Въ садахъ Элизія, у водъ счастливой Леты,
Гдѣ благоденствуютъ отжившіе поэты,
О Душенькинъ поэтъ, прими мои стихи!
Никакъ въ писатели попалъ я за грѣхи,
5 И, надоѣвъ живымъ посланьями своими,
Несчастнымъ мертвецамъ скучать рѣшаюсь ими.
Нѣтъ нужды до того! Хочу въ досужный часъ
Съ тобой поговорить про русскій нашъ Парнасъ,
Съ тобой, поэтъ живой, затѣйливый и нѣжный,
10 Всегда плѣнительный, хоть нѣсколько небрежный,
Чертамъ замѣтнѣйшимъ лукавой остроты
Дающій милый видъ сердечной простоты,
И часто наготу рисуя намъ безчинно,
Почти безстыднымъ быть умѣющій невинно
15 Не хладной шалостью, но сердцемъ внушена,
Веселость ясная въ стихахъ твоихъ видна;
Мечты игривыя тобою были пѣты.
Въ печаль влюбились мы. Новѣйшіе поэты
Не улыбаются въ твореніяхъ своихъ,
20 И какъ-то въ мірѣ семъ все очень не по нихъ.
Ну что-жъ? поклонъ, да вонъ! Увы, не въ этомъ дѣло:
Ни жить имъ, ни писать еще не надоѣло,
И правду безъ затѣй сказать тебѣ пора:
Пристала къ Музамъ ихъ Нѣмецкихъ Музъ хандра.
25 Жуковскій виноватъ: онъ первый между нами
Вошелъ въ содружество съ Германскими пѣвцами
И сталъ передавать, забывши Божій страхъ,
Жизнехуленья ихъ въ плѣнительныхъ стихахъ.
Прости ему Господь! — Но что же? всѣ мараки
30 Ударились потомъ въ задумчивыя враки,
У всѣхъ уныніемъ одѣлося чело,
Душа увянула и сердце отцвѣло.
Какъ терпитъ публика безуміе такое? —
Ты спросишь. — Публикѣ наскучило простое;
63
35 Мудреное теперь любезно для нее:
У вѣка хилаго испортилось чутье.
Ты въ лучшемъ вѣкѣ жилъ. Не столько просвѣщенный,
Являлъ онъ бодрый умъ и вкусъ неразвращенный:
Вѣнцы свои дарилъ, безъ вычуръ толковитъ,
40 Онъ только истиннымъ любимцамъ Аонидъ.
Но нѣтъ явленія безъ творческой причины:
Сей благодатный вѣкъ былъ вѣкъ Екатерины;
Она любила Музъ, и ты-ли позабылъ,
Кто Душеньку твою всѣхъ прежде оцѣнилъ?
45 Я думаю, въ садахъ, гдѣ свѣтъ безсмертья блещетъ,
Понынѣ тѣнь твоя отъ радости трепещетъ,
Воспоминая день, сей день, когда пѣвца,
Еще за милый трудъ не ждавшаго вѣнца,
Она, друзья ея, условясь потаенно,
50 Такъ лестно приняли, ему поперемѣнно
Страницы Душеньки читая наизусть.
Сердца завистниковъ стѣснила злая грусть,
И на другой же день разспросы о поэтѣ
И похвалы ему жужжали въ модномъ свѣтѣ.
55 Кто вкуса божествомъ теперь служилъ бы намъ?
Кто въ наши времена, и прозѣ и стихамъ
Провозглашая судъ разборчивый и правой,
Завѣдывать бы могъ Парнасскою управой?
О, добрый нашъ народъ имѣетъ для того
60 Особенныхъ судей, которые его,
Въ листахъ условленныхъ и въ цѣну приведенныхъ,
Снабжаютъ мнѣніемъ о книгахъ современныхъ!
Даруетъ между насъ и славу и позоръ
Торговой логики смышленый приговоръ.
65 О нашихъ судіяхъ не смѣю молвить слова;
Но слушай, какъ честятъ они одинъ другого:
Товарищъ каждаго глупецъ, невѣжда, враль;
Повѣрить надо имъ, хотя повѣрить жаль.
Какъ быть писателю? Въ пустынѣ благодатной,
70 Забывши модный свѣтъ, забывши свѣтъ печатной,
64
Какъ ты, философъ мой, таиться безъ грѣха,
Избрать въ совѣтники кота и пѣтуха
И, въ тишинѣ трудясь для собственнаго чувства,
Въ искусствѣ находить возмездіе искусства!
75 Такъ, вѣку вопреки, въ сей самый вѣкъ у насъ
Сладкопоющихъ лиръ порою слышенъ гласъ,
Благоуханный дымъ отъ жертвы безкорыстной!
Такъ нѣжный Батюшковъ, Жуковскій живописной,
Неподражаемый и цѣлую орду
80 Злыхъ подражателей родившій на бѣду;
Такъ Пушкинъ молодой, сей вѣтреникъ блестящій,
Все подъ перомъ своимъ шутя животворящій
(Тебѣ, я думаю, знакомъ довольно онъ:
Недавно отъ него товарищъ твой Назонъ
85 Посланье получилъ), любимцы вдохновенья
Не могутъ побѣдить сердечнаго влеченья
И между насъ поютъ, какъ нѣкогда Орфей
Между мохнатыхъ пѣлъ, по вѣрѣ старыхъ дней.
Безсмертіе въ вѣкахъ имъ будетъ воздаяньемъ!
90 А я, владѣющій убогимъ дарованьемъ,
Но рвеніемъ горя полезнымъ быть и имъ,
Я правды красоту даю стихамъ моимъ,
Желаю доказать людскихъ суетъ ничтожность
И хладной мудрости высокую возможность.
95 Что мыслю, то пишу. Когда-то веселѣй
Я славилъ на зарѣ своихъ цвѣтущихъ дней
Законы сладкіе любви и наслажденья:
Другія времена — другія упражненья;
Теперь зрѣлѣй мой умъ, черствѣй душа моя,
100 Опять, когда умру, повеселѣю я;
Тогда безпечныхъ Музъ безпечнаго питомца
Прими, философъ мой, какъ стараго знакомца.