187

Перстень.

Въ деревушкѣ, состоящей не болѣе какъ изъ десяти дворовъ (не нужно знать, какой губерніи и уѣзда), нѣкогда жилъ небогатый дворянинъ Дубровинъ. Умѣренностью, хозяйствомъ онъ замѣнялъ въ быту своемъ недостатокъ роскоши. Сводилъ расходы съ приходами, любилъ жену и ежегодно умножающееся семейство, словомъ, былъ счастливъ; но судьба позавидовала его счастью. Пошли неурожаи за неурожаями. Не получая почти никакого дохода и почитая долгомъ помогать своимъ крестьянамъ, онъ вошелъ въ большіе долги. Часть его деревушки была заложена одному скупому помѣщику, другую оттягивалъ у него безпокойный сосѣдъ, извѣстный ябедникъ. Скупому не былъ онъ въ состояніи заплатить своего долга; противъ дѣльца не могъ поддержать своего права, конечно, безспорнаго, но скуднаго наличными доказательствами. Заимодавецъ протестовалъ вексель, проситель съ жаромъ преслѣдовалъ дѣло, и бѣдному Дубровину приходилось до зарѣза.

Всего нужнѣе было заплатить долгъ; но гдѣ найти деньги? Не питая никакой надежды, Дубровинъ рѣшился однакожъ испытать всѣ способы къ спасенію. Онъ бросился по сосѣдямъ, просилъ, умолялъ; но вездѣ слышалъ тотъ же учтивый, а иногда и неучтивый отказъ. Онъ возвратился домой съ раздавленнымъ сердцемъ.

Утопающій хватается за соломинку. Несмотря на свое отчаяніе, Дубровинъ вспомнилъ, что между сосѣдями не посѣтилъ одного, правда, ему незнакомаго, но весьма богатаго помѣщика. Онъ у него не былъ, и тому причиною было не одно незнакомство. Опальскій (помѣщикъ, о которомъ идетъ дѣло) былъ человѣкъ отмѣнно странный. Имѣя около полутора тысячъ душъ, огромный домъ, великолѣпный садъ, имѣя доступъ ко всѣмъ наслажденіямъ жизни,

188

онъ ничѣмъ не пользовался. Пятнадцать лѣтъ тому назадъ онъ пріѣхалъ въ свое помѣстье, но не заглянулъ въ свой богатый домъ, не прошелъ по своему прекрасному саду, ни о чемъ не разспрашивалъ своего управителя. Вдали отъ всякаго жилья, среди обширнаго дикаго лѣса, онъ поселился въ хижинѣ, построенной для лѣсного сторожа. Управитель, безъ его приказанія и почти насильно, пристроилъ къ ней двѣ комнаты, которыя съ третьею, прежде существовавшею, составили его жилище. Въ сосѣдствѣ были о немъ разные толки и слухи. Многіе приписывали уединенную жизнь его скупости. Въ самомъ дѣлѣ, Опальскій не проживалъ и тридцатой части своего годового дохода, питался самою грубою пищею и пилъ одну воду; но въ то же время онъ вовсе не занимался хозяйствомъ, никогда не являлся на деревенскія работы, никогда не повѣрялъ своего управителя, къ счастію, отмѣнно честнаго человѣка. Другіе довольно остроумно заключили, что, отличаясь образомъ жизни, онъ отличается и образомъ мыслей, и подозрѣвали его дерзкимъ философомъ, вольнодумнымъ естествоиспытателемъ, тѣмъ болѣе, что, по слухамъ, не занимаясь леченьемъ, онъ то и дѣло варилъ невѣдомыя травы и коренья, что въ домѣ его было два скелета, и страшный желтый черепъ лежалъ на его столѣ. Мнѣнію ихъ противорѣчила его набожность: Опальскій не пропускалъ ни одной церковной службы и молился съ особеннымъ благоговѣніемъ. Нѣкоторые люди, и въ томъ числѣ Дубровинъ, думали однакожъ, что какая-нибудь горестная утрата, а можетъ быть и угрызенія совѣсти были причиною странной жизни Опальскаго.

Какъ-бы то ни было, Дубровинъ рѣшился къ нему ѣхать: „Прощай, Саша!“ сказалъ онъ со вздохомъ женѣ своей, „еще разъ попробую счастья“, — обнялъ ее и сѣлъ въ телѣгу, запряженную тройкою.

Помѣстье Опальскаго было верстахъ въ пятнадцати отъ деревушки Дубровина; часа черезъ полтора онъ уже ѣхалъ лѣсомъ, въ которомъ жилъ Опальскій. Дорога была узкая и усѣяна кочками и пнями. Во многихъ мѣстахъ не проходила его тройка, и Дубровинъ былъ принужденъ отпрягать лошадей. Вообще нельзя было ѣхать иначе, какъ шагомъ. Наконецъ онъ увидѣлъ отшельническую обитель Опальскаго.

Дубровинъ вошелъ. Въ первой комнатѣ не было никого. Онъ окинулъ ее глазами и удостовѣрился, что слухи о странномъ помѣщикѣ частью были справедливы. Въ углахъ стояли скелеты, стѣны

189

были обвѣшаны пуками сушеныхъ травъ и кореньевъ, на окнахъ стояли бутылки и банки съ разными настоями. Некому было о немъ доложить: онъ рѣшился войти въ другую комнату, отворилъ двери и увидѣлъ пожилого человѣка, въ изношенномъ халатѣ, сидящаго къ нему задомъ и глубоко занятаго какимъ-то математическимъ вычисленіемъ.

Дубровинъ догадался, что это былъ самъ хозаинъ. Молча стоялъ онъ у дверей, ожидая, чтобы Опальскій кончилъ или оставилъ свою работу; но время проходило, Опальскій не прерывалъ ея. Дубровинъ нарочно закашлялъ, но кашель его не былъ примѣченъ. Онъ шаркалъ ногами, — Опальскій не слышалъ его шарканья. Бѣдность застѣнчива. Дубровинъ находился въ самомъ тяжеломъ положеніи. Онъ думалъ, думалъ и, ни на что не рѣшаясь, вертѣлъ на рукѣ своей перстень: наконецъ, уронилъ его, хотѣлъ подхватить на лету, но только подбилъ, и перстень, перелетѣвъ черезъ голову Опальскаго, упалъ на столъ передъ самымъ его носомъ.

Опальскій вздрогнулъ и вскочилъ съ своихъ креселъ. Онъ глядѣлъ то на перстень, то на Дубровина и не говорилъ ни слова. Онъ взялъ со стола перстень, съ судорожнымъ движеніемъ прижалъ его къ своей груди, остановивъ на Дубровинѣ взоръ, выражавшій поперемѣнно торжество и опасеніе. Дубровинъ глядѣлъ на него съ замѣшательствомъ и любопытствомъ. Онъ былъ высокаго роста; рѣдкіе волосы покрывали его голову, коей обнаженное темя лоснилось; живой румянецъ покрывалъ его щеки; онъ въ одно и то же время казался моложавъ и старообразенъ. Прошло еще нѣсколько мгновеній. Опальскій опустилъ голову и казался погруженнымъ въ размышленіе; наконецъ сложилъ руки, поднялъ глаза къ небу, лице его выразило глубокое смиреніе, безпредѣльную покорность. „Господи, да будетъ воля Твоя!“ сказалъ онъ. „Это вашъ перстень“, продолжалъ Опальскій, обращаясь къ Дубровину: „и я вамъ его возвращаю.... Я могъ бы не возвратить его.... что прикажете?“.

Дубровинъ не зналъ, что думать; но, собравшись съ духомъ, объяснилъ ему свою нужду, прибавя, что въ немъ его единственная надежда.

„Вамъ надобно десять тысячъ“, сказалъ Опальскій, „завтра-же я вамъ ихъ доставлю; что вы еще требуете?“

„Помилуйте“, вскричалъ восхищенный Дубровинъ, „что я могу еще требовать? — Вы возвращаете мнѣ жизнь неожиданнымъ вашимъ

190

благодѣяніемъ. Какъ мало людей вамъ подобныхъ! Жена, дѣти опять съ хлѣбомъ; я, она до гробовой доски будемъ помнить“....

„Вы ничѣмъ мнѣ не обязаны, прервалъ Опальскій. Я не могу отказать вамъ ни въ какой просьбѣ. Этотъ перстень..... (тутъ лице его снова омрачилось) этотъ перстень даетъ вамъ безпредѣльную власть надо мною.......... Давно не видалъ я этого перстня... Онъ былъ моимъ.... но что до этого? Ежели я вамъ болѣе не нуженъ, позвольте мнѣ докончить мою работу: завтра я къ вашимъ услугамъ“.

Ѣдучи домой, Дубровинъ былъ въ неописанномъ волненьи. Неожиданная удача, удача, спасающая его отъ неизбѣжной гибели, конечно, его радовала, но нѣкоторыя слова Опальскаго смутили его сердце. — „Что это за перстень? — думалъ онъ. Нѣкогда принадлежалъ онъ Опальскому; мнѣ подарила его жена моя. Какія сношенія были между нею и моимъ благодѣтелемъ? Она его знаетъ! Зачѣмъ же всегда таила отъ меня это знакомство? Когда она съ нимъ познакомилась?“ Чѣмъ онъ болѣе думалъ, тѣмъ онъ становился безпокойнѣе; все казалось страннымъ и загадочнымъ Дубровину.

„Опять отказъ?“ сказала бѣдная Александра Павловна, видя мужа своего, входящаго съ лицемъ озабоченнымъ и пасмурнымъ. „Боже! что съ нами будетъ!“ Но не желая умножить его горести: „утѣшься, прибавила она голосомъ болѣе мирнымъ, „Богъ милостивъ, можетъ быть, мы получимъ помощь откуда не чаемъ“.

„Мы счастливѣе, нежели ты думаешь“, сказалъ Дубровинъ: „Опальскій даетъ десять тысячъ... Все славу Богу.“

„Слава Богу? отчего же ты такъ печаленъ?“

„Такъ... ничего... Ты знаешь этого Опальскаго?“

„Знаю, какъ ты, по слухамъ... но ради Бога...“

„По слухамъ... только по слухамъ. — Скажи, какъ достался тебѣ этотъ перстень?“

„Что за вопросъ! Мнѣ подарила его моя пріятельница Анна Петровна Кузмина, которую ты знаешь: что тутъ удивительнаго?“

Лице Александры Павловны было такъ спокойно, голосъ такъ свободенъ, что всѣ недоумѣнія Дубровина исчезли. Онъ разсказалъ женѣ своей всѣ подробности своего свиданія съ Опальскимъ, признался въ невольной тревогѣ, наполнившей его душу, и Александра Павловна, посердясь немного, съ нимъ помирилась. Между тѣмъ она сгорала любопытствомъ. „Непремѣнно напишу къ Аннѣ Петровнѣ“, сказала она. „Какая скрытная! никогда не говорила мнѣ объ

191

Опальскомъ. Теперь поневолѣ признается, видя, что мы знаемъ уже половину тайны“.

На другой день, рано поутру, Опальскій самъ явился къ Дубровину, вручилъ ему обѣщанныя десять тысячъ и на всѣ выраженія благодарности отвѣчалъ вопросомъ: „Что еще прикажете?“

Съ этихъ поръ Опальскій каждое утро пріѣзжалъ къ Дубровину, и „что прикажете“ было всегда его первымъ словомъ. Благодарный Дубровинъ не зналъ, какъ отвѣчать ему, наконецъ, привыкъ къ этой странности и не обращалъ на нее вниманія. Однакожъ онъ имѣлъ многіе случаи удостовѣриться, что вопросъ этотъ не былъ одною пустою поговоркою. Дубровинъ разсказалъ ему о своемъ дѣлѣ, и на другой же день явился къ нему стряпчій и подробно освѣдомился о его тяжбѣ, сказавъ, что Опальскій велѣлъ ему хлопотать о ней. Въ самомъ дѣлѣ, она въ скоромъ времени была рѣшена въ пользу Дубровина. Дубровинъ прогуливался однажды съ женою и Опальскимъ по небольшому своему помѣстью. Они остановились у рощи надъ рѣкою, и видъ на деревни, по ней разсыпанныя, на зеленый лугъ, разстилающійся передъ нею на необъятное пространство, — былъ прекрасенъ. „Здѣсь-бы, по настоящему, должно было построить домъ“, сказалъ Дубровинъ, „я часто объ этомъ думаю. Хоромы мои плохи, кровля течетъ, надо строить новыя, и гдѣ же лучше?“ — На другое утро крестьяне Опальскаго начали свозить лѣсъ на мѣсто, избранное Дубровинымъ, и вскорѣ поднялся красивый, свѣтлый домикъ, въ который Дубровинъ перешелъ съ своимъ семействомъ.

Не буду разсказывать, по какому именно поводу Опальскій помогъ ему развести садъ, запастись тѣмъ и другимъ: дѣло въ томъ, что каждое желаніе Дубровина было тотъ же часъ исполнено.

Опальскій былъ какъ свой у Дубровиныхъ и казался имъ весьма умнымъ и ученымъ человѣкомъ. Онъ очень любилъ хозяина, но иногда выражалъ это чувство довольно страннымъ образомъ. Напримѣръ, сжимая руку облагодѣтельствованному имъ Дубровину, онъ говорилъ ему съ умиленіемъ, отъ котораго навертывались на глазахъ его слезы: „Благодарю васъ, вы ко мнѣ очень снисходительны!“

Анна Петровна отвѣчала на письмо Александры Павловны. Она не понимала ея намековъ, увѣряла, что и во снѣ не видывала никакого Опальскаго, что перстень былъ подаренъ ей одною изъ ея знакомокъ, которой принесъ его дворовый мальчикъ, нашедшій его

192

на дорогѣ. Такимъ образомъ любопытство Дубровиныхъ осталось неудовлетвореннымъ.

Дубровинъ разспрашивалъ объ Опальскомъ въ его помѣстьѣ. Никому не было извѣстно, гдѣ и какъ онъ провелъ свою молодость; знали только, что онъ родился въ Петербургѣ, былъ въ военной службѣ, наконецъ, лишившись отца и матери, прибылъ въ свои помѣстья. Единственный крѣпостной служитель, находившійся при немъ, скоропостижно умеръ дорогою, а наемный слуга, съ нимъ пріѣхавшій, и котораго онъ тотчасъ отпустилъ, ничего объ немъ не вѣдалъ.

Народные слухи были занимательнѣе. Покойный приходскій дьячекъ разсказывалъ женѣ своей, что однажды, исповѣдуясь въ алтарѣ, Опальскій говорилъ такъ громко, что каждое слово до него доходило. Опальскій каялся въ ужасныхъ преступленіяхъ, въ чернокнижествѣ; признавался, что ему отъ роду 450 лѣтъ, что долгая эта жизнь дана ему въ наказаніе, и неизвѣстно, когда придетъ минута его успокоенія. Многія другія были росказни, однѣ другихъ замысловатѣе и нелѣпѣе; но ничто не объясняло таинственнаго перстня.

Безпрестанно навѣщаемый Опальскимъ, Дубровинъ почиталъ обязанностію навѣщать его по возможности столь же часто. Однажды, не заставъ его дома (Опальскій собиралъ травы въ окрестности), онъ сталъ перебирать лежащія на столѣ его бумаги. Одна рукопись привлекла его вниманіе. Она содержала въ себѣ слѣдующую повѣсть:

„Антоніо родился въ Испаніи. Родители его были люди знатные и богатые. Онъ былъ воспитанъ въ гордости и роскоши: жизнь могла для него быть однимъ долгимъ праздникомъ..... Двѣ страсти — любопытство и любовь — довели его до погибели.

„Несмотря на набожность, въ которой его воспитывали, на ужасъ, внушаемый инквизиціей (это было при Филиппѣ II), рано предался онъ преступнымъ изысканіямъ: тайно бесѣдовалъ съ учеными Жидами, рылся въ кабалистическихъ книгахъ, долго и безуспѣшно; наконецъ, край завѣсы началъ передъ нимъ приподыматься.

„Тутъ увидѣлъ онъ въ первый разъ Донну Марію, прелестную Марію, и позабылъ свои гаданія, чтобы покориться очарованію ея взоровъ. Она замѣтила любовь его и сначала казалась благосклонною, но мало по малу стала холоднѣе и холоднѣе. Антоніо былъ въ отчаяніи, и оно дошло до изступленія, когда онъ увѣрился, что

193

другой, а именно донъ Педро-де-ла-Савина владѣлъ ея сердцемъ. Съ бѣшенствомъ упрекалъ онъ Марію въ ея перемѣнѣ. Она отвѣчала однѣми шутками; онъ удалился, но не оставилъ надежды обладать ею.

„Онъ снова принялся за свои изысканія, испытывалъ всѣ порядки магическихъ словъ, испытывалъ всѣ чертежи волшебные, пріобщалъ къ показаніямъ ученыхъ собственныя свои догадки, и упрямство его, наконецъ, увѣнчалось несчастнымъ успѣхомъ. Однажды вечеромъ, одинъ въ своемъ покоѣ, онъ испытывалъ новую магическую фигуру. Работа приходила къ концу; онъ провелъ уже послѣднюю линію: напрасно!.... фигура была недѣйствительна. Сердце его кипѣло досадою. Съ горькою внутреннею усмѣшкою онъ увѣнчалъ фигуру безсмысленнымъ своенравнымъ знакомъ. Этого знака не доставало.... Антоніо поднялъ глаза.... Легкій прозрачный духъ стоялъ передъ нимъ, вперивъ на него тусклыя, но пронзительныя свои очи.

„Чего ты хочешь?“ сказалъ онъ ему голосомъ тихимъ и тонкимъ, но отъ котораго кровь застыла въ его сердцѣ и волосы встали у него дыбомъ. Антоніо колебался, но Марія предстала ему со всѣми своими прелестями, съ лицомъ привѣтливымъ, съ глазами полными любовію..... Онъ призвалъ всю смѣлость. „Хочу быть любимъ Маріею“, отвѣчалъ онъ голосомъ твердымъ.

— „Можешь, но съ условіемъ“.

Антоніо задумался. „Согласенъ!“ сказалъ онъ, наконецъ, „но для меня этого мало. Хочу любви Маріи, но хочу власти и знанія: тайна природы будетъ мнѣ открыта?“

— „Будетъ“ — отвѣчалъ духъ. „Слѣдуй за своею тѣнью“. Духъ исчезъ. Антоніо всталъ. Тѣнь его чернѣла у дверей. Двери отворились: тѣнь пошла, — Антоніо за нею.

„Антоніо шелъ, какъ безумный, повинуясь безмолвной своей путеводительницѣ. Она привела его въ глубокую уединенную долину и внезапно слилась съ ея мракомъ. Все было тихо, ничто не шевелилось.... Наконецъ, земля подъ нимъ вздрогнула.... Яркіе огни стали вылетать изъ нея одни за другими; вскорѣ наполнился ими воздухъ: они метались около Антонія, метались милліонами; но свѣтъ не разогналъ тьмы, его окружающей. Вдругъ пришли они въ порядокъ, и безчисленными правильными рядами окружили его на воздухѣ. „Готовъ ли ты?“ вопросилъ его голосъ, выходящій изъ-подъ земли. „Готовъ“, отвѣчалъ Антоніо.

194

„Огненная купель передъ нимъ возникла. За нею поднялся безобразный бѣсъ въ жреческомъ одѣяніи. По правую свою руку онъ увидѣлъ огромную вѣдьму, по лѣвую такого же демона.

„Какъ описать ужасный обрядъ, совершенный надъ Антоніемъ, эту уродливую насмѣшку надъ священнѣйшимъ изъ обрядовъ! Вѣдьма и демонъ занимали мѣсто кумы и кума, отрекаясь за неофита Антонія отъ Бога, добра и спасенія; адскій хохотъ раздавался по временамъ вмѣсто пѣнія; страшны были знакомыя слова спасенія, превращенныя въ заклятія гибели. Голова кружилась у Антонія; наконецъ, прежній свистъ раздался; все исчезло. Антоніо упалъ въ обморокъ, утро возвратило ему память, онъ взглянулъ на Божій міръ глазами Демона: такъ онъ постигнулъ тайну природы, ужасную, безполезную тайну; онъ чувствовалъ, что все ему вѣдомо и подвластно, и это чувство было адскимъ мученіемъ. Онъ старался заглушить его, думая о Маріи.

„Онъ увидѣлъ Марію. Глаза ея обращались къ нему съ любовію; шли дни, — и скорый бракъ долженъ былъ соединить ихъ навѣки.

„Лаская Марію, Антоніо не оставлялъ свои кабалистическія занятія; онъ трудился надъ составленіемъ талисмана, которымъ хотѣлъ укрѣпить свое владычество надъ жизнью и природой; онъ хотѣлъ подѣлиться съ Маріей выгодами, за которыя заплатилъ душевнымъ спасеніемъ, и вылилъ этотъ перстень, впослѣдствіи послужившій ему наказаніемъ, быть можетъ, легкимъ въ сравненіи съ его преступленіями.

„Антоніо подарилъ его Маріи; онъ ей открылъ тайную его силу. „Отнынѣ нахожусь я въ совершенномъ твоемъ подданствѣ“, сказалъ онъ ей: „какъ все земное, я самъ подвластенъ этому перстню; не употребляй во зло моей довѣренности; люби, о люби меня, моя Марія.“

„Напрасно. На другой же день онъ нашелъ ее сидящею рядомъ съ его соперникомъ. На рукѣ его былъ магическій перстень. „Что, проклятый чернокнижникъ“, закричалъ Донъ-Педро, увидя входящаго Антонія: „ты хотѣлъ разлучить меня съ Маріей, но попалъ въ собственныя сѣти. Вонъ отсюда! жди меня въ передней!“

„Антоніо долженъ былъ повиноваться. Какимъ униженіямъ подвергнулъ его Донъ-Педро! Онъ исполнялъ у него самыя тяжелыя рабскія службы. Марія стала супругою его повелителя. Одно горестное утѣшеніе оставалось Антонію: видѣть Марію, которую

195

любилъ, несмотря на ужасную ея измѣну. Донъ-Педро это замѣтилъ: „Ты слишкомъ заглядываешься на жену мою“, сказалъ онъ. „Присутствіе твое мнѣ надоѣло: я тебя отпускаю“. Удаляясь, Антоніо остановился у порога, чтобы еще разъ взглянуть на Марію. „Ты еще здѣсь?“ закричалъ Донъ-Педро: „ступай, ступай, не останавливайся!“

„Роковыя слова! Антоніо пошелъ, но не могъ уже остановиться; двадцать разъ въ продолженіе ста пятидесяти лѣтъ обошелъ онъ землю. Грудь его давила усталость; голодъ грызъ его внутренности: Антоніо призывалъ смерть, но она была глуха къ его моленіямъ; Антоніо не умиралъ, и ноги его все шагали. „Постой!“ закричалъ ему, наконецъ, какой-то голосъ. Антоніо остановился, къ нему подошелъ молодой путешественникъ. „Куда ведетъ эта дорога?“ спросилъ онъ его, указывая направо рукой, на которой Антоніо увидѣлъ свой перстень. „Туда-то.....“ отвѣчалъ Антоніо. „Благодарю“, сказалъ учтиво путешественникъ и остановилъ его. Антоніо отдыхалъ отъ полуторавѣкового похода, но скоро замѣтилъ, что положеніе его не было лучше прежняго: онъ не могъ ступить съ мѣста, на которомъ остановился. Вяла трава, обнажались деревья, стыли воды, зимніе снѣга падали на его голову, морозы сжимали воздухъ, — Антоніо стоялъ неподвижно. Природа оживлялась, у ногъ его таялъ снѣгъ, цвѣли луга, жаркое солнце палило его темя.... Онъ стоялъ, мучился адскою жаждою, и смерть не прерывала его мученія. Пятьдесятъ лѣтъ провелъ онъ такимъ образомъ. Случай освобождалъ его отъ одной казни, чтобы подвергнуть другой, тягчайшей. Наконецъ....“

Здѣсь прерывалась рукопись. Всего страннѣе было сходство нѣкоторыхъ ея подробностей съ народными слухами объ Опальскомъ. Дубровинъ нисколько не вѣрилъ колдовству. Онъ терялся въ догадкахъ. „Какъ я глупъ“, подумалъ онъ напослѣдокъ: „это переводъ какой-нибудь изъ этихъ модныхъ повѣстей, въ которыхъ чепуху выдаютъ за геніальное своенравіе“.

Онъ остался при этой мысли; прошло нѣсколько мѣсяцевъ. Наконецъ, Опальскій, являвшійся ежедневно къ Дубровину, не пріѣхалъ въ обыкновенное свое время. Дубровинъ послалъ его провѣдать. Опальскій былъ очень боленъ.

Дубровинъ готовился ѣхать къ своему благодѣтелю, но въ ту же минуту остановилась у крыльца его повозка.

„Марья Петровна, вы ли это?“ вскричала Александра Павловна, обнимая вошедшую довольно пожилую женщину. „Какими судьбами?“

196

— „Ѣду въ Москву, моя милая, и, хотя ты 70 верстъ въ сторонѣ, заѣхала съ тобой повидаться. Вотъ тебѣ дочь моя, Дашенька,“ прибавила она, указывая на пригожую дѣвицу, вошедшую вмѣстѣ съ нею. „Не узнаешь? ты оставила ее почти ребенкомъ. Здравствуйте, Владиміръ Ивановичъ, привелъ Богъ еще разъ увидѣться!“

Марья Петровна была давняя дорогая пріятельница Дубровиныхъ. Хозяева и гости сѣли. Стали вспоминать старину; мало по малу дошли и до настоящаго. „Какой у васъ прекрасный домъ“, сказала Марья Петровна, „вы живете господами“. — „Слава Богу!“ отвѣчала Александра Павловна, „а чуть было не пошли по міру. Спасибо этому доброму Опальскому“. — „И моему перстню“, прибавилъ Владиміръ Ивановичъ. — „Какому Опальскому? какому перстню? вскричала Марья Петровна. Я знала одного Опальскаго: помню и перстень.... Да нельзя ли мнѣ его видѣть?“

Дубровинъ подалъ ей перстень. „Тотъ самый“, продолжала Марья Петровна: „перстень этотъ мой, я потеряла его назадъ тому лѣтъ восемь.... О, этотъ перстень напоминаетъ мнѣ много проказъ! Да что за чудеса были съ вами?“ Дубровинъ глядѣлъ на нее съ удивленіемъ, но передалъ ей свою повѣсть въ томъ видѣ, въ какомъ мы представляемъ ее и нашимъ читателямъ. Марья Петровна помирала со смѣху.

Все объяснилось. Марья Петровна была Донна Марія, а самъ Опальскій, превращенный изъ Антона въ Антоніо, страдальцемъ таинственной повѣсти. Вотъ какъ было дѣло: полкъ, въ которомъ служилъ Опальскій, стоялъ нѣкогда въ ихъ околоткѣ. Марья Петровна была то время молодой прекрасной дѣвицей. Опальскій, который тогда уже былъ нѣсколько слабъ головою, увидѣлъ ее въ первый разъ на святкахъ одѣтою Испанкой, влюбился въ нее и даже начиналъ ей нравиться, когда она замѣтила, что мысли его были не совершенно здравы: разговоръ о таинствахъ природы, сочиненія Эккартсгаузена навели Опальскаго на предметъ его помѣшательства, котораго до той поры не подозрѣвали самые его товарищи. Это открытіе было для него пагубно. Всеобщія шутки развили несчастную наклонность его воображенія; но онъ совершенно лишился ума, когда замѣтилъ, что Марья Петровна благосклонно слушаетъ одного изъ его сослуживцевъ, Петра Ивановича Савина (Донъ-Педро-де-ла-Савина), за котораго она и вышла потомъ замужъ. Онъ рѣшительно предался магіи. Офицеры и нѣкоторые изъ сосѣдственныхъ дворянъ выдумали непростительную шутку, описанную въ

197

рукописи: дворовый мальчикъ явился духомъ, Опальскій до извѣстнаго мѣста въ самомъ дѣлѣ слѣдовалъ за своею тѣнью. На это употребили очень простой способъ: сзади его несли фонарь. Марья Петровна въ то время была довольно вѣтрена и рада случаю посмѣяться. Она согласилась притвориться въ него влюбленною. Онъ подарилъ ей свой таинственный перстень; посредствомъ его разнымъ образомъ издѣвались надъ бѣднымъ чародѣемъ: то посылали его верстъ за двадцать пѣшкомъ съ какимъ-нибудь порученьемъ, то заставляли простоять цѣлый день на морозѣ; всего разсказывать не нужно: читатель догадается, какъ онъ пересоздалъ всѣ эти случаи своимъ воображеніемъ, и какъ тяжелыя минуты казались ему годами. Наконецъ, Марья Петровна надъ нимъ сжалилась, приказала ему выйти въ отставку, ѣхать въ деревню и въ ней жить какъ можно уединеннѣе.

„Возьмите же вашъ перстень“, сказалъ Дубровинъ: „съ чужаго коня и среди грязи долой“. — „И, батюшка, что мнѣ въ немъ?“ отвѣчала Марья Петровна. — „Не шутите имъ“, прервала Александра Павловна, „онъ принесъ намъ много счастья: можетъ быть, и съ вами будетъ то же.“ — „Я колдовству не вѣрю, моя милая, а ежели уже на то пошло, отдайте его Дашенькѣ: ея бѣдѣ одно чудо поможетъ.“

Дубровины знали, въ чемъ было дѣло: Дашенька была влюблена въ одного молодого человѣка, тоже страстно въ нее влюбленнаго, но Дашенька была небогатая дворяночка, а родные его не хотѣли слышать объ этой свадьбѣ; оба равно тосковали, а дѣлать было нечего.

Тутъ прискакалъ посланный отъ Опальскаго и сказалъ Дубровину, что его баринъ желаетъ какъ можно скорѣе его видѣть. „Каковъ Антонъ Исаичъ? спросилъ Дубровинъ. — „Слава Богу“, отвѣчалъ слуга: „вчера вечеромъ и даже сегодня утромъ было очень дурно, но теперь онъ здоровъ и спокоенъ.“

Дубровинъ оставилъ своихъ гостей и поѣхалъ къ Опальскому. Онъ нашелъ его лежащаго въ постели. Лицо его выражало страданіе, но взоръ былъ ясенъ. Онъ съ чувствомъ пожалъ руку Дубровина: „Любезный Дубровинъ“, сказалъ онъ ему, „кончина моя приближается: мнѣ предвѣщаетъ ее внезапная ясность моихъ мыслей. Отъ какого ужаснаго сна я проснулся!.... Вы вѣрно замѣтили разстройство моего воображенія.... Благодарю васъ: вы не употребили его во зло, какъ другіе, — вы утѣшили вашею дружбою бѣднаго безумца!...“

198

Онъ остановился, и замѣтно было, что долгая рѣчь его утомила. „Преступленія мои велики“, продолжалъ онъ послѣ долгаго молчанія. „Такъ! хотя воображеніе мое было разстроено, я вѣдалъ, что я дѣлаю: я знаю, что я продалъ вѣчное блаженство за временное..... Но и мечтательныя страданія мои были велики! Ихъ возложитъ на вѣсы свои Богъ милосердый и праведный“.

Вошелъ священникъ, за которымъ было послано въ то же время, какъ и за Дубровинымъ. Дубровинъ оставилъ его наединѣ съ Опальскимъ.

„Онъ скончался“, сказалъ священникъ, выходя изъ комнаты, „но успѣлъ совершить обязанности христіанина. Господи, пріими духъ его съ миромъ!“

Опальскій умеръ. По истеченіи законнаго срока, пересмотрѣли его бумаги и нашли завѣщаніе. Не имѣя наслѣдниковъ, онъ отдалъ имѣніе свое Дубровину, то называя его по имени, то означая его владѣтелемъ такого-то перстня; словомъ, завѣщаніе было написано такимъ образомъ, что Дубровинъ и владѣтель перстня могли имѣть безконечную тяжбу.

Дубровины и Дашенька, тогдашняя владѣтельница перстня, между собою не ссорились и раздѣлили поровну неожиданное богатство. — Дашенька вышла замужъ по выбору сердца и поселилась въ сосѣдствѣ Дубровиныхъ. Оба семейства не забываютъ Опальскаго, ежегодно совершаютъ по немъ панихиду и молятъ Бога помиловать душу ихъ благодѣтеля.

_______