324
Воистину, по пророку, вся суета суете, и все суетие. О нужных заповедано промышлять, но излишняя отсекать. Аще о внешнем всегда будем пещися, а о души когда будем промышлять? Тогда, егда умрем? Мертвый не делает; мертвому тайны не открываются. Когда от века слышать, еже бы мертвый что доброе сотворил? Токмо видим воню от гроба злосмрадну исходящу и червьми тело растлеваемо, понявою повиваемо и землею покрываемо. Увы, красный уныл и ясен померк! Где благолепие лица? Где светлейши очи? Где юность и зрак наш? Все исше, яко цвет, яко трава подсечена бысть! Воистину вся увяди смерть. Уже к тому не печется о суетной многострастной плоти. Где ныне род и друзи? Се бо разлучаемся. Воистину суета человеческая.
Ну, Марковна, али не так говорю? Ей, так. Чего для печешься о излишних и о плотских скорбишь? Глаголете ми: не знаем-де как до конца доживать! Имеюще пищу и одежду, сим довольни будем, а о прочих возложим на бога. Али бог забыл нас? Ни, ни.
325
«Аще и забудет мати не помиловати рожения своего, но аз не забуду», рече господь. «Не пять ли птиц ценятся единому пенязю: и ни едина от них падет без воли отца моего. Вас же и власы главныя изочтены суть. Не убойтися убо, мнозех птиц лутше есте вы». Имеши ли речению сему веры? Поверь, — неложно. Рече господь: «небо и земля мимо идут, а словеса моя не имут прейти». Разве неверен и невежда не имет сему веры. Аз верую богу моему, ему же и служу всею совестию от чиста сердца, яко будет так и есть, еже рече господь. А егда обнажихся во имя его пресвятое и от труда повалился в темнице, молитву говорю лежа, псалом: «Внуши, боже, молитву мою и не презри моления моего», и прочая. Егда доидох речи: «умякнуша словеса их паче елея, и та суть стрелы», примрачило ум мой о том месте. И речено ми надо мною от образа: «возверзи на господа печаль свою, и той тя препитает, не даст в век молвы праведнику». И вскочил и поклонихся господеви. А сам говорю: «Ты же, боже, низведеши их в студенец истления», и прочая. Потому и рубашку с себя скинул и поверг неимущим. Наг оттоле и доныне, — уже три года будет, — да бог питает мя, и согревает, и вся благая подает ми изобильно. Слава о всех сих творцу и содетелю всех Христу и богу и богородице-свету со бесплотными и со всеми святыми!
326
И ты, Марковна, положися всею крепостию душевною на Христа и богоматерь: она, надежда наша, не оставит нас погружатися в неверствии и бури. Вем до конца, яко попреизлиха о нас печется она и промышляет, все упование наше, и покрывает нас кровом крылу своею и от враг огражает же. Надолго ли бы мы жили, аще бы не она защищала? Ведайте, каково диявол на нас огненно дышит со угодники своими, — в Даурах и повсюду, — живых проглатити ищет! Да бог не выдаст, — уповаю нань крепко. Помните, — зверь даурский всяко роспопу беднова, еже есть меня, протопопа, умышлял погубить: а не явно ли божия милость? На Москве в руки мне бог его выдал, — растеняся, лежит предо мною, что мертвой! Помнишь, жена, как он мне говорит: «ты волен и со мною что хощешь, то и сотворишь!» А я постриг его и посхимил по воле божия и по докуки своей к нему, свету. Помнишь ли, в Даурах казаком на поезде говорил, и в Енисейске Ржевскому, и везде по городам: мне, реку, Пашкова постричь надобно! Да бог мне тово и дал. А то вы не ведаете, как о том докучал богу.
А нынешнюю зиму потерпите только маленько: силен бог, — уже собак тех, перепутав огненным ужем, отдаст нам в руки. Тогда умей спасать их. А что им попущено от нас умерщвлять, и то добро так. По господню речению сбывается:
327
«и умертвят от вас, и будете ненавидимы всеми имени моего ради и власть главы вашея не погибнет. В терпении вашем стяжите душа ваша». Ну, да полно тово.
Спаси бог, Афанасьюшко Аввакумович, голубчик мой! — утешил ты меня. Сказывал воевода здешней, похваляя тебе: были-де у него вы и он-де спросил тебя: «как-де ты, Афанасей, персты слагаешь?» И ты-де показал ему, воеводе: «вот-де я слагаю». А он-де тебе молвил: «уже-де, где отец и мати, там же будешь!» И ты-де супротив рек: «силен-де бог, не боюся!»
Воистину, господь силен: не боюся никого! Упование нам на него — владыку. Яко лев рычи, живучи, обличая их многообразную прелесть.
А учителя твоего, Григорья, что не слышать? Жив ли он, беднинькой? А девок тех, свет, учи — Марию да Окулину; а сам у братей учися. Не гнушайся их, что оне некогда смалодушничали, на висилицу Христа ради не пошли: уж то моего ради согрешения попущено изнеможение. Что же делать? И Петр апостол некогда так сделал, слез ради прощен бысть. А он так же богу кающихся прощает и припадающих к нему приемлет. Разговаривай братии: не сетуйте-де о падении своем выше меры, — простит вас. Да и батюшко-де по воле божии вас прощает и разрешает, дает прощение в сий век и в будущий. Впредь не падайте, стойте;
328
задняя забывающе, на предняя простирающеся, живите. Един бог без греха и без изврат; а человечество немощно, падает, яко глина, и встает, яко ангел. Се тому не работает греху, но присносущному богу Христу, сыну божию, свету, со отцем и со святым духом, ныне, и присно, и во веки веком.
Бог простит всех смалодушствующих и паки возвращайся на первое достояние! Аминь, аминь!