А. Муравьева. М. 1827 г. in 12, 148 стр.
Полезна критика строгая, а не ѣдкая. Тотъ не любитъ искусства, кто разбираетъ произведеніе съ эпиграмматическимъ остроуміемъ. Болѣе или менѣе отзываясь недоброжелательствомъ, оно заставляетъ подозрѣвать критика въ пристрастіи и удаляетъ его отъ настоящей его цѣли: увѣрить читателя въ справедливости своего мнѣнія. Еще замѣчу, что, разбирая сочиненіе, не одной публикѣ, но и автору (разумѣется, ежели онъ имѣетъ дарованіе) нужно показать его недостатки, а этого никогда не достигнешь, ежели будешь расточать болѣе насмѣшки, нежели доказательства, болѣе будешь стараться пристыдить, нежели убѣдить сочинителя.
Ежели строго разбирать стихотворенія Г-на Муравьева, конечно, многое и очень многое найдешь достойнымъ осужденія; но въ то же время увидишь красоты, ручающіяся за истинное дарованіе. Г-нъ Муравьевъ поэтъ неопытный, но Поэтъ — и это главное. Во всѣхъ его пьесахъ небрежность слога доведена до крайности; но почти во всѣхъ ощутительно возвышенное вдохновеніе. Онъ еще не написалъ ничего истинно хорошаго, но подаетъ прекрасныя надежды.
Книга Г-на Муравьева заключаетъ въ себѣ описательную поэму, подъ названіемъ Таврида, и нѣсколько мелкихъ стихотвореній.
Таврида — произведеніе совершенно ученическое. Созданіе ея бѣдно или, лучше сказать, въ ней нѣтъ никакого созданія. Это риторическое распространеніе двухъ стиховъ Пушкина въ Бахчисарайскомъ Фонтанѣ:
Гдѣ скрылись ханы? гдѣ гаремъ?
Кругомъ все пусто, все уныло...
209
Ежели мы прибавимъ, что въ Поэмѣ Г-на Муравьева нѣтъ ни одной строфы, сначала до конца написанной истинно хорошими стихами, достоинство ея будетъ весьма не велико. Таврида, кажется, первый опытъ Г-на Муравьева; но ежели въ ней еще не видно искусства, то видны уже силы. Таврида писана небрежно, но не вяло. Неточныя ея описанія иногда ярки, и необработанные стихи иногда дышатъ какимъ-то безпокойствомъ, похожимъ на вдохновеніе. Не привожу примѣровъ, ибо сказанное мною чувствительнѣе въ цѣломъ сочиненіи, нежели въ его частностяхъ.
Въ мелкихъ стихотвореніяхъ дарованіе г-на Муравьева гораздо зрѣлѣе. Каждая пьеса уже заключаетъ въ себѣ болѣе или менѣе полное созданіе, и отъ времени до времени встрѣчаются прекрасные стихи. Приведемъ отрывокъ изъ стихотворенія „Ермакъ“, которое одно изъ хорошихъ въ разбираемой нами книгѣ. Остякъ разсказываетъ путнику о завоеваніи Сибири, по темнымъ преданіямъ, сохранившимся въ его племени.
Вотъ видишь, путникъ: много, много
Прошло холодныхъ, бурныхъ зимъ,
Съ тѣхъ поръ, какъ бранною тревогой
Иртышъ великій былъ грозимъ.
Отколь? зачѣмъ? я не открою;
Но бурной вьюгой притекли
Сюда, къ убійственному бою,
Другого племя остяки:
Они другъ друга убивали,
Вездѣ лишь кровь текла одна;
Снѣга съ полей ужь не смывали
Войны багроваго пятна.
И вотъ однажды ночь застала
Здѣсь, на Иртышскихъ берегахъ,
Пришельцовъ. Все межь ними спало,
Забывъ о мстительныхъ врагахъ.
Они-жь стрѣлами разбудили
И смертью отогнали сонъ!
Но челноки пришельцовъ плыли
Среди кипящихъ, грозныхъ волнъ.
Ихъ вождь былъ скованъ изъ желѣза,
И нашей смерти чуждъ онъ былъ!
Въ Иртышъ, добыча мрачной грезы,
210
Прыгнулъ, проснулся и поплылъ,
И близокъ былъ къ ладьямъ союзнымъ;
Быть можетъ, ихъ бы досягнулъ,
Иртышу показался грузнымъ:
Иртышъ взревѣлъ, — онъ потонулъ!
Другого племя остяки, и нашей смерти чуждъ онъ былъ, Иртышу показался грузнымъ. Прекрасно! Но сколько недостатковъ въ этомъ отрывкѣ! Я не открою — нужно я не знаю; они другъ друга убивали, т.-е. воины Ермака другъ друга убивали, по смыслу стиховъ: это ли хотѣлъ сказать сочинитель? Снѣга съ полей ужъ не смывали войны багроваго пятна, слишкомъ изысканно для остяка. Забывъ о мстительныхъ врагахъ: мстительныхъ ненужный эпитетъ. Они-жъ стрѣлами разбудили... Кого? Все четверостишіе дурно. Въ Иртышъ, добыча мрачной грезы... Почему знаетъ остякъ, что Ермаку въ это время что-нибудь грезилось? Лучше было сказать: полусонный. Надобно замѣтить, что я разбираю хорошее у Г-на Муравьева.
Не буду говорить особо о каждомъ стихотвореніи Г-на Муравьева, — это бы заняло слишкомъ много времени. Не могу, однакожъ, оставить безъ вниманія стихотвореніе его Стихіи, которое мнѣ кажется лучшимъ изъ всего собранія какъ по созданію, такъ и по исполненію. Я приведу его въ новое доказательство и прекраснаго дарованія Г-на М. и великихъ его недостатковъ.
Я съ духомъ бесѣдовалъ дикихъ пустынь!
Предъ юношей, съ мрачнаго трона,
Клубящимся вихремъ возсталъ исполинъ;
Земли разступилося лоно!
Онъ эхомъ раздался, онъ вѣтромъ завылъ,
И юношу тучею праха покрылъ.
Строфа сія звучна и живописна; но гдѣ же логика? Къ чему: земли разступилося лоно? Г-нъ Муравьевъ изобразилъ уже своего духа, возставшаго съ мрачнаго трона, слѣдовательно, тронъ этотъ ему видимъ, слѣдовательно, онъ не въ глубинѣ земли; а ежели не такъ, то прежде, нежели явится духъ, земля должна разступиться. Сколько несообразностей! Послѣдніе два стиха прекрасны.
Я съ духомъ бесѣдовалъ бурныхъ валовъ!
Завыли широкія волны;
211
Онъ съ пиршества шелъ поглощенныхъ судовъ,
Утопшихъ отчаяньемъ полный!
И много о тайнахъ бездонныхъ ревѣлъ,
И юноша пѣной его посѣдѣлъ.
Завыли широкія волны... вставка. Слѣдующіе три стиха красоты превосходной. Ежели-бъ Г-нъ Муравьевъ всегда облекалъ въ подобные стихи картины своенравнаго воображенія, мы бы уже поздравили себя съ великимъ Поэтомъ. И юноша пѣной его посѣдѣлъ: дурно, потому что изысканно. Надобно было сказать: И юношу пѣной своею покрылъ. Лирическая поэзія любитъ простоту выраженій.
Я съ духомъ бесѣдовалъ горнихъ зыбей,
Съ лазурнымъ владыкой эѳира!
И онъ, улыбаясь во звукѣ рѣчей,
Открылъ мнѣ всѣ прелести міра;
Меня облаками, смѣясь, одѣвалъ,
И юноша свѣжесть эѳира вдыхалъ!
Въ этой строфѣ хорошъ одинъ только стихъ: Меня облаками, смѣясь, одѣвалъ. Что такое значитъ: во звукѣ рѣчей открыть всѣ прелести міра? Прочтите кому угодно эти два стиха: каждый будетъ ихъ толковать по-своему, и, можетъ быть, никто не угадаетъ настоящей мысли автора. Къ тому же, духъ эѳира долженъ говорить только о своей области, а не о цѣломъ мірѣ; а не то Г-ну Муравьеву не для чего бесѣдовать особо съ каждымъ стихійнымъ духомъ: довольно поговорить съ воздушнымъ, который всевѣдущъ.
Я съ духомъ бесѣдовалъ вѣчныхъ огней!
Гулъ дальняго грома раздался!
Не могъ усидѣть онъ на тучѣ своей,
Палящій, клубами свивался,
И съ трескомъ слѣдилъ свой убійственный путь,
И юношѣ бросилъ онъ молнію въ грудь!
Отчего духъ огня не могъ усидѣть на своей тучѣ (не говорю уже о низкомъ выраженіи: усидѣть)? Чего же онъ испугался? Можно ли писать такимъ образомъ и никогда не повѣрять воображенія разсудкомъ? Для пользы искусства почти досадно, что г-нъ Муравьевъ человѣкъ съ дарованіемъ.
Я духомъ напитанъ ревущихъ стихій,
Онѣ и съ младенцемъ играли;
212
Вокругъ колыбели моей возлегли
И бурной рукою качали;
Я помню ихъ дикую пѣснь надо мной,
Но какъ передамъ ея звукъ громовой?
Эта строфа сначала до конца прекрасна, кромѣ риѳмъ: стихій и возлегли, которыя черезчуръ не точны. Еще: и бурной рукою качали — кого, что? Должно подразумѣвать колыбель, но это не сказано: мѣстоимѣніе здѣсь необходимо.
Скажемъ вообще о Г-нѣ Муравьевѣ, что, богатому жаромъ и красками, ему недостаетъ обдуманности и слога, слѣдственно — очень многаго. Истинные поэты потому именно рѣдки, что имъ должно обладать въ то же время свойствами, совершенно противорѣчащими другъ другу: пламенемъ воображенія творческаго и холодомъ ума повѣряющаго. Что касается до слога, надобно помнить, что мы для того пишемъ, чтобы передавать другъ другу свои мысли; если мы выражаемся неточно, насъ понимаютъ ошибочно или вовсе не понимаютъ: для чего-жъ писать? Надѣемся, что Г-нъ Муравьевъ въ будущихъ сочиненіяхъ исполнитъ наши ожиданія и порадуетъ насъ красотами, не затемненными столькими недостатками.
_______