62
XXXV.
——
Я вижу, любезный другъ, что съ тобою нужна логика и діалектика самая тонкая, и для того боюсь, чтобъ ты не прицѣпился снова къ моимъ словамъ. Ты мнѣ упрекаешь лѣностью! Ты, который лежишь отъ утра до ночи или дѣлаешь одно только, что тебѣ пріятно, ты, которому желудокъ дороже и самой славы, ты, который пишешь къ другу своему одни отвѣты лаконическіе на длинныя его письма, однимъ словомъ, ты,
63
Гнѣдичь, — между тѣмъ какъ я, несчастный (ни слова не хочу прибавить), между тѣмъ какъ я сижу одинъ въ четырехъ стѣнахъ, въ самомъ скучномъ уединеніи, въ такой тишинѣ, что каждое біеніе маятника карманныхъ часовъ повторяется ясно и звучно въ моемъ услышаніи, между тѣмъ какъ и надежды не имѣю отсюда выѣхать! Нѣтъ, лучше пожелай мнѣ той твердости духа, которой я часто не имѣю, будучи (вина боговъ!) чувствителенъ къ огорченіямъ, а радостей, клянусь тебѣ небомъ, давно не знаю. Вотъ мое положеніе. Я люблю тебя, а кого люблю, того не огорчаю дальнымъ и безплоднымъ разсказомъ, да и къ чему тебѣ плакать? У тебя и безъ того болятъ глаза, и на мои длинныя рѣсницы часто, очень часто навертываются слезы, которыя никто, кромѣ Бога, не видитъ.
Что мнѣ дѣлать? Что начать? Я хочу отписать снова къ Оленину; онъ мнѣ пусть откажетъ; его отказъ легче снести, нежели другаго, оттого что я его люблю, оттого что ему многимъ, очень многимъ одолженъ! И еще разъ, и въ послѣдній, буду проситься въ чужіе края. На это у меня сто причинъ. А у васъ въ Питерѣ служить не намѣренъ. И на это есть миліонъ причинъ сильныхъ, важныхъ.
Повѣришь ли? Я здѣсь живу 4 мѣсяца, и въ эти четыре мѣсяца почти никуда не выѣзжалъ. Отчего? Я вздумалъ, что мнѣ надобно писать въ прозѣ, если я хочу быть полезенъ по службѣ, и давай писать — и написалъ груды, и еще бы писалъ, несчастный! И я могъ думать, что у насъ дарованіе безъ интригъ, безъ ползанья, безъ какой-то разсчетливости можетъ быть полезно! И я могъ еще дѣлать на воздухѣ за̀мки и ловить дымъ! Нынѣ, бросивъ все, я читаю Монтаня, который иныхъ учитъ жить, а другихъ ждать смерти. А
64
ты мнѣ совѣтуешь переводить Тасса — въ этомъ состояніи? Я не знаю, но и этотъ Тассъ меня огорчаетъ. Послушаемъ Лагарпа, въ похвальномъ его словѣ Колардо: «Son âme (l’âme de Colardeau) semblait se ranimer un moment pour la gloire et la reconnaissance, mais ce dernier rayon allait bientôt s’éteindre dans la tombe.... Il avait traduit quelques chants du Tasse. Y avait-il une fatalité attachée à ce nom?» Я знаю цѣну твоимъ похваламъ и знаю то, что дружба не можетъ тебя ослѣпить до того, чтобъ хвалить дурное. Но знаю и то, что мой Тазъ или Тассъ не такъ хорошъ, какъ думаешь. Но если онъ и хорошъ, то какая мнѣ отъ него польза? Лучше ли пойдутъ мои дѣла (о которыхъ мнѣ не только говорить, но и слышать гадко), болѣе или менѣе я буду счастливъ? Или мы живемъ въ вѣкѣ Людовика, въ которомъ для славы можно было претерпѣть несчастіе, можно было страдать и забывать свое страданіе?
Къ несчастію, я не враль и не геній и для того прошу тебя оставить моего Тасса въ покоѣ, котораго я вѣрно бы сжегъ, еслибъ зналъ, что у меня одного онъ находится. Впрочемъ, я радъ, что тебѣ понравились мои стихи въ Вѣстникѣ. Они давно были написаны: это очень видно.
Сказать ли тебѣ анекдотъ? Ник. Наз. Муравьевъ, человѣкъ очень честный, и про котораго я вѣрно не скажу ничего худаго, ибо онъ этого не стоитъ, наконецъ, Николай Назарьевичъ, негодуя на меня за то, что я не хотѣлъ ничего писать въ канцеляріи (мнѣ было 17 лѣтъ), сказалъ это покойному Михаилу Никитичу, а чтобъ подтвердить на дѣлѣ слова свои и доказать, что я лѣнивецъ, принесъ ему мое посланіе къ тебѣ, у котораго были въ заглавіи стихи изъ Парни всѣмъ извѣстные:
65
Le ciel, qui voulait mon bonheur,
Avait mis au fond de mon cœur
La paresse et l’insouciance — и проч.
Что сдѣлалъ Михаилъ Никитичъ? Засмѣялся и оставилъ стихи у себя. Quid rides? Fabula de te narratur! Вотъ и твоя исторія. И впрямь, что значитъ моя лѣнь? лѣнь человѣка, который цѣлыя ночи просиживаетъ за книгами, пишетъ, читаетъ или разсуждаетъ! Нѣтъ, говорилъ Мирабо, а Мирабо зналъ, что говорилъ, — еслибъ я строилъ мельницы, пивоварни, продавалъ, обманывалъ и исповѣдывалъ, то вѣрно бъ прослылъ честнымъ и притомъ дѣятельнымъ человѣкомъ. Не думай, чтобъ я Мирабо слова взялъ за правило: я его читалъ назадъ тому два года и привожу изъ памяти. Впрочемъ, у меня покои довольно теплы, для общества есть три собаки, аппетитъ изрядный и на мѣсто термометра серебряный рубль, который остался отъ шведскаго похода: съ этимъ не умрешь съ голоду, а если сойдешь съ ума, то это бездѣлка! Ахъ, обстоятельства, обстоятельства, вы дѣлаете великихъ людей!
Но я не хочу походить на старую даму, а ты не докторъ, слѣдственно, и полно говорить о себѣ. Львова вышла замужъ за Львова. Я этого все не понимаю! Леонидъ ко мнѣ пишетъ очень забавно, а объ этомъ ни слова. Да помилуй, у Ѳедора Петровича 10 человѣкъ дѣтей! Чудеса! Мое письмо очень скучно, затѣмъ-то я прилагаю у сего письмо князя Вяземскаго, которое тебя вѣрно насмѣшитъ. Но пришли его обратно, ибо оно мнѣ нужно. О Жуковскомъ ничего не знаю. Я съ нимъ жилъ три недѣли у Карамзина и на другой или третій день уѣхалъ въ деревню. Онъ въ Бѣлевѣ, вѣрно боленъ или пишетъ. Пришли что-нибудь въ Вѣстникъ, а къ нему писать буду. Да еще тебѣ упрекъ. Миръ праху Беницкаго!
66
Былъ уменъ, да умеръ! А тебѣ не стыдно ли не написать ни строчки въ его похвалу, не стихами, а прозою? Зачѣмъ не извѣстить людей, что жилъ нѣкто Беницкій и написалъ На другой день? Зачѣмъ не помѣстить это біографическое извѣстіе не въ журналъ фабриканта Измайлова, а въ Вѣстникъ? Пробудись, Брутъ! Что такое намаралъ еще Шихматовъ? Я читалъ Каченовскаго рецензію въ журналѣ, а его поэмы не видалъ, да и видѣть не хочу. Попроси Измайлова, чтобъ онъ мнѣ прислалъ Цвѣтникъ: я его не получалъ съ апрѣля или мая, а онъ хорошъ для деревни. Пришли, сжалься, какихъ-нибудь книгъ и еще бумаги почтовой, рублей на пять: писать не на чемъ. Прощай.
Что я за писатель писемъ! И что писать къ Баранову, и какая тутъ политика? Охъ, вы люди! Или у меня ни ума, ни разсудка нѣтъ, а вы перемудрили, ученые! Чѣмъ ты занятъ? Переводишь ли Гомера? А я его нынѣ перечитываю и завидую тебѣ, завидую тому, что у тебя есть вѣчная пища! Бога ради пиши поболѣе объ Иванѣ Матвѣевичѣ, что онъ дѣлаетъ, и какъ? Я этого человѣка люблю, потому что онъ, кажется, меня любитъ. Вяземскаго письмо очень забавно. Не правда ли? Поклонись Полозову и скажи ему отъ меня: Богъ съ вами! Поклонись Самариной: я душой свѣтлѣю, когда ее вспоминаю. А Ниловы неблагодарные. Не видишь ли Петина? Вотъ добрый другъ!