Воистинну, по пророку, вся суета суете, и все суетие*. От нужных не заповедано промышлять, но излишняя отсекать.
221
Аще о внешнем всегда будем пещися, а о души когда будем промышлять? Тогда, егда умрем? Мертвый не делает, мертвому тайны не открываются. Когда от века слышать, еже бы мертвый что доброе сотворил? Токмо видим воню от гроба злосмрадну исходящу и червьми тело растлеваемо, понявою повиваемо и землею покрываемо. Увы, красный уныл и ясен померк! Где благолепие лица, где светлейши очи, где юность и зрак наш? Все исше, яко цвет, яко трава подсечена бысть. Воистинну, вся увяди смерть. Уже к тому не печется о суетной многострастной плоти. Где ныне род и друзи? Се бо разлу[ча]емся. Воистинну, суета человеческая*.
Ну, Марковна, али не так говорю? Ей, так. Чего для печесься о излишних и о плотских скорбишь? Глаголете ми: «не знаем-де как до конца доживать». Имеющу пищу и одежду, сим довольни будем*, а [о] прочих возложим на бога. Али бог забыл нас? Ни, ни. «Аще и забудет мати не помиловати рожения своего, но аз не забуду»*, — рече господь, — «Не пять ли птиц ценится единому пенязю, и ни едина от них падет без воли отца моего. Вас же и власы главныя вси изочтены суть. Не убойтеся, убо мнозех птиц лутше есте вы»*. Имеши ли речению сему веры? Поверь, не ложно. Рече господь: «небо и земля мимо идут, а словеса моя не имут прейти»*. Разве неверен и невежда не имет сему веры! Аз верую богу моему, ему же и служю всею совестию от чиста сердца, яко будет, так и есть, еже рече господь. А егда обнажихся во имя его пресвятое и от труда повалился в темнице, молитву говорю лежа, псалом: «внуши, боже, молитву мою и не презри моления моего»*, и прочая. Егда доидох речи «умякнуша словеса их паче елея, и та суть стрелы»*, примрачило ум мой о том месте. И речено ми, надо мною, от образа: «возверзи на господа печаль свою, и той тя препитает, не даст в век молвы праведнику». И вскочил и поклонихся господеви. А сам говорю: «ты же, боже, низведеши их в студенец истления»*, и прочая. Потому и рубашку с себя скинул и поверг неимущим. Наг оттоле и доныне, — уже три года будет, — да бог питает мя и согревает, и вся благая подает ми изобильно.
222
Слава о всех сих творцу и содетелю всех Христу-богу, и богородице-свету со бесплотными и со всеми святыми!
И ты, Марковна, положися всею крепостию душевною на Христа и богоматерь: она, надежда наша, не оставит нас погружатися в неверствии и бури. Вем до конца, яко попреизлиха о нас печется она и промышляет все, упование наше, и покрывает нас кровом крылу своею и от враг огражает же. Надолго ли бы ми жили, аще бы не она защищала? Ведайте, каково диявол на нас огнено дышет со угодники своими, — в Даурах и повсюду — живых поглотити ищет! Да бог не выдаст, уповаю на нь крепко. Помните, зверь даурский* всяко распопу беднова, еже есть меня, протопопа, умышлял погубить, а не явно ли божия милость? На Москве в руки мне бог его выдал, — растеняся, лежит предо мною, что мертвой! Помнишь, жена, как он мне говорит: «ты волен, и со мною что хощешь, то и сотворишь!» А я постриг его и посхимил по воли божии и по докуки своей к нему, свету. Помнишь ли, в Даурах казаком на поезде говорил и в Енесейске Ржевскому*, и везде по городом: «мне, — реку, — Пашкова постричь надобно!» Да бог мне тово и дал. А то вы и не ведаете, как о том докучал богу.
А нынешнюю зиму потерпите только маленько: силен бог, уже собак тех, перепутав огненным ужем, отдаст нам в руки. Тогда умей спасать их. А что им попущено от нас умерщвлять, и то добро так. По господню речению сбывается: «и умертвят от вас, и будите ненавидими всеми имени моего ради, и влас главы вашея не погибнет. В терпении вашем стяжите душа ваша»*. Ну, да полно тово.
Спаси бог, Афанасьюшко Аввакумович, голубчик мой! Утешил ты меня! Сказывал воевода здешней, похваляя тебе, были-де у него вы, и он-де спросил тебя: «как-де ты, Афанасей, персты слагаешь?» И ты-де показал ему, воеводе: «вот-де, я слагаю». А он-де тебе молвил: «уже-де где отец и мати, там же будешь!» И ты-де супротив рек: «силен-де бог, не боюся!»
223
Воистинну, господь силен, не боюся никого! Упование нам на него, владыку. Яко лев рычи, живучи, обличая их многообразную прелесть.
А учителя твоего, Григорья*, что не слышать? Жив ли он, беднинькой? А девок тех, свет, учи, Марью да Окулину*, а сам у братей учися. Не гнушайся их, что оне некогда смалодушничали, на висилицу Христа ради не пошли:* уш то моего ради согрешения попущено изнеможение. Что же делать? И Петр апостол некогда так сделал*, слез ради прощен бысть. А он так же богу кающихся прощает и припадающих к нему приемлет. Разговаривай братий: «не сетуйте-де о падении своем выше меры, — простит вас. Да и батюшко-де по воле божии вас прощает и разрешает, дает прощение в сий век и в будущий». Впредь не падайте, стойте; задняя забывающе, на предняя простирающеся, живите. Един бог без греха и без изврат, а человечество немощно, падает, яко глина, и востает, яко ангел. Се тому не работает греху, но присносущному богу Христу, сыну божию, свету, со отцем и со святым духом, ныне и присно и во веки веком.
Бог простит всех смалодушствующих и паки возвращайся на первое достояние! Аминь, аминь!