добрыня и Маринка», «Дюк», «Илья и Калин», «Михайло Потык», «Соломан и Василий Окулович», в меньшей мере — «Илья и Идолище», «Добрыня и Василий Казимирович» — Аст. 1, с. 551—664; 2, с. 697—805). Анализ текстов, которыми А. М. Астахова не располагала или по каким-то причинам которые не использовала, подтверждает ее выводы и позволяет дополнить перечень былин, подвергшихся определенной модернизации, верхнемезенскими записями сюжета «Илья и Сокольник», одной из редакций былины «Иван Годинович», текстами «Козарина» с удвоением мотива похищения родственников героя татарами (подробнее см. комментарии к соответствующим сюжетам).

В мезенских материалах обращает на себя внимание обилие контаминированных текстов (многие из них были записаны А. Д. Григорьевым). Многие певцы соединяли не только былины об одном герое, но и сюжеты, посвященные деяниям разных богатырей. Здесь давно стали устойчивыми контаминации обеих былин о Василии Буслаеве, сюжетов «Илья Муромец и Соловей-разбойник» и «Илья и разбойники»; «Добрыня и Алеша» и «Добрыня и Змей» (второй сюжет в таких случаях выполняет функции вставного эпизода, поясняя, чем занимался богатырь в отъезде). В ряде текстов в одно произведение объединены былины «Святогор и Илья Муромец» и «Илья и Идолище», хотя такое усложнение структуры ничем не мотивировано (№ 1, 2, 3). Механический характер контаминации особенно заметен в тех случаях, когда объединяются былины о разных богатырях: «Дунай» и «Илья и Идолище» (№ 320), «Дунай» и «Михайло Потык» (№ 121), «Дунай» и «Иван Годинович» (№ 128), «Дунай» и «Данило Ловчанин» (№ 134, 167); «Дюк» и «Илья и Сокольник» (№ 302), «Камское побоище» и «Илья и Сокольник» (№ 100), «Иван Годинович» и «Илья и Сокольник» (№ 302).

В некоторых мезенских текстах отклонения от фольклорных канонов сюжетосложения столь значительны, что позволяют говорить об индивидуальном творчестве, выходящем за рамки устной эпической традиции. Прежде всего следует упомянуть все три былины В. Аникеева (№ 320, 233, 25 — «Дунай», «Святогор и Илья Муромец», «Добрыня и Алеша»), вызвавшие естественное удивление А. Д. Григорьева причудливым переплетением фольклорных и книжных элементов, механическим соединением разнородных эпизодов и сюжетов, необычными приемами повествования (в третьем тексте, например, не описан поединок богатыря со Змеем — Добрыня рассказывает об этом подвиге по возвращении в Киев), нетрадиционностью лексики и стиля. Исполнитель утверждал, что его былины составляют нечто вроде трилогии и должны следовать друг за другом в строго определенном порядке, хотя никаких оснований для этого тексты не дают. Сходные по характеру

- 47 -

произведения записаны и от сказителей, чей репертуар в основном состоит из традиционных эпических песен. Это — «Илья и Калин» С. Поташова (№ 308), в котором немало индивидуальных новаций, далеко не всегда удавшихся певцу; стилистически неоднородный текст «Камского побоища», записанный от неизвестного лица в г. Мезени (№ 307); мозаичная по содержанию и стилю, изобилующая вставными эпизодами старина о бое Ильи Муромца с Сокольником того же сказителя (№ 317); чрезвычайно сложный по структуре «Михайло Потык» А. Мартынова («Олёксы Малого») (№ 113), в котором часто нарушается принцип непрерывности повествования, внимание переключается с одного героя на другого; былина Я. Авдушева «Илья и Сокольник» (№ 84), содержащая эпизоды импровизационного характера (подробнее см. комментарии к указанным текстам).

Все упомянутые варианты записаны на Мезени первыми собирателями — А. И. Никольским и А. Д. Григорьевым: следовательно, кризисные процессы в местной былинной традиции начались достаточно рано. Проявились они и в свободном перенесении отдельных деталей, формул, имен собственных из одного сюжета в другой. Явления этого рода встречаются и в других регионах, но на Мезени они приобрели массовый характер.

Нередко включения заимствованных элементов не нарушают логики повествования. Так, в былине о бое Добрыни с Дунаем удачно использована ироническая реплика о «развоёванном шатришке» из былины «Хотен» (№ 140); нож, брошенный Идолищем в Илью Муромца, попадает «в имянной-от крест» — ср. былину «Илья и Сокольник» (№ 74); за нарушение запрета произносить имя Ильи Муромца предусмотрена казнь, заимствованная из сюжета «Сорок калик» (№ 75); Тугарина, как и Сокольника, сопровождает «охота» (№ 109); Илья Муромец укоряет князя Владимира за неуместные расспросы в церкви во время обедни (перенос из архангельско-беломорской редакции былины о Дюке — № 72).

Но гораздо чаще заимствованные элементы используются механически, без учета конкретной ситуации, что приводит к противоречиям и алогизмам. Тот же упрек хозяина служанке за разговоры во время церковной службы в былине «Чурила и Катерина» выглядит абсурдным, так как обстоятельства требуют быстрых и решительных действий; в других редакциях сюжета обманутый муж благодарит служанку за своевременное предупреждение и, не дослушав обедни, спешит домой. Явно неудачны и многие другие механические переносы: Тугарин угрожает заколоть Алешу копьем, затоптать конем, хотя действие происходит на пиру (№ 109); в былине «Добрыня и Алеша» двенадцатилетняя отлучка героя мотивируется его поездкой на охоту (как в сюжете о «Добрыне и Змее» — № 45); в ряде записей былины о бое Ильи с сыном Сокольник уподоблен Соловью-разбойнику («ревет по-звериному, свистит по-соловьиному»); эти же качества приписываются Илье Муромцу (№ 94), Михайле Потыку (№ 111).

Столь же часты в мезенских текстах перенесения имен собственных. Даже у такого яркого представителя классического былинного стиля, как М. Антонов, «Потык сын Михайлович» заменил Дуная в роли свата князя Владимира (№ 132). В былинах «Чурила и Катерина» и «Добрыня и Маринка» действие приурочено к Новгороду (№ 149, 30). В некоторых вариантах былины о «Дунае» в роли главного героя выступает «Васютка, горький пьяница» (№ 128, 173, 156), в одном — Добрыня (№ 328). Один из певцов прикрепил центральный эпизод сюжета «Козарин» к имени Ильи Муромца (№ 201), в былине о Даниле Ловчанине Дунай заместил традиционного Вичю Лазурьевича, незадачливого советчика Владимира (№ 167). Очень популярно на Мезени имя «поганого Издолища»; судя по всему, многие исполнители воспринимали его как нарицательное, а не собственное имя, синоним слова «враг». Кроме былин, где это имя традиционно («Илья

- 48 -

и Идолище», «Идолище сватает племянницу князя Владимира»), оно встречается в былинах о Камском побоище (№ 96), Иване Годиновиче (№ 128, 158); так называют татарского посла (№ 175, 176) или предводителя вражеского войска (№ 184, 185) в былине о Василии Игнатьевиче и Батыге и даже Сокольника (№ 86).

Многие мезенские сказители охотно использовали сказочные мотивы, формулы и целые эпизоды (см. коммент. к № 120, 129, 40, 199, 200).

Книжное влияние ощущается в местной традиции сильнее, нежели в соседних районах (за исключением Зимнего Берега, где львиная доля зависимых от книги текстов приходится на А. Крюкову и ее дочерей). У некоторых исполнителей (М. Семенов, С. Суднов, В. Иванов) практически весь репертуар в той или иной мере связан с печатными источниками, у других к ним восходят отдельные былины; нередко книжные элементы переплетаются с устными по происхождению. Конкретные случаи книжного влияния на былины мезенских сказителей рассмотрены в комментариях. Обращает на себя внимание тот факт, что зависимые от книги тексты обнаруживаются в записях А. И. Никольского (последняя треть XIX столетия — «Илья и Калин», «Илья и Сокольник», № 307, 143) и А. Д. Григорьева (1901 г. — «Илья и разбойники» в контаминации с «Ильей и Соловьем-разбойником» и «Добрыня и Алеша», № 107, 38); весьма вероятна связь с печатными источниками отдельных эпизодов еще в двух былинах из сборника Григорьева (№ 109, 320 — «Алеша и Тугарин», «Дунай»).

Вопреки ожиданиям в текстах мезенских сказителей, прямых потомков новгородских колонистов, очень слабо выражен новгородский колорит; былина о Садко здесь вообще не обнаружена, в половине записей былины «Василий Буслаев и новгородцы» действие происходит в Рязани, в них отсутствуют многие реалии своеобразного быта древнерусской торговой республики, известные по собранию Кирши Данилова и прионежским записям. Примерно такое же положение на Печоре, а на Кулое, Пинеге и Зимнем Берегу новгородский пласт русского эпоса представлен еще беднее. Однако свидетельства местных жителей, а также великолепный вариант контаминированной былины о Василии Буслаеве, записанный от М. Антонова (№ 188), позволяют предполагать, что незадолго до приезда А. Д. Григорьева новгородские былины занимали в мезенском репертуаре гораздо более важное место.

Приметы местного, северного быта в мезенских текстах встречаются реже, нежели в печорских записях. Здесь более узок круг былин, в которых описываются плавания героев по морям, а сами эти описания беднее подробностями. Они устойчиво повторяются в двух сюжетах — «Поездка Василия Буслаева в Иерусалим» и «Соломан и Василий Окулович»; в одном из вариантов былины «Иван Годинович» на корабле отправляется за невестой главный герой (№ 165), в другом на судах приплывает его соперник с «силой военной» (№ 159), морем прибывают на Русь татары в одной из записей сюжета «Василий Игнатьевич и Батыга» (№ 177). В некоторых вариантах былины «Добрыня и Змей» действие также происходит на море, а не на реке (№ 8, 10).

В отдельных текстах подчеркиваются резкие различия во внешнем виде, религиозных и других обычаях, которых придерживаются русские и их этнические противники (№ 30, 196, 95 — «Добрыня и Маринка», «Козарин», «Илья и Калин»); и лишь в былине «Бой Добрыни с Дунаем» последовательно указывается на черный цвет шатра, полученного Дунаем в награду за службу иноземному королю. Видимо, детали такого рода не привлекали особого внимания местных певцов, поскольку Мезенский край в отличие от Печорского почти со всех сторон окружен районами с преобладающими русским населением. Реже, чем в печорских записях, упоминаются и «ссылочки

- 49 -

дальние», хоть Мезень также была местом ссылки. Традиционная формула угрозы вражеского богатыря в одном из текстов дополнена оригинальной подробностью: Сокольник намерен «облатынить» христианскую веру (№ 14); возможно, это глухой отголосок военных столкновений со шведами на Белом море и в устье Северной Двины.

Сноски

Сноски к стр. 37

¹ Поскольку от Аграфены Крюковой, ее дочерей Марфы и Серафимы Крюковых, Павлы Пахоловой и внучки Пелагеи Негадовой записано большое количество книжных по происхождению текстов (см.: Новиков Ю. А. Былина и книга: Аналитический указатель зависимых от книги и фальсифицированных былинных текстов. 2-е изд., доп. СПб., 2001), они не учитываются при сопоставлении репертуаров, характеристике версий и редакций отдельных сюжетов, бытование которых отмечено на Зимнем Берегу и в соседних районах. Этот принцип, позволяющий объективнее судить о состоянии устной эпической традиции, соблюдается и в комментариях.

² Дмитриева С. И. Географическое распространение русских былин: (По материалам конца XIX — начала XX в.). М., 1975.

³ Аст. 1, с. 55; Астахова А. М. Былины: Итоги и проблемы изучения. М.; Л., 1966. С. 267.

Сноски к стр. 39

⁴ От кулоянина В. Буторина записана былина «Добрыня и Настасья» (Гр. II, № 280), не зафиксированная на Мезени, однако наиболее вероятный источник этого текста — книга.

⁵ Гр. II, с. XV—XVIII; Аст. 1, с. 53—56 и др.